noh cherkeskaПримеры проявления Нохчалла.

Рассказы из жизни, присланные посетителями нашего сайта.

ishkola 1Онлайн уроки по чеченскому языку

С квалифицированным репетитором

НОХЧАЛЛА.com: последние обновления

БУРЯ. ГЛАВА I

Исторический роман народного писателя Абузара Айдамирова
посвящен изображению жизни чеченского народа в начале XX века.
В центре повествования - абречество и борьба известного абрека
Зелимхана Харачойского за социальную справедливость
(1901-1913).
 
ГЛАВА I
 В КРЕПОСТИ ВЕДЕНО

Положение горцев до революции было
самое ужасное. Горцы находились почти
вне закона. Горцев считали только
разбойниками, и за убийства горца
почти не привлекали к ответственности.
За самое малейшее проявление протеста
целый аул подвергался экзекуции.

Г. К. Орджоникидзе
 
Не зря Ведено когда-то было избрано Шамилем столицей своего имамата, а позднее именно здесь командование царских войск разместило администрацию самой непокорной, мятежной части Чечни - Ичкерии.

Аул, хотя и находится в горах, расположен на широком ровном плато. С востока, запада и юга его окружают горы, покрытые дремучими лесами. В дни весеннего цветения кажется, будто на них кто-то накинул огромный зеленый каракуль с вьющимися локонами. Сотни родников, бьющие из скал, стекаясь в мелкие ручьи, собираются в ущелье Хулхулау и отсюда, перепрыгивая через валуны, пенясь, разбиваясь в миллионы жемчужных брызг, буравя тесные берега, словно необъезженные кони, устремляются
на запад, на Чеченскую равнину.
 


Эти древние густые леса, студеные родники и не тающие снежные шапки на вершинах гор даже в летний зной поддерживают здесь приятный, прозрачный, здоровый воздух, а вода в родниках и речушках столь чиста, что переливается глубокой небесной синевой.

Кроме сказочной красоты, место это имеет и огромное стратегическое значение. Отсюда расходятся четыре дороги, которые, каждая в своем направлении, являются единственными: к северу в глубь Ичкерии, на юго-запад - в Чеберлой, на юго-восток - в Дагестан и на запад через ущелье Хулхулау – на Чеченскую равнину.

Недалеко от Ведено живут известные с древнейших времен знаменитые даргинские и джугуртинские оружейники, белгатойские кузнецы и плотники.

В горной Чечне очень мало пригодных к обработке земель, и потому горцы как зеницу ока берегут небольшие участки, отвоеванные ими у вековых лесов. На них не дают появиться даже маленькому кустику, с них тщательно собирают мельчайшие камешки. Их щедро удобряют навозом и перегноем, которые подвозят на арбах и санях, а ко многим участкам на горных террасах поднимают на собственном горбу. Здесь растут все фруктовые деревья, какие только есть в Чечне. Особенно много ореховых деревьев - в садах, на горных склонах. Но нет у ичкерийцев хлеба. Этого главного составляющего человеческого существования. Урожая со своих клочков земли и сена не хватает
им даже на несколько зимних месяцев. Из-за нехватки пастбищ количество скота строго ограничено. Раньше горцы продавали орудия труда и всевозможные изделия собственного изготовления. Но сейчас иссяк и этот источник дохода. Местные и равнинные
купцы везут сюда российские промышленные товары, которые дешевле и производительнее кустарных. Они оттеснили продукцию местных умельцев. Нищета, голод, бесправие и жестокость властей заставляют горцев периодически браться за оружие. Но недолог бывает век этих восстаний - их участников валяют в собственной крови. Переждав время и собравшись с силами, горцы вновь поднимаются против притеснителей, и снова их давит власть. За последние двадцать лет в Ичкерии не было крупного восстания. Теперь горцы поднимаются по одному и небольшими группами, чтобы мстить власть предержащим за жестокость и несправедливость. В одну из пятниц осени 1904 года по всем четырем дорогам в Ведено стекались люди. Из Дагестана через
Керкетский перевал Андийских гор, из северной Ичкерии через Центерой, из равнинных аулов через ущелье Хулхулау и через Пешхой-лам из аулов верхнего Аргуна. Пешком, верхом на лошадях и ослах, на телегах и арбах. По одному, небольшими группами,
мужчины и женщины. В Ведено сегодня - базар.

В потоке людей, поднимающихся через ущелье Хулхулау, выделялся худощавый мужчина лет сорока пяти, одетый в европейский костюм. В сером картузе, в серой же суконной куртке с большими карманами на груди и по бокам, и такого же цвета суконном галифе, в поношенных, но еще крепких сапогах и с почерневшим от времени фанерным чемоданом в руках.

