noh cherkeskaПримеры проявления Нохчалла.

Рассказы из жизни, присланные посетителями нашего сайта.

ishkola 1Онлайн уроки по чеченскому языку

С квалифицированным репетитором

НОХЧАЛЛА.com: последние обновления

Буря.ГЛАВА III, IV

ГЛАВА III
МЕСТЬ

Соблюдайте Мой завет, тогда и
Я буду соблюдать завет с вами.

Коран. 2 Сура, 38 аят

Скажи: "О люди! Пришла к вам
истина от вашего Господа; и кто
идет прямым путем, тот идет прямо
для своей души, а кто заблудился,
тот заблудился во вред ей; и я
не поручатель за вас".

Коран. 10 Сура, 108 аят

   Шариатский суд отменил приговор, вынесенный Гушмаце светским судом. Он был стар. И потому, возвратившись в Харачой, решил для себя, что остаток своих дней проведет мирно, без конфликтов с законом. Но власти не оставляли его в покое, требуя, чтобы он привел к ним Зелимхана, который продолжал совершать злодеяния. Наконец и Гушмаца вынужден был присоединиться к сыну.
Власти также делали все, чтобы не произошло их примирения с
семейством Элсана. Добровольский приблизил к себе людей из этого рода. Больше всех был предан подполковнику Адод. Он доносил своему покровителю о каждом шаге Зелимхана, его семейства и родственников, после чего следовали жестокие репрессии. Зелимхан несколько раз через третьих лиц предупреждал Адода, чтобы он попридержал свой не в меру развязавшийся язык. Но тот не обращал внимания на предупреждения, полагая, что власть, которой он так верно служит, сумеет защитить его. И Зелимхан убил Адода.

Если до сих пор между двумя этими родами не было причин для кровной мести (против Ушурмы был убит Элсан, стороны потеряли по одному человеку), то убийством Адода на род Гушмацы ложилась кровь.

Брат Гушмацы Хамза был старым, немощным человеком. Вскоре, при выходе из мечети после пятничной молитвы, он был убит родом Элсана. Хамза просил не убивать его, клялся, что не имеет никакого отношения к делам брата и племянника, что один из его
сыновей, которого люди Элсана сдали властям, уже умер в тюрьме. Но все равно его убили.

Старший сын Гушмацы Хаси был слабым, больным человеком. Не было у него и детей. Видя его состояние, кровники нетрогали Хаси. Но власти травили несчастного, требуя, чтобы он сдал отца и брата. В конце концов его арестовали и заключили в Веденскую тюрьму.

Сначала Солтамурд тоже не абречествовал с отцом и Зелимханом. Когда от притеснений властей невозможно стало жить в Харачое, он вместе с небольшой отарой овец перебрался к озеру Казеной-Ам. Однажды, возвращаясь в аул за мукой и сменой
одежды, Солтамурд лицом к лицу столкнулся с Добровольским, ехавшим во главе небольшого отряда солдат. У харачойца было с собой кремневое ружье - чеченцам разрешалось ношение подобного оружия. Но Добровольский, грязно ругаясь, попытался
отобрать его у Солтамурда. Понимая, что даже после сдачи оружия его все равно арестуют и сошлют в Сибирь, харачоец резко подстегнул коня и ускакал прочь. Убедившись, что в этих краях ему житья не будет, он перебрался в Андийские горы.

В результате в доме Гушмацы из мужчин остался только десятилетний Бийсолта. Женщины не справлялись со скотом и хозяйством. Зелимхан снарядил Беци и Зезаг к Добровольскому
с просьбой о том, чтобы власти освободили от преследований Солтамурда. Но начальник округа не стал даже слушать несчастных женщин. Обругал их самыми грязными словами и выгнал вон. Тогда однажды ночью к Добровольскому явился сам Зелимхан.
Часовые были устрашены абреком. Вдобавок он дал им слово, что не тронет начальника округа. Солдаты тайно впустили его в крепость. Подполковник собирался лечь спать. Он с первого взгляда узнал Зелимхана, но не растерялся и не запаниковал. Видимо, был уверен в бдительности своих подчиненных. Более того, ему показалось, что Зелимхан пришел к нему с мирными намерениями. Гость начал без обиняков.

- Полковник! Ты вмешался в наш конфликт с родом Элсана, сослал меня и моих родных в Сибирь. Это ты сделал меня абреком. Ты арестовал мою жену с маленьким ребенком и продержал их в заточении три месяца. Жестокими притеснениями вынудил моего
старика-отца присоединиться ко мне. Моего старшего брата, больного, слабого человека, прощенного даже нашими кровниками, ты бросил в тюрьму. Но, не успокаиваясь даже на этом, теперь ты вынудил бежать отсюда в Дагестан и другого моего брата -
Солтамурда. Дома у нас не осталось ни одного мужчины. Женщины не справляются с хозяйством. Солтамурд не имеет никакого отношения ни ко мне как к абреку, ни к моим делам. От его руки никто не погиб, он не сделал ничего против этой власти и ее
законов. Перестань преследовать его, полковник, дозволь ему жить в Харачое, в своем собственном доме. И не вмешивайся в наш конфликт с семейством Элсана. Это наше дело...

Добровольский не стал ждать, пока Зелимхан закончит свою речь.
- Часовые! - громко крикнул он. Зелимхан рассмеялся.
- От них тебе помощи не будет, полковник. Если они сунутся сюда, я уничтожу вас всех, а тебя - в первую очередь. Сегодня я оставляю тебе жизнь, чтобы не навредить этим несчастным солдатам. Но знай, ни ты, ни Чорни не спасетесь от моей пули
ни под землей, ни на небе.
Зелимхан спокойно, без малейшего сопротивления со стороны солдат, вышел из крепости.

По чеченскому адату, когда возникает кровная месть, от нее освобождаются женщины и несовершеннолетние юнцы. Их нельзя трогать, нельзя требовать, чтобы они покинули дом или аул.
Жена Гушмацы Билкис, мать Бийсолты, была из рода Элсана. Соблюдая адат, Гушмаца не стал разводиться с ней. Выяснять какие-то отношения с женщиной в таких случаях было неприемлемо для человека, воспитанного на чеченских обычаях. Гушмаца был человеком крутого нрава, и иногда, когда что-то выводило его из себя, с его стороны все же звучали упреки и угрозы в адрес жены. Но та относилась к этому спокойно. Она знала, что ее муж
никогда не нарушит законов адата и не ударит ее.
Женщины рода Элсана не давали прохода женщинам из враждующего с ними семейства, ругая их самыми грязными словами и проклиная на чем свет стоит. Доставалось от их мальчишек и Бийсолте. Случалось, что и били. С другой стороны, их терзали и власти,
требуя, чтобы они заставили своих мужчин сдаться. Беци и Зезаг, измученные этой неравной борьбой, посоветовавшись с мужчинами, продали скот, раздали родственникам домашнюю утварь и возвратились в родительские дома. В доме отца родила Беци
Зелимхану первого сына. Иногда Зелимхан посещал семью, ласкал Муслимат и Энист, с большой любовью и надеждой глядел на Магомеда. Старался хоть как-то успокоить их мать. Говорил ей, что скоро в России весь народ восстанет против царя и скинет
его с престола, уничтожит царскую власть, что тогда он будет свободен, и их семья мирно заживет в своем доме. Конечно, Зелимхан и сам не верил своим словам, но ему очень хотелось, чтобы все это действительно произошло.

В Чечне живут несколько человек, которых Зелимхан почитает и глубоко уважает. Это святой Баматгери-Хаджи из Автуров, Соип-мулла из Шали, Таштамир Эльдарханов из Гойты, сыновья Жамалдина Шерипова из Сержень-юрта. Он часто встречается и
советуется с ними. Дней десять назад абрек побывал у Соип-муллы. В тот день мулла рассказал ему, что в Веденской тюрьме содержится молодой человек из Гати-юрта. Его предки - выходцы из Шали. И поныне здесь живут его дальние родственники, которым небезразлична его судьба. Деда узника звали Данча, отца - Болат, его самого зовут Соип. Родители Болата умерли в Турции сорок лет назад. Когда самого Болата, ближайшего соратника имама Алибека-Хаджи, ссылали в Сибирь, Соип был в утробе матери.

Вот уже двадцать семь лет от Болата нет никаких известий. Мать одна воспитывала сына. Соип-мулла рассказал также, в чем провинился Соип.