По дороге добрые люди подсаживали его на арбу или подводу, но,
видя, с каким трудом несчастные животные тащат свою поклажу,
он, после непродолжительного отдыха, вежливо благодарил
хозяина, соскакивал на землю и продолжал путь пешком.

За одну-две версты до Ведено рядом с путником остановилась
арба, запряженная парой тощих волов. Старик, сидевший на арбе,
доброжелательно улыбнулся и жестом пригласил его подсесть.

- Не слишком ли тяжело будет волам, если и я взберусь на арбу?
- сказал путник, чуть запинаясь.

Старик удивленно посмотрел на него.

- Ты кто по нации?

- Чеченец.

- По одежде и речи ты не похож на чеченца.

- Я двадцать семь лет не был в Чечне. Старик на минуту
задумался.

- Выходит, ты из сосланных после подавления восстания
Алибека-Хаджи?

- Выходит так.

- Откуда же ты родом?

- С берегов Аксая. Из Гати-юрта.

Старик прикрикнул на волов, и они лениво поплелись вперед. На
арбе лежали два мешка с шерстью и небольшой кувшинчик с плотно
закрытым горлышком. Осы, летающие вокруг кувшинчика, указывали
на то, что в нем хранился мед. Дно арбы было устлано шкурой
буйвола и парой овчин. Старик вытер пот с лица и натруженной
шеи снятой с головы папахой и тяжело вздохнул.

- Да-а, много ужасов принес нам тот год. Чеченцы восстали,
когда уже не стало сил терпеть далее голод, нищету и
несправедливость властей. Но не только не получили свободу и
права, о которых мечтали, наоборот, все стало еще хуже. Сотни,
тысячи людей погибли в боях, сотни аулов превратили в пепел,
сотни семей сослали в Сибирь. Хватило бы погибших с одних
только наших Махкетов и близлежащих аулов. Много горцев
насильно переселили на равнину. Свободу нам, конечно же, не
дали, зато горло сдавили еще сильнее. Начинаем хрипеть, чуть
отпускают, а потом сдавливают снова. И жить не дают, и не
добивают. Эх, скинуть бы лет тридцать! Продал бы этих волов,
купил бы винтовку, патроны и подался бы к Зелимхану, чтобы
искать и уничтожать всех, кто служит этой подлой власти.

Путник уже много раз слышал это имя с того самого момента, как
вступил в Чечню. Говорили, что все злоключения харачойца
начались из-за девушки, которую взял в жены его брат. Родители
девушки отняли ее и вернули обратно в отчий дом. Между двумя
родами харачойцев возникла ссора. С обеих сторон было убито
по одному человеку. Власти арестовали Зелимхана, его отца,
двоюродных братьев и сослали их в Сибирь, а противная же
сторона осталась безнаказанной. После, вернув арестантов
обратно, устроили новый судебный процесс, но их снова
приговорили к различным срокам заключения. Совершив побег из
Грозненской тюрьмы, Зелимхан вот уже три года абречествовал.
Говорили также, что он держит в страхе всю местную власть.

За один день, проведенный в Грозном, путник узнал много нового
и о нынешней ситуации в Терской области. По слухам и по
сообщениям в печати, отношения между народами, живущими здесь,
были сложными. Это был результат произвола местных властей.
После войны лучшие чеченские земли были отданы в собственность
казачьим станицам, чеченским и русским офицерам, купцам,
чиновникам и духовным лицам. В результате нехватка земли
приняла самую жесткую форму. Во-вторых, чеченцам запрещалось
носить оружие, казакам же, наоборот, дозволялось. В-третьих,
здесь установили особое военно-колониальное управление,
направленное на угнетение коренных народов. Вдобавок ко всему,
с чеченцев взимали налоги, каких не было нигде в огромной
империи. Власть не только не стремилась сблизить живущие здесь
народы, вместо этого она ссорила их, подогревала страсти,
разжигая между ними вражду.

Из всего услышанного путник сделал вывод о том, что эти
взаимоотношения нисколько не улучшились за те двадцать семь
лет, которые он провел вне родины. Года два назад на базаре
в Шаами-юрте казаки попытались отнять оружие у чеченцев. В
возникшей стычке с обеих сторон погибли люди. В это же время
казаки станицы Карабулакской разграбили ингушское селение
Яндарка. А в прошлом году атаман Сунженского отдела под
предлогом поиска сбежавших из ссылки горцев разграбил Экажево.

- Убийством чиновников мы никак не улучшим свое трагическое
положение, только усугубим, - как бы самому себе сказал
путник.

- А что же делать?

- Надо менять власть. Вместо убитого чиновника появляется
другой. Более жестокий или глупый.

Хозяин арбы достал из кармана кисет с табаком и стал
заворачивать цигарку.

- Пытались не допустить сюда эту власть, а когда она все же
пришла и утвердилась, попытались скинуть ее. Когда из этого
ничего не вышло, попробовали заставить ее хоть чуть ослабить
сдавленное горло. Что из этого получилось, хорошо известно.
Этой зимой ичкерийские аулы восстали против назначенных
властью старост и непосильных поборов. Что же вышло? Из всех
аулов выборочно арестовали людей. Нет, у нас не осталось иного
пути, кроме как идти за Зелимханом.

На подступах к Ведено путников нагнал фаэтон, запряженный
парой крепких коней. На нем, в мягком сиденье восседал мужчина
преклонных лет с покрашенной хной седеющей бородой, полными
красными щеками и двойным подбородком. Поравнявшись с арбой,
он придержал коней.

- Ассалам алейкум, Тасуха.

- Ваалейкум салам, Бета.

- Что нового в нашем ауле? Все ли живы, все ли здоровы?

- Слава Аллаху, все хорошо. Сам-то как, не бедствуешь?

- Алхамдулиллах, слава Милосердному и Щедрому Аллаху! Хоть и
не усерден я в молитвах, как же Он добр ко мне! Я же не
слишком и гонюсь за мирскими благами, Тасуха, хотя многие
считают иначе. Молюсь в меру сил и знаний, раздаю милостыню,
как того требует Создатель. Словом, хочу предстать перед
Всевышним безгрешным и благочестивым мусульманином.

Тасуха глухо рассмеялся, поглаживая желтые от табачного дыма
усы.

- Правильно делаешь, Бета. Долго тебе придется бить лбом об
землю, чтобы замолить грехи, накопленные тобой на грабежах
бедняков, вдов и сирот. До Судного дня не управиться. Говорят,
в стародавние времена, еще до возникновения христианства и
ислама, когда людям, соответственно их ремеслу, раздавали
богов, одного бога не хватило. Тогда ворам и торговцам
определили единого бога, посчитав два эти ремесла
родственными.

Бета даже глазом не моргнул.

- Будет тебе, Тасуха, - махнул он рукой. - Просто вас бесит,
что я один в нашем ауле сыт. Более того, Тасуха. торговля
одобряется святыми книгами. Алай салат вассалам, да
благословит его Аллах и приветствует, наш пророк тоже был в
молодости купцом.

- Но он не обманывал бедняков, сдирая с них последнюю шкуру,
как это делаешь ты?

- Не знаю, да убережет нас Аллах от неуважительных слов в
отношении пророков и святых. Но во все времена не было и не
будет честного купца. Все стремятся надуть друг друга. А если
без шуток... Ладно, я покупаю у жителей здешних аулов разные
товары. На их покупку и вывоз уходит немало времени, сил и
денег. После этого я на несколько дней, а то и месяцев, уезжаю
реализовывать их, покинув родной очаг, свой аул и этот край.
Кто станет так трудиться, если не будет хоть небольшой
прибыли? Скажи, что бы ты стал делать с этими шерстью, шкурой
и овчинами, если бы я и подобные мне не стали бы их покупать?
Они сгнили бы без копейки пользы. Ты не поехал бы продавать
их ни в Грозный, ни в Кизляр, ни даже в Хасав-юрт. А если бы
и поехал, то тебя и на базар не пустили бы. Что говорить о
городах, когда нас стали гнать с базаров даже в собственных
аулах. Разве ты не слышал, что было в позапрошлом году на
базаре в Шаами-юрте. Будь поумнее, вам следовало бы носить нас
на руках. Мы делаем для вас доброе дело. Тасуха глубоко
вздохнул.

- Врагу я не пожелаю такого добра. С одной стороны власть
налогами давит, увеличивая их с каждым годом. Если по
какой-либо причине не выплатишь их в срок, приходит пристав
с солдатами и уводит всю живность, если таковая есть, а если
нет, то уносят утварь из хибар. А если соберешься свезти на
базар накопленное нечеловеческим трудом, не додав его голодным
детям, то и туда не пускают. Пользуясь нашим тяжелым
положением, ты и подобные тебе, словно пиявки, впились в наши
тела. Но ничего, Бета, наступит день, когда мы заставим вас
пожалеть об этом. Смотри, как бы Зелимхан не сделал с тобой
то же самое, что он сотворил с русскими купцами из Ведено.

- Ну, с этой стороны мне бояться нечего. Во-первых, я не так
богат, как Носов, во-вторых, Зелимхан - наш человек, чеченец,
вдобавок, его мать приходится мне дальней родственницей.
Словом, он мой племянник.

Сделав последнюю затяжку, Тасуха бросил окурок.

- Значит, если все это правда, тебе нужно было поспешить на
помощь зятю и его сыновьям, когда власть арестовала их.

- Ну-у, я не настолько влиятелен, чтобы вмешиваться в такие
серьезные дела. Я всего лишь жалкий раб божий.