- Ходят слухи, что скоро его переведут в Грозный. Там, скорее всего, приговорят к смерти или отправят в Сибирь на пожизненную каторгу. Минимальное наказание - 20-25 лет. Если
это произойдет, то и он пропадет в этой проклятой Сибири. И тогда пресечется весь их род. Постарайся освободить этого парня по пути в Грозный, если можно сделать это без большого риска для себя.

Зелимхан дал слово Соип-мулле, что сделает все для спасения молодого человека.

В тот день у Зелимхана состоялась с Соип-муллой беседа, которая заставила его крепко задуматься. Абрек поведал мудрому мулле о несчастной доле своего рода. О вражде, возникшей не по их вине, о том, как они вместе с женщинами и детьми, изгнанные из родного аула, находятся в бегах, словно дикие звери, скитаются в горах и лесах.

- Зелимхан! Мы совершаем недозволенное Аллахом, а когда это оборачивается бедой, говорим, что так, видимо, было угодно Всевышнему, или же виним в своих несчастьях кого-нибудь другого. Вы в своих бедах вините род Элсана. Если же спросить их, они во всем обвинят вас. На самом же деле виноваты обе стороны. Вы, и те, и другие, сошли с прямого пути Аллаха и его шариата. Аллах через пророка Мухаммада (Алайхи Салам) ниспослал нам Коран. В нем он указал мусульманам два пути. С одной стороны - все хорошее, полезное, чистое, богоугодное, милосердное, благословляющее жизнь земную и загробную, дела и мораль, которые уберегут их от бед и несчастий. Аллах говорит, что всех, кто следует этому пути, Он будет оберегать и будет помогать им. Второй путь - это путь разврата, скверны, жестокости, таких дел и морали, которые сделают проклятыми их
земную жизнь и потустороннюю вечность. Аллах говорит, что для тех, кто выбрал второй путь, у Него нет жалости и милосердия, и они не получат от Него ни помощи, ни защиты, и что не будет для них избавления ни в жизни, ни после смерти. Конечно, мы
совершаем обязательные молитвы, держим пост, платим закят, даем милостыню, но все другие Его предписания не соблюдаем либо по незнанию, либо из-за нежелания. Так и мечемся между двумя этими дорогами. Но не будем углубляться в эту проблему,
поговорим лучше о причинах ваших несчастий. Как заключается брак между мужчиной и женщиной, какими должны быть взаимоотношения между мужем и женой, родителями и детьми, каковы их обязанности - все это определено шариатом. Женитьба должна происходить с согласия жениха, невесты и их родителей. Женщина, взятая в жены против ее воли, является недозволенной для мужа. Прежде чем забрать невесту из родительского дома, имам должен официально, при двух свидетелях совершить обряд венчания. Соединяющаяся в браке пара должна быть верующей и соблюдающей предписания религии. Если же они оба или один из них эти предписания не соблюдает, то такую пару венчать нельзя. Более того, во время венчания и в момент первого прикосновения друг к другу они должны быть чисты телом и готовыми к намазу - то есть совершившими предмолитвенное омовение. Свидетели тоже должны быть верующими и соблюдающими
все религиозные каноны, чисты телами и совершившими омовение. Это должны быть честные, богобоязненные люди, ведущие праведную жизнь. До венчания парню запрещено прикасаться к девушке. Если же они были вместе до этого обряда, то такая
связь считается прелюбодеянием, а зачатый в этом грехе ребенок признается незаконнорожденным. Вера его будет слаба, родителям и окружающим он принесет только беду. А как вы привели в свой дом дочь Хушуллы?

- Мой брат любил Зезаг, и она любила его. Ее родители были
против их союза. Поэтому, с согласия девушки, брат привел ее
в свой дом без их ведома.

- А шариат не дозволяет жениться на девушке без согласия ее
родителей. Более того, твой брат дотронулся до девушки до
венчания. Без венчания она провела в вашем доме сутки. По
шариату она даже лицо может показывать только отцу, братьям,
деду, дядям и другим ближайшим родственникам, но ни в коем
случае не посторонним мужчинам. При этой женитьбе ваша сторона
несколько раз нарушила шариат, поступила против воли Аллаха.
То же самое сотворил и махкетинский старшина. Они взяли к себе
девушку против ее воли, против ее воли совершили венчание и
продержали в своем доме несколько месяцев. И родители выдали
дочь без ее согласия. Аллах ведь не печется о тех, кто сошел
с указанного им верного пути. В вашем же случае обе стороны
от начала и до конца следовали именно по этому, проклятому
пути. Потому все и обернулось такой трагедией. Когда клан
Элсана отобрал у вас свою дочь, вы, посчитав себя
оскорбленными, решили унизить их. С вашей стороны был убит
человек. В ответ вы убили Элсана. В отместку за это они убили
Хамзу. Вы ответили убийством Адода. А Аллах ведь не призывает
нас убивать людей. Я дарую жизнь, Я ее и отнимаю, говорит Он.
Всевышний запрещает убивать невинного человека. Он говорит,
что не будет прощения тому, кто убьет мусульманина, для таких
уготован ад, в котором они будут пребывать вечно. А вы, и те
и другие, убили верующих людей, поклоняющихся Аллаху
мусульман. Ислам разрешает лишить жизни того, кто сознательно
убил невинного мусульманина. Заметь, только того, кто лично
совершил такое преступление. В вашем же случае убитыми
оказались как раз те, кто сами никого не убивали. Вы убили
старого Элсана, они - такого же старика Хамзу. Потом от вашей
руки погиб Адод. Никто из вас не имел права никого убивать,
пока шариатский суд не выявит виновного. Вам же было все
равно, лишь бы человек был из враждующего рода, даже если он
ни в чем не повинен. У убитых остались вдовы и сироты. Матери,
жены, сестры и дети пролили немало слез по вашей вине. А
причина всего этого только в том, что вы отошли от пути,
указанного Аллахом, пророком и шариатом. Зелимхан, если бы мы
покорялись слову Аллаха, если бы следовали по указанному Им
истинному пути, если бы очистились в вере, всех навалившихся
на нас бед и несчастий удалось бы избежать. Ты обвиняешь во
всем царскую власть, и это правильно. Это жестокая,
безжалостная, коварная власть. Русский царь могущественен. Ты
думаешь, царь и его власть переживают о том, что чеченцы,
мусульмане убивают друг друга? Да нет, конечно. Наоборот, это
как раз то, что им нужно. По малейшему поводу нас бросают в
тюрьмы и ссылают в Сибирь. А чтобы такие поводы были, нас
ссорят, натравливают друг на друга. Мы же своим невежеством
и несознательностью помогаем нашим врагам. Если мы будем
выполнять все то, что возложено на нас Аллахом, пророком и
исламом, если очистимся в вере, Всевышний предохранит нас от
потерь, бед и несчастий, будет нам от Него помощь и прощение
в жизни и смерти. Если же мы не сделаем этого, нас ждет
горькая доля в настоящей и будущей жизни. В этом нет никаких
сомнений.
 
После этой беседы Зелимхан часто и подолгу размышлял над своей
жизнью. В голове кружились разные мысли. Сколько себя помнил,
он искренне верил в Аллаха, боялся Его и Судного дня, в меру
сил и познаний молился Ему. Честно трудился и избегал
недозволенного. Кроме обязательных молитв и поста, старательно
творил и рекомендуемые молитвы, держал дополнительные посты.
Платил закят со скота и урожая, давал милостыню неимущим. И
считал себя истинным мусульманином. Но, послушав Соип-муллу,
он стал сомневаться в этом. Зелимхан пришел к выводу, что
только он, он один повинен во всех бедах своей семьи. В эти
десять дней в молитвах он просил у Аллаха прощения грехов,
милосердия для своего семейства.

Но Зелимхан ни в коем случае не собирался покориться грубой
силе или заключить мир с царской властью, со свиньями,
укрывающимися за толстыми и высокими каменными стенами
крепостей. Они творят жестокость и несправедливость над
бедными людьми. Он не прекратит войны и с прислуживающей
врагам местной сволочью. Какой у него может быть с ними мир,
когда из-за них нигде вокруг нет справедливости, везде
бесправие и коварство? Сильный топчет слабого. Богач угнетает
бедняка. Грамотный обманывает неграмотного. Улемы обернули
религию в свою пользу, многие из них продались царской власти
и хакимам. Слабый, бедный человек не имеет никаких прав.
Власть и богатеи не считают бедняков людьми. Их можно сажать
в тюрьмы, ссылать в Сибирь, облагать непосильными поборами.
Как можно не мстить, не наказывать этих безбожников? Как же
можно дозволять им творить такое? Может быть он, Зелимхан, и
такие как он, избраны Аллахом в качестве кары для этих
нелюдей. А чтобы знать все тонкости и глубины ислама... Он не
так учен, как Соип-мулла. Зелимхан - темный пастух, чабан,
пахарь, косарь. Он, как и многие чеченцы, не знаком ни с
Кораном, ни с шариатом. Не обладали слишком глубокими знаниями
и муллы, которых он знал до сих пор. Они часто противоречили
друг другу. Зелимхан не стал бы оступаться, если бы был знаком
с Кораном и шариатом. Он не сошел бы с верного, чистого пути,
указанного Аллахом. Всевышний простит ему грехи, совершенные
им по неведению или случайно. Аллах знает и видит все, что у
него на сердце...

Перспективы возвращения к мирной жизни, по крайней мере в
ближайшем будущем, Зелимхан для себя не видел...

От этих тяжелых мыслей его оторвали топот ног и негромкие
голоса во дворе. Через минуту в саклю вошли Аюб, Абубакар и
обросший молодой человек. Зелимхан пригласил их присесть.

- Ты откуда? - обратился он к гостю, которого привели его
соратники.

- Из Гати-юрта.

- Как зовут?

- Соип.

- Имя отца?

- Болат.

- Матери?

- Деши.

- Родители у тебя есть?

- Только мать. Отец пропал в Сибири...

- Где проживают родственники отца?

- В Шали.

Дальше можно было и не спрашивать - это был именно тот, о
котором говорил Соип-мулла.

- Аюб, побрейте и подстригите его. Разогрейте воду, пусть
искупается. Дайте ему новую одежду, а старую сожгите.

Через два часа перед Зелимханом предстал молодой человек с
красивыми, мужественными чертами лица.

- Сколько тебе лет?

- Двадцать семь.

- Женат?

- Нет.

- Почему?

- Не было средств на женитьбу. Чтобы заработать на это и на
кое-какие нужды по дому, я поехал за Терек наниматься на
работу к казакам. Там и начались мои беды.

- Я знаю. Что думаешь делать дальше?

- Если позволите, хотел бы остаться с вами. Чтобы мстить
врагам Божьим, которые изгнали из Чечни в далекую Турцию моих
деда и бабушку, сослали в Сибирь отца и повинны в тяжкой доле
моей матери.

Зелимхан горько усмехнулся.

- Если бы сегодня тебя довезли до Грозного, то несколько
месяцев продержали бы в тюрьме. После этого суд приговорил бы
тебя к смерти или пожизненной каторге, где, впрочем, ты все
равно не выжил бы. Но, по милости Всевышнего, тебя удалось
освободить. Наша жизнь связана с ежеминутной опасностью.
Смерть ходит за нами по пятам. Если останешься с нами, тебе
придется скрываться в горах и лесах, испытывая голод и холод.
В конце концов, однажды солдаты убьют тебя или же схватят и
сошлют в Сибирь. Ты должен жить, а не искать смерти. Твои отец
и дед были героями. Они отдали свои жизни за наш народ и за
нашу веру. У них должны быть потомки, и потомки эти должны
жить. Более того, тебе следует подумать о несчастной матери,
растившей тебя двадцать семь лет. Кроме тебя у нее никого нет.

Соип опустил голову.

Зелимхан повернулся к Аюбу и Абубакару.

- Прежде всего, сообщите его матери и Соип-мулле, что Соип
здоров и находится в безопасном месте. После этого отведите
его в горы к нашим друзьям. Там позаботьтесь о сакле и обо
всем необходимом для него. Когда сделаете все это, отвезите
туда и его мать. Найдите ему набожную девушку, и если они
приглянутся друг другу, не откладывая, жените его. Все
формальности урегулируйте на месте. Сегодня же все хорошенько
отдохните, завтра утром отправитесь в путь. Все понятно?

Аюб и Абубакар согласно кивнули.

- Ты же, Соип, без моего ведома не покидай аул, в который тебя
отведут.

Молодые люди молча вышли. К оставшемуся в одиночестве
Зелимхану вернулись прежние тяжелые мысли.

Овхад остановился на мосту, перекинутом через Хулхулау. Чьи-то
добрые руки укрепили на сваях, вбитых по берегам, щиты из
переплетенных прутьев. По дну ущелья бежала река Хулхулау,
неся свои чистые воды на равнину. Овхад огляделся по сторонам.
Мимо него проходили возвращавшиеся с базара мужчины и женщины
с мешками и переметными сумами в руках и на спинах. Глаза
путника остановились на Дышни-Веденском погосте. Ему
вспомнилась жестокая битва, произошедшая там двадцать семь лет
назад. Разрушенные русскими в тот день надгробные камни и
сейчас валялись по всему кладбищу. Тяжело вздохнув, Овхад взял
чемодан и медленно пошел вперед.

Пересекая Гамар-Дук, ему опять вспомнился тот военный год.

К закату солнца он поднялся на Кеташ-Корт близ Центероя.
Отсюда его глазам предстала почти вся Ичкерия. К югу
раскинулись аулы белгатойцев, даргинцев, центеройцев,
гунойцев, курчалинцев; к западу - ялхаройцев, эникаллинцев,
айткаллинцев, бийтарийцев; к северу - гордалинцев, шонойцев,
аллеройцев, бенойцев, бильтойцев, гендаргенойцев, зандакцев.
Овхад прекрасно знал все эти аулы, хребты, леса и ущелья.
Двадцать семь лет назад, в течение восьми военных месяцев он
верхом и пешком, в холод и пургу вдоль и поперек исходил эти
места. Отсюда отчетливо виден Кожалк-Дук. Именно там в 1845
году чеченские наибы разбили основную часть отряда графа
Воронцова.

А двадцать семь лет назад Алибек-Хаджи вместе с тремястами
воинами дал там жестокий бой русским войскам. Гору штурмовал
отряд из нескольких батальонов солдат, нескольких казачьих
сотен, из чеченского, ингушского, аварского, кумыкского и
осетинского добровольческих отрядов. Их поддерживали несколько
батарей. Нанося врагу ощутимые потери, Алибек-Хаджи на третий
день покинул Кожалк-Дук, прихватив с собой убитых и раненых
товарищей.

Отсюда видны несколько домов Гати-юрта, родного аула Овхада.
Он никогда не забывает, как терзали его отец Хорта и старший
брат Асхад, когда он примкнул к Алибеку-Хаджи, как Асхад
ударил его засовом, которым подпирали ворота. Мачиг и Васал
убили Асхада, помогшего русским войскам разрушить родной аул.
К тому времени Овхада уже пять месяцев не было дома. Он пришел
на похороны брата, но отец выгнал его, посоветовав вернуться
к своим новым вшивым братьям - Алибеку, Юсупу Васалову и Коре
Мачигову.

Родители Овхада к тому времени были уже стариками. Были у него
еще братья Асхаб, Абди и сестра Ровзан. Он понимал, что
родители могли не дожить до сегодняшнего дня. Мог не вернуться
домой с русско-турецкой войны и Асхаб. Ровзан и Абди были
моложе Овхада. У них, должно быть, уже свои семьи. Он же не
был даже женат. И скорее всего уже не будет. Видимо, таким же
одиноким он состарится и умрет, не оставив после себя
потомства.

Овхад вспомнил Деши, свою первую и последнюю любовь. Она
славилась красотой не только в Гати-юрте, но и во всей округе.
Тонкий, высокий стан, достающие до щиколоток густые смоляные
волосы. Черные глаза, обрамленные густыми, словно
нарисованными чьей-то искусной рукой, ресницами. Голос у нее
был какой-то мягкий, добрый, ласкающий слух. Этот голос
никогда не надоедал, его хотелось слушать и слушать. Все эти
двадцать семь лет перед глазами Овхада стоял этот милый образ,
в ушах звучал ее голос.

Овхад учился тогда во Владикавказе. В одну из поездок домой
он встретился с девушкой у родника и поведал ей о своих
чувствах. Но Деши не приняла его любви. Он из богатой семьи,
а ее родители бедны. Родители и родственники не одобрят его
брак с бедной девушкой сказала Деши. Их богатство и бедность
ее родителей никогда не уживутся. Она не хотела жить в доме
Овхада в роли прислуги. И, наконец, был Болат, который любил
ее, и кому она отвечала взаимностью.