Торговец слегка тряхнул вожжи и поскакал вперед.

- Какие только звери не притаились в этой жирной шкуре,-
произнес Тасуха, когда купец скрылся из вида. - Волк, свинья,
лиса, крыса, хорек. Они меняются в зависимости от ситуации.
Когда им выгодно, они жестоки, когда нужно - коварны, с
легкостью предают, а перед сильными пресмыкаются. Бета - мой
односельчанин. Моих лет. Во время восстания Алибека-Хаджи он
был тайным осведомителем князя Авалова. Доносил властям о
каждом шаге горцев в Махкетах, Хаттуни, Сельмен-Таузене и
Элистанжи. После этого несколько лет был старшиной в Махкетах.
Накопив денег на грабеже людей, начал купечествовать, но горцы
не давали ему спокойно жить в этих местах. Дважды сожгли дом,
поджигали хлеба и корма, угоняли скот. Поняв, что ему здесь
житья не будет, переехал в Шали.

Путник ничуть не удивился рассказу Тасухи. Когда-то его
собственный отец пошел по такому же пути.

Большая поляна позади Веденской крепости была занята базаром.
Здесь были бедно одетые чеченцы из окружных аулов и
облаченные, несмотря на зной, в овчины и бараньи папахи
андийцы, мелардойцы, цадахаройцы1. Среди них, изможденных,
придавленных нуждой и непосильным трудом, одеждой цветом лица
выделялись зажиточные чеченцы из равнинных аулов, мелкие
торговцы, служащие в крепости чеченские и русские офицеры,
солдаты, чиновники.

<I>1 Андийцы, мелардойцы, цадахаринцы - представители
дагестанских народностей.</I>

Перед стоящими и сидящими вдоль высокой крепостной стены
мужчинами и женщинами лежали ремесленные изделия - топоры,
косы, мотыги, серпы, сумки, сбруя. Изредка на вбитых в
каменную стену деревянных колышках висели бурки и украшенные
цветным орнаментом пестрые войлочные ковры.

В отдельном ряду стояли продавцы зерна. У дагестанцев,
торгующих медной и глиняной посудой, был свой ряд. В стороне,
к плетеным заборам аульчан были привязаны лошади, быки,
коровы, буйволы с впалыми от голода боками. Чуть в стороне,
под старыми ореховыми деревьями, висели мясные туши и курдюки,
там же стояли женщины, торгующие разлитыми и разложенными в
глиняную посуду маслом, медом, льном, творогом, сыром. Тасуха
остановил арбу рядом с торговцами овчин, шкур и шерсти.

Путник сошел с арбы, поставил чемодан на землю и, взяв его за
руку, сердечно поблагодарил Тасуху. Потом он снял с головы
картуз, достал из кармана носовой платок, вытер пот с лысеющей
головы и оглянулся вокруг. Сразу же бросился в глаза большой
дом из обожженного кирпича, возвышающийся над базарной
площадью. На большой синей доске, прибитой поверх широкой
двери и двух окон, большими черными буквами было выведено:
"Товары купца Носова". Двадцать семь лет назад, когда путник
покидал эти места, ни этого дома, ни магазина, ни даже самого
базара здесь не было.

Взяв в руки чемодан, путник пошел по рядам. Он несколько раз
обошел весь базар, внимательно разглядывая людей, в надежде
увидеть знакомое лицо. Может, здесь и были те, кого он знал,
но прошедшие двадцать семь лет наверняка изменили их лица до
неузнаваемости. Отчаявшись найти знакомых, он подошел к
торговкам, купил у одной из них кусочек сыра, завернул в
газету и, положив сверток в карман, отошел в сторону.

Пройдя шагов двести по спуску к Хулхулау, он повернул вправо
и остановился под высокой чинарой с широким стволом и густой
кроной, недалеко от ухоженного родника.

Бьющий из-под мощных корней чинары родник с трех сторон был
обнесен каменной стеной и прикрыт небольшим черепичным
навесом. Подставив кудал2 под светлую струю, обильно
льющуюся через торчащую из каменной кладки железную трубу, у
родника стояла красивая девушка лет шестнадцати. Заметив
подошедшего мужчину, девушка убрала в сторону кудал, сняла с
торчащего из каменной стены гвоздя глиняную кружку и, легким,
еле заметным движением перекинув свисающую на грудь длинную
черную косу за спину, поднесла ему воду.