Овхад поблагодарил девушку за откровенность и ушел. Вскоре
Деши вышла замуж за Болата. Овхад так и не смог полюбить
другую. Да и не успел он познакомиться или сблизиться с
девушками. Когда в Ичкерии началось восстание, он оказался в
самой гуще событий. Среди восставших, в том числе и среди его
лидеров, светское образование имели всего три человека: Берса,
Дада Умаев и он. Берса был стар и болен, Даду повесили вместе
с двенадцатью другими руководителями восстания. Берса вызвал
к себе Овхада. "Ты молод, умен, образован, - сказал он, ты
нужен нашему народу. Если же власти найдут тебя - пропадешь.
Поэтому тебе нужно покинуть эти края". И Берса отправил Овхада
к своим друзьям в Грузию.

К закату солнца между Шуани и Турти-хутором Овхад нагнал
одинокую женщину. Через ее плечи свисали переметные сумы.
Сгорбленная, будто кто-то тянул ее к земле, она шла тяжелой
поступью, опираясь на посох. Когда дорога вышла на небольшую
просеку, женщина остановилась, оглянулась по сторонам и
присела на сырую землю. Поравнявшись с ней, Овхад узнал
старуху, которую уже видел у ворот Веденской крепости.

Женщина не обратила внимания на подошедшего Овхада. Она
развязала платок и обнажила голову. Волосы ее были белы, как
снег. Овхад остановился рядом с ней. Он не мог уйти, оставив
старую женщину здесь, вдали от людей. Тем более, что леса
вокруг кишели дикими зверями.

- Какое неотложное дело тебя выгнало из дома, на ночь глядя?
- спросил он.

- Домой иду. Вот, присела отдохнуть.

- Тебе куда?

- В Гати-юрт.

- Это же далеко отсюда.

- Конечно. Переночую в Аллерое.

- Я тоже собираюсь переночевать в Аллерое, а завтра с утра
тоже должен идти в Гати-юрт. Сырая земля вредна для здоровья.
Поднимайся, продолжим путь вместе.

Женщина молча встала.

- Ты откуда идешь? - спросил Овхад, чтобы убедиться, точно ли
ее он видел у ворот крепости.

- Из Ведено. Сын у меня там. Сегодня его перевезли в
Грозный... - голос старушки задрожал.

Вечер был ясный, струящийся с неба лунный свет освещал дорогу
путникам. Густой лес, подступающий к дороге с обеих сторон,
безмолвно затих.

- Сама-то откуда? Может, я знаю кого из твоих родных?

- Отца моего наверняка не знаешь. Он умер двадцать лет назад.
Его звали Халид.

Овхад помнил Халида. Это был бедный, но мужественный и
благородный человек. Его Деши была дочерью Халида.

- А как тебя звать? - сердце Овхада на минуту остановилось.

- Деши.

Деши... Первая и последняя любовь Овхада. Позже - жена самого
верного, храброго, благородного его друга и боевого товарища
Болата. Деши, которую после ее замужества Овхад почитал как
свою сноху, как родную сестру.
У женщины, с трудом волочащей ноги, не осталось и следа от
прекрасных черт двадцатисемилетней давности. Иссохшее лицо,
перепаханное глубокими морщинами. Белоснежные виски.
Сгорбившаяся спина. Тусклые, впавшие глаза. Грубый хриплый
голос. Какие же беды и несчастья состарили ее раньше времени?
О том, что Болат сослан в Сибирь, Овхад знал. Может, он не
вернулся оттуда? Сын арестован. Если бы Болат был жив, Деши
не ходила бы в крепость одна...

Шедший впереди Овхад остановился и обернулся к Деши.

- Ты не узнаешь меня, Деши?

Та внимательно посмотрела на его лицо.

- Я не знаю тебя.

- Я Овхад, сын Хорты.

Еще раз внимательно взглянув на попутчика, Деши уловила
небольшое сходство его черт и голоса с чертами и голосом того
Овхада, которого она когда-то знала. Женщина отбросила посох
в сторону, медленно подошла, и, положив голову ему на грудь,
зарыдала, даже не пытаясь сдерживать слезы. Поглаживая ее
костлявую спину и подыскивая нужные слова, Овхад старался
как-то утешить ее, но Деши не слышала его. Замолчал и Овхад.
Плечи его вдруг мелко задрожали, глаза наполнились обильной
влагой, и горькие слезы потекли по щекам. Перед ним возникли
картины жестокой войны: горящие аулы, трупы воинов, женщин и
детей, обезумевший скот, воющие собаки, бегающие в панике
люди. Алибек, Умма, Берса, Болат, Кайсар, Кёри, Дада. Старики
Мачиг и Васал. Ни одного из них нет в живых. Они убиты,
умерли, сгинули в Сибири...

Все горе, все муки, которые Овхад сдерживал в своей груди
двадцать семь лет, словно переполнив ее и прорвав все
преграды, обжигающими потоками вырвались наружу. Он беззвучно
плакал, не выпуская из объятий Деши. В первый раз с детских
лет...

Овхаду много о чем хотелось спросить. Но он боялся задавать
вопросы, боялся разбередить раны этой женщины. Выплакавшись
и успокоившись, та сама рассказала ему обо всем, что произошло
в Гати-юрте за последние двадцать семь лет.

- После подавления восстания в числе многих других арестовали
и Болата. Сначала его забрали в Ведено, оттуда перевезли в
Грозный, затем - во Владикавказ. Так прошло несколько месяцев.
Соипа к тому времени я уже носила под сердцем. Тогда я думала,
что не переживу разлуки с мужем. Я не могла ни есть, ни спать,
ни на минуту не находила покоя. Измученная, не зная что
предпринять, я поехала во Владикавказ вместе с Умаром, сыном
Али. Там один осетин написал письмо на имя самого главного
хакима. В нем говорилось, что я жду ребенка, что заботиться
обо мне некому. Я просила, чтобы они смилостивились и
отпустили Болата. Если же это невозможно, я просила, чтобы
меня посадили к нему в тюрьму или сослали вместе с ним в
Сибирь. Мы простояли перед домом хакима два дня, никак не
находя возможность передать ему наше послание. Наконец,
какой-то добрый русский взял у нас письмо. Вернувшись, он
сказал, что хаким не может удовлетворить нашу просьбу, так как
не имеет таких полномочий. Так и не пустили меня ни в тюрьму
к Болату, ни в Сибирь с ним. С тех пор прошло двадцать семь
лет. Жив ли он, мертв ли - неизвестно. Я выскакиваю из сакли
всякий раз, когда слышу какой-либо шум или топот коня, в
надежде увидеть возвращающегося мужа или кого-нибудь с
весточкой о нем...

- Болат вернется Деши. Аллах милостив. Будем уповать на Него.
Видишь, и я возвращаюсь. Мои, наверное, тоже не знают, жив я
или мертв. А я и жив, и возвращаюсь. Аллах милостив, всемогущ
и милосерден. Ради тебя, ради сына Он возвратит Болата домой.
И ради меня. Видит Аллах, я любил его больше родных братьев.
Он был мне верным другом и братом. Таких людей на земле много
не бывает, Аллах их оберегает. А ты с сегодняшнего дня и мысли
не допускай, что у тебя нет брата. Разве ты забыла, ведь до
нашей разлуки я называл тебя сестрой?

- Не забыла, Овхад. Когда ты был дома, я всегда знала, что у
меня есть брат. Как и по Болату, я все эти двадцать семь лет
горевала и по тебе. Слава Аллаху, хоть ты вернулся. Теперь мое
сердце наполовину излечилось.

Иногда дорогу путникам перебегали лисы, время от времени в
глубине леса ухал филин. Уставшая Деши с трудом двигалась
вперед, тяжело опираясь на палку. Когда до Аллероя оставалось
несколько верст, они подошли к роднику у самой дороги. Родник
был огорожен невысоким забором, рядом лежало буковое бревно.
Овхад остановился, чтобы дать Деши немного отдохнуть. Достав
из чемодана кусок хлеба, сыр и разложив их рядом с женщиной,
он принес воду в глиняной кружке, висевшей тут же на заборе.