<I>2 Кудал - медный кувшин с узким горлышком.</I>

Путник некоторое время стоял, позабыв обо всем на свете. В эти
несколько секунд перед ним промелькнула картина тридцатилетней
давности. Тогда, окончив учебу во Владикавказе и навсегда
вернувшись в родной аул, он пошел к роднику, чтобы поведать
о своих чувствах девушке, которую давно любил. Его избранница
была примерно тех же лет, что и эта девушка, такого же роста,
с таким же красивым лицом и такими же густыми смоляными
волосами. В этот день он в первый и последний раз признался
девушке в любви, первый и последний раз пил протянутую
девушкой воду. Она не приняла его любви, сказала, что ее
сердце принадлежит другому. Отвергнув его, сына богача и
образованного человека, вышла замуж за бедного, одинокого
молодого человека.

Внезапно пришедший в себя путник посмотрел на девушку,
которая, прикрыв лицо уголком платка, продолжала стоять с
протянутой кружкой. Заметив взгляд путника, девушка опустила
глаза. Он выпил всю воду до капли и вернул кружку.

- Спасибо тебе. Да полюбят тебя все, кто любит воду, и да
дарует тебе Аллах долгую, радостную жизнь.

Подняв полный кудал на плечо, девушка приблизилась к путнику
на пару шагов.

- Кажется, вы чужеземный гость, - произнесла она голосом,
подобным журчанию этого родника. - А если и местный, все равно
идете издалека. Пойдемте со мной, мой отец и шестеро братьев
примут вас как дорогого гостя.

- Спасибо. Пусть добро и изобилие никогда не покинут ваш
гостеприимный дом. Мне уже недалеко идти. Будь счастлива.

После того, как девушка ушла, путник достал из чемодана мыло
и полотенце, умылся холодной водой, стряхнул с одежды пыль и
вычистил листом лопуха сапоги. Набрав полную кружку воды, он
отошел в сторону и, выложив на траву городской черный хлеб и
чеченский сыр, приступил к обеду.

Поев, путник достал из маленького внутреннего кармана куртки
часы на серебряной цепочке и, откинув крышку, взглянул на
циферблат. Был второй час. В это время в канцелярии округа не
должно было быть посетителей.

Когда он подошел к канцелярии, у ворот крепости стояли старик,
старуха и молодая женщина. У их ног лежали сумки и узелки.
Рядом с молодой женщиной стояли вцепившаяся в ее подол
маленькая девочка и мальчик лет десяти с уставившимися на
крепостные ворота глазами. Против ворот крепости, на другой
стороне улицы, у открытого окошка маленькой лавочки от скуки
зевал бакалейщик с вытянутым лицом, длинным горбатым носом и
закрученными к верху тонкими черными усами.

Вскоре из крепости вышел офицер - чеченец, одетый в голубую
суконную черкеску с серебряными газырями. На его плечах
сверкали новые погоны подпоручика. На наборном ремне офицера
висел кинжал с украшенными серебром рукояткой и ножнами, на
боку торчала кобура с револьвером. Слегка поглаживая рыжие
усы, он остановился перед стоящими здесь людьми и окинул их
недовольным взглядом:

- Зачем вы пришли сюда?

- Увидеться с арестованными родными... - ответил старик.

- Откуда ты? Как звать?

- Из Беноя. Зовут меня Бакар. Сын у меня здесь в заточении.

- Я его знаю. Это он ударил старшину вашего аула? Старик
растерялся.

- Сын не виноват... На нем был налог, за два года... Нечем
было платить. Старшина привел солдат и стал выводить из хлева
последнюю корову. Сын попытался не допустить этого. Тот
обругал его матом... Тогда мальчик ударил его.

- У тебя здесь кто? - офицер повернулся к старушке.

- Сын... Говорят, болен, несчастный...

- За что его арестовали?

- Он ходил батрачить за Терек. С ранней весны и до первых
снегов работал на богатого казака. А потом его выгнали, не
заплатив за труд. Покинув станицу и переждав день в камышах,
он вернулся обратно, ударил бывшего хозяина кинжалом и бежал
домой. Только куда убежишь в этом мире? Везде ведь власть.
Месяц назад пристав арестовал его и привез сюда. Болен,
говорят, родненький... Третий день сюда хожу... Не
допускают...

- И этого парня я знаю. Этого абрека. Вы двое откуда?

- Из Дарго.

- У вас здесь кто?

- У нее муж здесь, а я пришла к брату.

- В чем они провинились?

- Муж наткнулся в лесу на сбежавшую лошадь, привел ее домой.
На объявление о находке никто не откликнулся. Всю зиму мы ее
кормили и, не дождавшись хозяина, продали. Оказалось, что это
была казенная лошадь.

Офицер жестом остановил женщину.

- Хватит! Твой брат, наверное, тоже преступник?

- Его обвиняют в том, что он настраивал аульчан против власти.

Офицер почему-то глубоко вздохнул и, надув мясистые щеки,
будто собирался их разорвать, с шумом выпустил воздух.