- Присядь, Деши. Ты, наверное, проголодалась. Наши
родственники в Аллерое не знают о нашем приходе и, скорее
всего, не ждут нас с накрытыми столами. Конечно, это не лучшая
еда, но попробуй поесть.

Деши не заставила его повторять. Отламывая маленькие кусочки
от хлеба и сыра, она не спеша стала жевать.

- Накануне его ареста мы с Болатом долго беседовали. Видимо,
он знал, что мы расстаемся надолго. Он рассказал, что в
детстве в Шали у него был друг по имени Соип. В Турции, когда
Соип забрался в сад местного турка за гроздью винограда, чтобы
спасти от голодной смерти мать, хозяева зверски убили его. Он
наказал мне, чтобы, если у нас родится сын, я назвала его
Соипом, если же дочь - именем своей матери Хеди. После ареста
Болата родился Соип. Через два года умерла моя мать, еще через
пять лет - отец. Ты же знаешь, я была единственным ребенком
своих родителей. После их смерти я осталась совсем одна, без
какой-либо опоры в жизни. Родственники Болата из Шали пытались
забрать нас к себе, но я не захотела. Пусть не близкие, но у
меня были родственники в Гати-юрте. И Болат там вырос.
Гатиюртовцы хорошо заботились о нем. Когда-то Арзу, Али,
Маккал и их семьи были для него, как родные. Поэтому мне не
хотелось расставаться с ними. Сын Али Усман и сын Арзу Магомед
заботились обо мне и сыне. Вспахивали участок, помогали при
уборке урожая, заготовке сена, дров и во всем другом. Позже
все это взял на себя повзрослевший Соип. Но, сколько мы ни
трудились, нам никак не удавалось наладить хозяйство. Так и
не накопив ничего на женитьбу, Соип перешагнул молодость.
Некоторые мужчины из нашего аула каждый год выезжали за Терек,
к казакам, наниматься на работу. За два-три года работы там
им удавалось что-то накопить и наладить свое хозяйство. Соип
тоже хотел идти с ними, я же была против. Боялась отпускать
туда единственного сына, и, видимо, не зря боялась. Наконец
он уговорил меня. За Терек шли наши аульчане и мужчины из
соседних аулов, вот я и отпустила сына с ними, вручив его
судьбу Всевышнему. Надеялась, что за пару лет он заработает
на какую-то утварь, на самое необходимое в хозяйстве, и я
смогу его женить. Отпустила от безысходности... И случилось
то, чего я боялась...

Съев два-три маленьких кусочка хлеба и сыра, Деши протянула
еду Овхаду.

- Соип проработал там семь месяцев, с ранней весны и до
поздней осени, почти без сна и отдыха. К зиме решил вернуться
домой и попросил хозяина рассчитаться с ним. Но тот, не
заплатив ни копейки, прогнал его. Как ты, наверное, помнишь,
Болат был очень спокойным человеком. Соип в этом отношении в
отца не пошел. Прождав день в камышах, на окраине станицы,
поздно ночью, когда станичники улеглись спать, он вернулся в
дом бывшего хозяина и потребовал причитающуюся ему плату. У
казака, оказывается, тоже была причина для отказа. Незадолго
до этого чеченцы угнали коней из его конюшни. Он считал, что
это Соип навел на него воров. Этот человек не только отказался
что-то платить, но даже пригрозил, что сдаст бывшего работника
властям как соучастника кражи. Когда он стал грязно ругаться,
продолжая сыпать угрозы, Соип ударил его кинжалом и бежал
домой. Казак знал имя Соипа, имя его отца и что он из
Гати-юрта. А сам станичник оказался бывшим офицером, уважаемым
властями человеком. Он сразу же доложил станичным властям, что
нанятый им на работу чеченец навел на него конокрадов, ранил
его самого кинжалом, и, похитив у него тысячу рублей, бежал.
Оттуда это сообщение передали в Ведено. Веденский пурстоп10
со стражниками пришел в Гати-юрт и арестовал Соипа. Из-за этих
воров пострадал совершенно безвинный человек, честный
труженик, мой единственный сын. А то, что он похитил деньги
- неправда. Он согласился бы на мою или на свою смерть, но
никогда не сделал бы такого. Вернулся без копейки в кармане.
Сегодня его перевезли в Грозный... Люди говорят разное: то ли
казак тот погиб от ран, то ли остался калекой. Говорят также,
что если он умер, Соипа приговорят к смерти, если остался жив
- дадут 10 лет каторги. Если казак жив, то можно, говорят,
нанять хорошего адвоката и добиться освобождения Соипа. Но я
не могу найти адвоката, а если и найду, то все равно нечем ему
платить. Вспоминая все беды и горести, которые испытала за эти
27 лет, удивляюсь, как же я не сошла с ума или не умерла от
разрыва сердца... До сих пор меня пускали к Соипу. Сегодня же
не допустили, и передачу не приняли. Изменился до
неузнаваемости, похудел, весь оброс...

10 Пурстоп - пристав.
 
- Какие бы я ни находил слова для утешения, Деши, материнское
сердце все равно будет болеть за сына. С сегодняшнего дня у
тебя есть брат, который будет заботиться о тебе и Соипе. Я
найду лучшего в этих краях адвоката, найду и деньги для оплаты
его труда. Пробуду в ауле два-три дня и начну действовать.
Если тот казак остался жив, мы освободим Соипа, если умер -
добьемся минимального срока. Будем надеяться, что станичник
остался жив и что в скором времени Соип вернется домой. Будем
уповать на Аллаха, я же сделаю все от меня зависящее. Смотри,
Деши, не мучай себя слишком тяжелыми думами, проси стойкости
и терпения у Милосердного. Он милостив к несчастным, все в его
силах.

- Я верю в твои слова, Овхад. Аллах, который наградил меня
братом в самый тяжелый день, когда сердце мое разрывалось от
горя, и не на кого было опереться, этот Аллах сумеет вернуть
мне и моего сына. Алхамдулиллах, слава Всемогущему,
Милосердному и Щедрому Аллаху. Мы довольны Его приговором, Он
придаст нам сил и терпения. Сейчас я спокойна, брат мой...

Ночь давно уже вступила в свои права, когда дорога вывела их
на возвышенность. Впереди показался Аллерой, который
раскинулся на ровной поляне на левом берегу Аксая. Были видны
слабый свет в окнах и дым, стелющийся над крышами саклей.

Овхад вкратце рассказал Деши о своей жизни за последние
двадцать семь лет. За всю длинную дорогу он ни разу не спросил
о своих домашних, и Деши их не упомянула. Видя, что попутчица
не обмолвилась о них ни словом, Овхад заподозрил, не случилось
ли чего с его близкими. Овхаду захотелось узнать об этом до
того, как они вступят в Аллерой.

- Деши, наши все живы? Женщина растерялась.

- Рассказывай, Деши, никто не избежал несчастий в этом мире,
и прежде всего ты.

- Мне не хотелось наносить тебе еще один удар. Ты и так
испытал немало, оторванный от родного очага, родины и своего
народа. Но если я сегодня промолчу, завтра ты сам все равно
все узнаешь. Смерть от Аллаха, все, созданное Им, когда-нибудь
умрет, живым же надо быть терпеливыми и жить, пока Создатель
не призовет их к Себе. Твои родители умерли. Асхаб не вернулся
с русско-турецкой войны. Он погиб в Турции и похоронен там.

Овхад понимал, что родителей может не оказаться в живых. Когда
он расставался с ними, им обоим перевалило за семьдесят лет.
А Асхаб был старше Овхада всего на три года. Это был добрый,
чистосердечный человек, преданный брат, не похожий на отца и
Асхада. Асхаб всегда заступался за него. От известия, что его
и матери нет в живых, у Овхада заныло сердце.

- Ровзан и Абди живы. У обоих дети, женатые сыновья и замужние
дочери. Есть и внуки. А за время твоего отсутствия в ауле
умерло много людей.

- Как поживает Абди?

- Посчитав, что оставшийся от вашего отца магазинчик слишком
мал, он построил новый большой магазин. В этих местах ни у
кого нет такого большого магазина. Он привозит из России
разные товары. Его почитают власти и уважают хакимы. При
посещении аула они каждый раз останавливаются у него.

- А те, кто ушел с Асхабом, вернулись? Они живы? Хюси
Товсолта-Хаджиев, Саад Борахаев и Солтха Сатуев?

- Солтха вернулся, еще когда здесь шла война. Вернулся без
руки. Он уже умер. Двое остальных живы. Саад - старшина аула,
а Хюси - кадий.

- А сыновья Али и Арзу живы?

- Старшего сына Али Умара убили стражники, когда проводили в
ауле аресты. Усман жив. Магомед Арзуев недавно ушел на
японскую войну. Вместе с ним ушли Эла-Мирза Арсамирзаев и
Солта Солтханов. Последний уже вернулся оттуда без левой руки.

Весной 1877 года, когда началась русско-турецкая война,
администрация края для участия в этой войне снарядила воинские
части из северокавказских народов. Среди других народов эта
акция прошла вполне успешно. Из чеченцев нужно было набрать
два полка, но людей не набиралось даже для одного. У волонтера
должно было быть свое оружие и свой конь. У бедняков же не
было ни того, ни другого. Добровольцам было объявлено и
вознаграждение, но и за плату желающих идти на войну нашлось
немного. Бедняки не желали драться и умирать за царя, который
многие годы воевал против них, сжигал их аулы, уничтожил
половину народа, а оставшихся в живых подвергал жестоким
притеснениям. Тогда формирование полка поручили богатым
чеченцам. Их предупредили, что, если этот полк не будет
сформирован, им не стоит рассчитывать на милость и поддержку
властей, и что они будут освобождены от занимаемых должностей.
Испугавшись, богатые чеченцы отправили на фронт своих сыновей
и снаряженных на свои деньги бедняков. Из Гати-юрта ушли на
войну четыре молодых человека: Хюси Товсолта-Хаджиев, Саад
Борахаев, Асхаб Хортаев и Солтха Сатуев. Солтха был бедняком,
он с трудом кормил семью.

Оставив дома деньги, выплаченные ему богатыми аульчанами, он
ушел на фронт, вооруженный их оружием и верхом на их коне.
Через три месяца Солтха вернулся домой без одной руки. А
сейчас на войну ушли сыновья Арсамирзы и Арзу, бедняков из
Гати-юрта.

- Почему же они пошли на эту войну? - спросил Овхад.

- Люди говорили, что власть платит деньги тем, кто идет туда,
- сказала Деши.

Овхад задумался. Ему вспомнилась прочитанная им в прошлом году
статья Энгельса "Внешняя политика Германии". В ней автор
подвергал критике немцев, которые последние 70 лет проливали
кровь борющихся за свободу европейцев, превратившись в
наемников и палачей на службе у царей и королей других
государств. Все это Энгельс считал позором немецкого народа.
А сегодня и чеченцы вступили на позорный путь. Сначала они
пошли на русско-турецкую войну. Против турков-мусульман.
Против тех самых турков, которые приютили 70 тысяч чеченцев
- женщин, стариков и детей, изгнанных из родных краев русским
царем и русскими войсками. Продавшись русскому царю, своему
палачу, они стали наемниками, встав в один строй с русскими
солдатами, убивавшими их отцов, матерей, братьев и сестер.

Овхад был против того, чтобы Асхаб шел на войну. Но Хорта и
Асхад не послушались его. Раз дети богачей идут туда, говорили
они, значит, и из нашей семьи должен кто-то идти. Асхад нужен
дома - хозяйство, торговля, магазин - все на нем. К тому же,
у него жена и ребенок. Овхад еще молод, учится, ему надо
получить образование. Асхаб же был холост. Его и отправили на
войну с турками. Асхаба убили жадность и жестокость Хорты и
Асхада. Он принял смерть на чужбине, в чужом краю предан
земле. Ради кого? Ради чего? Ради царя, врага его народа, ради
славы России?

А сейчас чеченцы пошли и на русско-японскую войну тоже. Это
неправая, несправедливая война с обеих сторон. Земля, из-за
которой воюют эти страны, не принадлежит ни России, ни Японии.
Там не живут ни русские, ни японцы. Это две голодные собаки,
грызущиеся из-за кости. И на эту драку отправились чеченцы,
чтобы помочь русской собаке, чтобы воевать и умирать за нее.
Нищета отправила. Но они не должны были идти туда, даже если
бы умирали с голоду. Чеченцам нет дела до ссор каких-то
русских, турков, японцев и других, им незачем проливать там
свою и чужую кровь. Ведь чеченцы - маленький, несчастный
народ. Он достаточно претерпел, испытал лишения, горести и
беды. Ему самому нужно оберегать себя от новых бед и
несчастий. Нет на земле народа, который придет ему на помощь,
пожалеет и посочувствует. Нет и не будет.

А Деши одолевали тяжелые мысли. Мысли, терзавшие ее двадцать
семь лет. Она поведала их Овхаду.

- Люди рассказывают, что наш народ несколько веков воевал за
свободу и справедливость. Сражались за это и мой отец, и дед,
и его предки. Когда поднял восстание имам Алибек-Хаджи, мой
отец не взялся за оружие только потому, что посчитал себя
слишком старым для этого. Я глупая женщина, и чего-то, может
быть, не понимаю, но скажи, до каких пор нам воевать и
погибать? Неужели это наш вечный удел? Где же эти свобода и
справедливость, в борьбе за которые полегли многие поколения
наших мужчин? Нет их. И сколько ты ни смотри вперед, ничего
хорошего не видно. Что сталось с нашими аульчанами, воевавшими
за это? Погибли, не оставив после себя потомства. Арзу убит
в Турции, его сын ушел на японскую войну и неизвестно,
вернется ли живым. Али пропал в Сибири, один из его сыновей
убит. Мачиг и его сын погибли в бою, их род пресекся. Отец
Болата умер в Турции, Болат пропал в Сибири, Соипа тоже
собираются отправить туда же. Таких можно перечислять и
перечислять. Если их так много только в нашем маленьком
Гати-юрте, то сколько же их в больших аулах и по Чечне в
целом? А сколько вдов, сирот, стариков, калек, о которых
некому позаботиться? Ведь это их мужей, отцов, сыновей и
братьев казнили и сослали в Сибирь. А тысячи и сотни тысяч
семей, оставшиеся без крова? Нам, матерям, война не нужна. Мы
рожаем детей не для того, чтобы их убивали на войне. Мы рожаем
их для жизни, чтобы плодился и развивался народ. Чтобы у нас
была опора на старости лет. Зачем нам, женам и матерям, жить
на этой земле, когда наши отцы, братья, мужья и сыновья убиты
на поле боя? Разве мы сможем после этого защищать национальную
свободу и ислам? Не нужны мне свобода и справедливость после
смерти Болата и Соипа. И жизнь не нужна. Последние тридцать
лет прошли более или менее спокойно, без войны и материнских
слез. Но, позабыв испытанные ими до этого горести и лишения,
терзавшие их беды и несчастья, чеченцы опять что-то затевают,
рискуя навлечь на себя новые испытания. Этим летом
взбунтовались некоторые ичкерийские аулы. Грозились свергнуть
власть. Стянутые туда войска обстреляли эти аулы из пушек.
Прошли аресты... Мы и не думаем успокоиться, взяться за ум.
Везде кражи и грабежи. Даже в крошечном нашем ауле нет
единства и согласия. Разбились на группы и враждуют между
собой. Такие святые понятия, как честь, совесть, милосердие
и богобоязненность, бесследно исчезли. В последнее время я все
чаще думаю о том, что если наш народ не возьмется за ум, не
вернется к вере, вряд ли его ждет достойная жизнь на земле и
что-то хорошее в потустороннем мире.

Из журнала приказов начальника Чеченского округа
полковника Беллика.


1857г., августа 29, № 18.

Я вижу, что некоторые деревни, нуждаясь в муллах, приглашают
к себе для исполнения духовных треб таких людей, которые
достойны более названия бродяг, нежели мулл, которые не только
неграмотные и непонимающие свои обязанности, но они отличаются
еще особенною бездарностью ума, а между тем, эти неспособные
муллы вмешиваются в дела старшин по управлению деревнею.


1857г., сентября 13, № 21.

Между чеченцами считается пороком быть доказчиком
преступления, тогда как в этом же народе не считаются
предосудительными воровство и другие постыдные поступки. Из-за
этого старинного и дикого своего обычая все еще продолжает
поощрять воровство, а упрекать доказчика. Объявляю народу, что
ни в одном благоустроенном государстве не существует такого
дикого обычая, какой теперь у нас. Человек, посягнувший на
чужую собственность, делается порочный, и он терпит за то
тяжкое наказание и никуда уже в обществе не принимается.
Доказчик же, за открытие какого-либо преступления, пользуется
данью уважения. Я желал бы, чтобы и чеченцы перестали
держаться вредного для самих себя обычая поощрять воровство,
упрекать доказчика и по возможности перенимали бы законы
общественной жизни от народов благоустроенных государств.