- Надо было позаботиться о своих родственниках раньше, до
совершения ими злодеяний. Теперь уже поздно. Один казака
кинжалом ударил, второй дал пощечину старшине, третий угнал
казенного коня, четвертый аул против власти настроил. Чего же
вы от меня-то хотите? Открыть двери и выпустить их? Чтобы они
опять творили зло?

- Конечно, нет. Мы всего лишь хотели передать им еду и
увидеться с ними, - произнес старик.

- Бедненький, мой, говорят, болен... Ради Аллаха, сжалься над
несчастной матерью. Он у меня единственный... Сирота3,
выросший без отца... Еще когда я носила его под сердцем, его
отца сослали в Сибирь... Он пропал там без вести... Сжалься
над нами...

<I>3 У чеченцев нет понятия "полусирота". Сиротой в полном
смысле считается ребенок, у которого нет отца.</I>

- Значит, и отец его был преступником! - прервал офицер
старуху.

- Нет, он был честным и благородным человеком...

- Хватит! Сегодня никого не допустят к арестованным.

Офицер, насвистывая что-то и похлопывая себя плеткой по
сапогам, возвратился в крепость. Мальчик потянул мать за
подол.

- Вернемся домой, нана.

Мать молча погладила его по голове. Приказчик, торчавший у
окошка магазина, подошел к женщинам.

- Ваши просьбы ничего не дадут, - сказал он.

- Что же нам делать? - повернулась к нему старуха.

- Надо "умаслить" хакимов. Есть у вас деньги? Старуха
притихла.

- Сколько нужно? - спросила одна из женщин.

- Сколько сможете.

- По одному рублю хватит? Приказчик задумался.

- Нечего делать, коль больше нет. Как говорится, не выходит
как хочется, сойдет как получится.

Молодые женщины посовещались между собой.

- Как же мы передадим деньги? А если хаким нас выгонит?

- Давайте мне. Я передам, кому следует. Женщины развязали
узелки на уголках платков и протянули серебряные рубли.

- Ты что-нибудь дашь? - приказчик посмотрел на старуху.

- У меня ничего нет... Только еда для сына... Чурек, сыр,
лук...

Старик молча стоял в сторонке. Покрутив деньги в руках,
приказчик закинул их в карман бешмета.

- Ну что же, посмотрю, что у меня получится, - произнес он и
вошел в крепость.

Вскоре из ворот показались приказчик, офицер-чеченец и казачий
вахмистр.

- Этих молодых женщин впустить, - офицер указал на них
пальцем. - Проверить сумки. Самих тоже обыскать.

Офицер-чеченец и приказчик отошли к окошку магазина и стали
о чем-то беседовать.

- А ну-ка, бабы! Подходи по одной! - выкрикнул вахмистр. - Ты,
старая, погоди. Что у вас в сумках? Небось, бомбы притащили
своим разбойникам?

Вахмистр стал копаться в переметных сумах с едой для узников.

- Приносили бы что-нибудь вкусное. Немного и мне досталось бы.
А то носят сухой чурек, горький лук, кислый сыр... Почему не
приносите сушеное мясо, курдюк? А теперь, давайте обыщем вас.
Под-днимит-те руки!

Вахмистр начал обыскивать женщину, оскалив желтые от табака
широкие лошадиные зубы. Когда его грубые ручища стали
подниматься к груди, женщина размахнулась и влепила вахмистру
звонкую пощечину.

- Свинья!

Вахмистр вытаращенными глазами уставился на женщину. Внезапно
придя в себя, он набросился на нее с кулаками. Но впившийся
зубами в икры ног мальчик и появившийся в воротах есаул
остановили его.

- Вонючая сука! - закричал вахмистр. - Прочь отсюда, ослы! В
глаза вы не увидите своих разбойников. Я сгною их в тюрьме!

Есаул от души смеялся, наблюдая эту сцену.

- Как же она тебя, Афонич! Ох, какой же ты дурак! Ха-ха-ха!
Темнота ты, Афонич, самая, что ни на есть темнота. Разве можно
так грубо с дамами. Лапаешь, словно медведь. Надо их словом
приласкать да нежно погладить, пощупать.

- Прочь отсюда, ведьмы!

- Осторожно. Афонич. Какой-нибудь их башибузук вспорет тебе
брюхо, - повернувшийся есаул заметил стоявшего в сторонке
путника. Поняв, что этот не из здешних чеченцев, он перестал
шутить. - Надо быть вежливым с населением, господин вахмистр.
К арестантам допускают только по воскресеньям. Передачу
примем, но увидеться сегодня нельзя.

Женщины непонимающе взирали на офицера. После того, как ушел
вахмистр, они набросились на приказчика.

- Где наши деньги?

- Ты обманул нас!

- Отдавай наши деньги!

- Это и есть твои связи?

Чеченец-офицер наблюдал за происходящим, прикидываясь ничего
не понимающим.

- О каких деньгах они говорят? - спросил он приказчика.

- Они попросили меня быть посредником и дали деньги... для
вахмистра. Вы сами испортили дело. На, забирайте свои
деньги...

Среди всего этого шума вдруг у старухи вырвался страшный крик.

- Со-и-ийп...

Обернувшийся путник увидел унтера и трех солдат. Они вели
мужчину с крепко связанными за спиной руками. Черная борода
скрывала его длинное худое лицо. Нестриженые усы растопырились
в разные стороны. Но прямой поджарый стан и упругая походка
говорили о молодости арестанта. Старуха подбежала и, растолкав
солдат, обхватила его руками.

- Со-и-ийп... Умереть бы твоей несчастной матери... Что с
тобой сделали эти нелюди...

Сын изо всех сил старался успокоить мать.

- Не плачь... Ничего со мной не сделали. Просто я не стригся
и не брился.

- Что вы стоите, уставившись на них? - заорал есаул. - Разнять
их.

Солдаты оторвали старуху от сына.

- Нана! Будь стойкой! Ты забыла завещание моего отца? Ты же
мать чеченца... Рожденная, чтобы вынести все, быть терпеливой
и мужественной...

Рядом с ними появилась повозка, запряженная двумя лошадьми и
управляемая солдатом. Солдаты и офицер посадили на нее
молодого человека и взобрались сами.

- Не плачь по мне, нана! Я вернусь...

- Со-и-ийп... Ведь твой отец тоже пропал без вести... В синей
Сибири...4 - побежавшая за тачанкой женщина споткнулась и
упала.

<I>4 Синяя Сибирь - чеченцы наделяют Сибирь эпитетом "синий"
из-за ее географической отдаленности и холодного климата.</I>

Путник подошел и помог старушке подняться. Солдаты и арестант
скрылись по улице за поворотом. До сих пор молча стоявший в
сторонке старик подошел и стал успокаивать женщину.

- Твой сын прав. Смотри, как торжествуют эти гяуры? От того,
что ты плачешь, никто из них не сжалится. И в первую очередь
- вон те два чеченца. Может, и отпустят его. Даже если будет
суд, дадут года два. Они быстро пройдут. Вернется. Он молод,
здоров. Обязательно вернется.

Женщина потихоньку успокоилась. Вытерев глаза уголком платка,
она глубоко вздохнула:

- Он-то вернется... Только доживу ли я до этого... И отца у
него арестовали еще до его появления на свет... Я одна растила
его... Мне придется вернуться в пустую саклю...

- Родственники у сына есть?

- Дальние родственники есть. Но нет ни дяди по отцу, ни
двоюродных братьев, ни троюродных... Ни одного близкого
человека...

- Откуда ты?

- Из Гати-юрта...

- Что делать. Все от Аллаха. Будем уповать на Него.
Алхамдулиллах, он плохого не допустит...

Обдав женщину пылью, мимо проскочила легкая тачанка,
запряженная резвым вороным конем с белой продолговатой
звездочкой на лбу. За спиной денщика на мягком сиденье
восседал подполковник. Он проехал мимо собравшихся здесь
людей, не поворачивая головы, будто у него свело шею, и
уставив глаза вперед. Путник остановил подпоручика,
побежавшего за тачанкой к крепостным воротам.

- Прошу прошения, поручик, кто это только что въехал в
крепость?

Удивленный подпоручик во все глаза уставился на путника.

- Кто это был? Ты что, с неба свалился? Ты не знаешь его
благородия начальника округа?

- Так это был Добровольский?

Удивление подпоручика перешло в подозрение. Он внимательно
осмотрел одежду и лицо путника.

- А ты кто такой? Зачем тебе нужен господин Добровольский? Ты
случаем не из шайки Зелимхана? А ну, вперед. Там разберемся,
кто ты и почему пытаешься узнать Добровольского.

Путника развеселило усердие чеченца-офицера:

- Быстро будешь расти по службе, подпоручик.

- Это не у тебя будут спрашивать. Наверное, угождаешь, пытаясь
купить меня. Не выйдет. А ну, вперед к крепости.

- Пошли. Я и так шел к господину Добровольскому. Подпоручик
опять оглядел путника с ног до головы.

Он уже не знал, как себя вести с этим человеком. Но одно
офицер знал точно: что этот его земляк не из начальства, и
что, даже будь он из них, ни он, ни сам подпоручик никакой
властью не обладали.

- Ну-ка, покажи документ! Мир полон бунтовщиками. Абреки,
народники, эсдеки. Все они одинаковы. Воры и бандиты.

Путник достал из кармана кожаный кошелек, открыл его и,
вытащив оттуда паспорт и какую-то бумагу, протянул их
подпоручику.

Тот долго смотрел на бумагу, шевеля губами.