1858 г., февраля 25, № 13.


Внушите народу, что пора злодейства минула, надо жить честным
трудом, который благословляет Бог, а воровство и всякие другие
пороки наказывает.

Чеченцы! Вы одарены хорошим здоровьем и умом, земля у вас
богата, нужен только ваш труд, и вы будете богаты и счастливы!

Наибы, старшины и старики! Я к вам обращаюсь со своей
просьбой. Вы есть люди уважаемые народом, ваша есть
обязанность понять и внушить народу желание Царя. Учите народ
всему тому, чего желает от них Царь, то есть, чтобы они не
воровали, жили бы мирно, не ссорились между собой и трудились
для самих себя.

Есть еще порок между чеченцами, самый вредный для народа, -
это есть муллы, толкующие вам о непременной ненависти вашей
к нам.


1859 г., января 14, № 6.


Куларцы! Я знаю, что между вами есть два человека, которые
считаются вами людьми учеными, потому что они больше всех и
громче всех говорят. Но вы разберите этих людей хорошо и
увидите, что они есть люди глупые и вредные для вас тем, что
толкуют не повиноваться приказаниям начальства.


1860 г., января 7, № 1.

До сведения моего дошло, что народ изъявляет неудовольствие
за телесное наказание, употребляемое мною над ворами. А как
воры никогда не могут оставаться безнаказанными, то я
приказываю наибам собрать народ и спросить его: согласен ли
он будет, взамен телесного наказания, употребляемого над
ворами, ссылать их навсегда в Сибирь? И что скажет народ на
это - мне донести.

 
 
____________________________________________________________ 
 
ГЛАВА IV
НОЧНОЙ ГОСТЬ

Ночь. Дорога привела меня к аулу.
В приоткрытой двери вижу свет.
Я стою, прислушиваясь к гулу,
Я его не слышал много лет.

М. Мамакаев
 
 
В холодную зимнюю ночь 1905 года в Гати-юрт вступил одинокий
путник.

Высоко в небе ярко светила луна. Множество звезд, будто
разбросанных по небу чьей-то рукой, освещали покрытую снежным
покрывалом землю.

Путник, шедший по пустынной улице в столь поздний час, с
трудом переставлял ноги. Казалось, большие, поношенные,
латаные валенки на ногах вот-вот свалят его с ног. Звуки его
шагов, грубая палка, на которую он опирался, скрипящий под
ногами снег и частый сухой кашель потревожили собак во дворах
по обе стороны улицы. Но, не желая покидать уютные углы, где
они укрылись на ночь, они, лениво полаяв, тут же затихали.

На перекрестках путник останавливался, распрямлял сгорбленную
спину и некоторое время стоял, оглядываясь по сторонам. Потом
тяжело вздыхал, поправлял на плечах лямки висящего за спиной
холщового мешка и медленно продолжал путь. Чем ближе он
подходил к центру аула, тем медленнее становились его шаги и
чаще остановки.

При виде мечети сердце его часто забилось, словно у пойманного
в силки воробья. Мечеть, аккуратно выложенную из ровно
отесанного чьей-то умелой рукой кам-ня, и устремленный высоко
в небо минарет он искал глазами еще при подходе к аулу. Но
слабое зрение не позволило увидеть их издалека.

Кинув взгляд на каждую из улиц, расходящихся от мечети, он,
словно заблудившийся путник, нашедший дорогу после долгого
плутания, резко сорвался с места и зашагал по одной из них.

Пройдя шагов двести по улице под нависающими над ней голыми
ветвями ореховых деревьев, путник остановился у двух
чуртов11. Рядом не было могильных холмов. Чурты, стоящие
друг возле друга, могли быть установлены в память о ком-то,
кто пропал без вести в Турции или в Сибири. Путник долго
стоял, прислонившись спиной к одному из них. Отсюда аул был
виден как на ладони. Далеко внизу шумел быстрый Аксай.
Недалеко прокричал петух, на его крик отозвался другой.

11 Ч у р т - надмогильный камень.
 
"Может быть в этом ауле, в одном из этих домов спят мои
сыновья. И Айза... И внуки..." - подумал он.

Печальное лицо путника чуть посветлело, к уставшему телу
вернулись силы.

Путник быстрым шагом прошел вверх по лощинке и остановился под
старыми ореховыми деревьями. Когда он увидел старый,
заброшенный двор без изгороди вокруг, радость, поселившаяся
в его сердце, исчезла без следа. Внимательно глядя во все
стороны, путник стал старательно искать что-то глазами. Его
хаотичные движения напоминали беспорядочную беготню человека,
охваченного безжалостным огнем.

Наконец, после долгой беготни из стороны в сторону, старик
остановился на еле заметном холмике на западной оконечности
сада. Этот холмик не мог быть ничем иным, кроме как останками
стоявшего здесь когда-то жилища.

Стоя на холмике, путник беспомощным взором оглядывал
окружающую его пустоту. Но он не находил того, чего искал,
какого-нибудь маленького признака, который хоть как-то
успокоил бы его израненную душу. Печально, словно в трауре по
близким, смотрели на него старые ореховые деревья,
искалеченные безразличными к их судьбе людьми. Развалины
сакли, от которых остался всего лишь еле заметный холмик, и
этот пустой, безжизненный сад без изгороди вокруг напоминали
старое, заброшенное кладбище. Мертвый пейзаж, который созерцал
путник, вызвал бы боль и слезы у самого бездушного человека.

Любой, взглянувший на путника в свете дня, увидел бы, как
медленно белеет длинный красный шрам над его правой бровью;
как известная ему одному мука, пожирающая душу, гасит огонь
его глаз; как предательски подрагивает подбородок.

Путник поднял глаза к небу и воздел худые, испещренные синими
венами руки.

- О, наш Всесильный, Милосердный Аллах! Одному Тебе известно,
сколько бед и лишений, сколько горя я испытал со дня своего
появления на этот свет. Я состарился, потерял последние силы,
повергнут несчастиями... Неужели, о Аллах, ты собираешься
испытать меня новыми жестокими ударами? О, наш Аллах, где же,
где моя семья, которую я оставил здесь тридцать восемь лет
назад? Ты видишь, о Аллах, видишь меня, оставшегося на
старости лет без родных, без семьи, словно одинокое дерево на
голом, безжизненном поле! Кому я нужен, кто меня приютит? О,
если бы, если бы Ты наградил меня смертью в пламени войны, в
котором я горел шестнадцать лет... Если бы призвал к себе в
Турции, где я лег бы рядом с братом... Или наслал бы на меня
смерть в холодной Сибири, где отдали Тебе свои души мои
товарищи... Если ты уберег меня для новых испытаний, о,
Всемогущий Аллах, прошу Тебя, подари мне смерть сейчас, в эту
самую минуту...

Крик, который вырывался из его уст, постепенно перешел в
шепот. Слезы, сочившиеся из выцветших глаз, вдруг потекли
обильными ручьями, словно прорвав какую-то невидимую преграду.
Казалось, что каждое его слово плавилось в горле и вырывалось
наружу, сметая барьеры на своем пути обжигающей силой. Старец
взывал. Криком, шепотом, взглядом. Но ответа не было. Старец
затих, но не затихало бешеное биение сердца в старческой
груди. Несчастный схватился за грудь - он почувствовал, что
его истерзанное сердце раздувается от переполнивших его мук,
что оно вот-вот разорвется на части.

Он чувствовал из собственной груди запах гари, словно там, в
груди, все выгорело дотла. Он плакал, позабыв об окружающей
действительности, забыв даже, что он все еще на этом свете,
все еще продолжает дышать. Сейчас он был уже далеко, мысли
унесли его в далекое детство. Перед глазами, затянутыми
пеленой слез, один за другим, словно гигантские деревья в
мутных волнах разбушевавшейся горной реки, нескончаемой
вереницей проносились страшные и горькие дни его долгой,
безрадостной жизни...

...Семьдесят три года назад, здесь, на месте этих руин, в
низенькой лачуге с земляной крышей жила маленькая семья его
отца Абубакара.