- Еще лучше, мне не надо будет вести тебя силой, - вернул он
паспорт и бумагу. - Его благородие знает о твоем визите?

- Должен знать. О приезде такого дорогого гостя власти заранее
сообщают хозяину.

По пути в канцелярию путник думал о только что представшей его
глазам картине. Неужели все солдаты, офицеры, полицейские и
жандармы всех национальностей здесь, в Сибири, везде одни и
те же? С каменными сердцами? Может, они просто привыкли к
несправедливости и жестокости, которых видят каждый день? Или
это служба вывела их на путь несправедливости и жестокости?

Что же происходит с людьми и этим миром?

Дежурный офицер осмотрел документы путника и с ними на руках
вошел в кабинет начальника. Через несколько минут он вышел
оттуда и кивком головы указал на дверь.

Путник медленно вошел и, остановившись в дверях, поздоровался
с подполковником. Начальник округа был человеком средних лет.
Седеющие рыжие волосы, усы с чуть закрученными к верху
кончиками, чисто выбритое лицо, толстый двойной подбородок и
не вписывающийся во все это тонкий нос с широкими ноздрями.

Путник, переступив с ноги на ногу, оглядел комнату. Как у
любого администратора за спиной подполковника на стене висел
огромный портрет императора. Одну стену занимала большая карта
империи. Рядом с ней был встроен в стену сейф с медными
ручками на двух дверцах.

Наконец, подполковник, не отрывая глаза от бумаг, кивнул
головой в сторону табуретки, стоявшей около двери, предлагая
сесть. Через какое-то время он сурово взглянул на посетителя:

- Фамилия?

- Гатиев.

- Имя?

- Мансур.

- Отчество?

- Гатиевич.

- Место рождения?

- Веденский округ. Манди-хутор.

- Я не слышал об ауле или хуторе с таким названием.

- Его сожгли в последний год войны и потом не восстановили.

- Проверим. Год рождения?

- 1860-й.

- Родители есть?

- Нет.

- Братья, сестры?

- Нет.

- Родственники где?

- Не знаю. Мне неизвестно, что с ними стало после подавления
последнего восстания.

Нахмурив лоб, подполковник уставил на путника лягушачьи глаза:

- Ты лжешь, господин Хортаев. Мы собрали о тебе сведения в
первый же день, как ты ступил на территорию Терской области.
Ты - Хортаев Овхад Хортаевич. Родился в Гати-юрте. Один из
руководителей антигосударственного мятежа 1877 года. Ты скрыл
это. Мы знаем о каждом твоем шаге с тех самых пор, как ты
бежал отсюда в Грузию. Сначала ты жил в Хевсуретии, потом в
Тифлисе работал учителем в народной школе. Был участником
местной крамольной группы. После разгрома этой группы, бежал
в Баку и работал на нефтяных промыслах. Будучи руководителем
одной из рабочих стачек, в стычке с полицией ты убил
жандармского офицера. За это тебя приговорили к десяти годам
каторги и десяти годам ссылки. В ссылке ты был связан с
социал-демократами. По приезду в Грозный попытался связаться
с местными социал-демократами. Ты скрыл эти сведения о себе,
господин Хортаев. Но ни одна тайна не остается для нас
неизвестной.

- Нынче все эти сведения не имеют никакого значения, господин
подполковник. После подавления восстания прошло двадцать семь
лет. А за проступок в Баку я отбыл двадцать лет в Сибири.

- А твои крамольные связи с социал-демократами?

- Никакой связи у меня с ними не было. Мы вместе отбывали
ссылку. А когда долгое время живешь вместе с кем-то, какие-то
узы появляются.

- Проверим, - сухо сказал подполковник. - В области сложная
обстановка. Особенно в этом округе. Социал-демократы тайно и
явно мутят народ. Сообщаю тебе, что если ты сделаешь хоть один
шаг по прежнему пути, будешь сурово наказан. В дальнейшем
будешь жить в Гати-юрте. Или в любом другом ауле, на твой
выбор. Покидать его имеешь право только с разрешения пристава.
Вопросы есть?

Путник покачал головой.

- Тогда распишись вот здесь,- подполковник придвинул к нему
карандаш и бумагу.

Путник, пробежав глазами бумагу, размашисто расписался.

- Теперь-то я могу идти? - он отодвинул обратно карандаш и
бумагу и выпрямился.

- В добрый путь!



 

Переводчик

Подписаться

Вы можете подписаться на обновления сайта. Для этого введите Ваш электронный адрес:

 

Напишите нам






Кто на сайте

Сейчас 150 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Вход на сайт

На сайте нет регистрации пользователей. Все разделы сайта доступны без регистрации

Статистика


Рейтинг@Mail.ru


Баннер

Разместите у себя на сайте наш баннер

История, обычаи и традиции чеченского народа

Реклама на нашем сайте