Но еще не родившемуся к тому времени Али не суждено было
увидеть ни своего отца, ни лачугу, в которой он жил. По
берегам Аксая в глубь Ичкерии поднимался генерал Розен, неся
с собой черную смерть, предавая огню чеченские аулы. Его пушки
в одночасье разрушили мирную жизнь гатиюртовцев. Али не
слышал, как пушечные ядра уничтожали аул, как огромные языки
огня пожирали бедные сакли; не слышал дикого рева обезумевшего
скота, воя собак; не видел ручьев крови, текущих из-под
валяющихся по всему аулу трупов. Он не знал ничего. В тот день
он был в утробе матери, которая, вместе с другими женщинами
и детьми, спасаясь от этого ада, убежала из аула к горному
склону и укрылась в густой лесной чаще. Еще не родившийся Али
не знал, что его отец и четырнадцатилетний брат Лема бились
с врагом в горящем ауле, а мать, обнимая пятилетнего Арзу и
двух дочерей, как и остальные женщины, с тревогой
прислушивалась к грохоту боя.

Только через несколько лет он узнал, что его мать упала с
диким криком, когда отступившие к склону горцы положили перед
ней погибшего мужа и раненого сына. Что в результате
преждевременных родов появился на свет он. Что его появление
на свет, как у волчонка, произошло темной ночью в диком лесу.
Все это он узнал позже. И вся его последующая жизнь на этой
земле прошла, словно темная ночь.

По обеим сторонам холма, на котором сидит Али, еще два
маленьких холмика. Один из них легко заметен и немного
возвышается над землей, другой же почти сравнялся с ней. На
этом месте построила тогда их семья саклю.

Через 14 лет защищая эту лачугу погиб Лема, заменивший им
отца. Свидетелем всех ужасов, причиненных в тот день внезапно
напавшими русскими войсками, стал и Али.

Этот день навсегда остался в его памяти. Был он и на кладбище,
когда хоронили погибших в тот день односель-чан. Мертвых было
так много, что не хватало мужчин, чтобы относить их к
кладбищу. Оставшиеся в живых предавали земле убитых русскими
отцов, матерей, сестер, братьев, сыновей, дочерей. На заросшей
травой поляне, до сих пор пустовавшей, в один день выросли
более ста могильных холмов...

Но это был не последний день жестокой войны. Одна из самых
больших, самых сильных и самых жестоких стран, собрав все свои
огромные силы, наступала на крошечную землю крошечного
чеченского народа.

Маленький народ боролся за свою свободу. На место убитого отца
становился сын, на место брата - брат. Место Лемы заняли Арзу
и Али. Вся молодость Али прошла в боевых походах. В
непрекращающихся боях, в постоянных набегах на русские части,
без отдыха и горячей пищи. Они бились ожесточенно в этой дикой
войне, не жалея ни своей крови, ни крови своих врагов. Эх,
судьба. Как же они не хотели, чтобы в человека стреляли, чтобы
человека резали сабли и кинжалы, чтобы плакали чьи-то матери
и сестры! Но разве достаточно, если этого не хотят они? Им
приходилось защищать от жестоких врагов свои семьи, аулы,
родину, не жалея ни сил своих, ни жизней.

Они, чеченцы, тоже люди. Они тоже хотели жить свободно.
Родители любили детей, дети - родителей; парни любили девушек,
девушки - парней. Они любили свободную, мирную, счастливую
жизнь и мечтали о ней. Хотя вокруг бесновалась война со всеми
своими ужасами, посетила любовь и Али. В его молодом сердце
властвовала их аульчанка Айза. Влюбленные мечтали о том дне,
когда кончится война, когда они соединят свои судьбы и заживут
счастливой жизнью, наслаждаясь любовью. Они мечтали запрячь
пару волов и вспахать свою просеку, завести корову, соорудить
маленькую саклю.

Но до исполнения этих желаний было далеко, конца войны не было
видно.

...Принимая к себе Шамиля, чеченцы рассчитывали на то, что
война скоро кончится, что, освободив Чечню от русских войск,
они выгонят имама обратно в Дагестан и заживут прежней мирной
и свободной жизнью. Но война продолжалась вот уже двадцать
лет. С одной стороны - наибы Шамиля, с другой - царские
генералы жестоко терзали народ. Последние десять лет войны
проходили в постоянных стычках чеченцев с обеими этими
сторонами. Но сопротивляться далее у народа не было сил. Когда
царские войска занимали последний чеченский аул - Ведено, Али
было двадцать семь лет. В этот день и намного ранее многие
чеченские наибы отошли от Шамиля. Правда, и сам Шамиль бежал
в Дагестан, бросив Чечню и чеченский народ, спасая свою жизнь.
Один только беноец Байсангур не бросил имама. Вместе с
Байсангуром в аварские горы ушел и небольшой отряд чеченцев.
Среди них были Арзу, Али и Маккал.

В тот день, когда Шамиль сдался Барятинскому, когда чеченцы
во главе с Байсангуром прорывали тройное кольцо, вражеская
шашка ранила Али. Шрам от этой раны и остался у него на лбу.

Наконец-то закончилась эта длительная война, оставив за собой
выжженные дотла аулы, тысячи и тысячи сирот, разлучив друг с
другом родных и близких, запечатлев в памяти народной страшные
картины жестокости и бесчеловечности. Обессилевшие люди,
которых она гоняла с одного места на другое, начали
восстанавливать разрушенные жилища. После нескольких лет
ожидания соединили свои судьбы и Али с Айзой. Молодые без
устали трудились, создавая свое гнездо. Построили маленькую
хижину на том месте, где когда-то стояла сакля отца Али. Все
богатство молодоженов состояло из небогатого набора деревянной
и глиняной посуды, двух овчин и старой циновки, которыми был
устлан пол. Два одеяла и одна подушка, набитые шерстью, ручная
мельница и немного кукурузы в залатанном мешке. Но и другие
гатиюртовцы тоже жили не богаче. О свадебных торжествах в
честь молодоженов Али и Айзы никто и не мечтал, не удалось
устроить даже обыкновен-ной вечеринки. И подарков тоже не
было. Тихо, без лишнего шума совершили обряд венчания, только
и всего, как будто и не было никаких обычаев и традиций.

Несмотря на окружающую их нищету, не было на свете людей
счастливее Али и Айзы. Более того, нужда и лишения еще более
скрепили их любовь. Но такая идиллия не могла продолжаться
долго. Прошли дни, когда они пытались обмануть себя, не желая
смотреть в пасть голоду и нищете, безжалостной волчицей
надвигающихся на них.

Ох, как же легко было биться с врагом, которого ты видишь,
перед которым стоишь лицом к лицу. Биться, и, если нужно,
умереть. Но как же воевать с голодом, нищетой? Как же забыть
свободу, которую завещали отцы? Как же тащить такое
непривычное ярмо рабства?

Лучше погибнуть, чем влачить жалкое существование, твердили
себе горцы. С такими словами поднимался каждый против царской
власти, но путь их заканчивался на виселице или в Сибири.
Повесили легендарного Байсангура, сослали в Сибирь стариков
Умму и Атаби. Власти переселили целые аулы. Поговаривали, что
чеченцев, расселив в Кабарде и среди казаков за Тереком,
отобрав родные земли, превратят в христиан. Чечня кишела
русскими войсками. По селам пошли какие-то люди, призывавшие
чеченцев покинуть этот край, где притесняют мусульман, и
переселиться к братьям по вере в Турцию, уверяя, что только
там они найдут свободу и покой, и что там находится земной
рай.

Измученные длившейся десятки лет войной, задавленные нищетой
и голодом, не зная, какие еще беды и лишения принесет им
завтрашний день, некоторые поверили этим сплетням и
переселились в Турцию. С первой группой переселенцев вышли в
дорогу Арзу, Чора и Али. Но эти трое не были переселенцами.
Арзу и Чора были направлены туда предводителями Ичкерии, чтобы
проверить достоверность распускаемых кем-то слухов о том, что
турецкий султан зовет в свою страну чеченцев, что
переселившимся помогут наладить хозяйство. Чтобы своими
глазами увидеть, как турки примут и обустроят первых
переселенцев. Чтобы решить, стоит ли останавливать тех, кто
собирается уезжать. Али не захотел отпустить родного брата
одного и поехал с ним.

В начале ни Али, ни кто бы то ни было, не знал, что чеченцы,
агитирующие соплеменников на переезд в Турцию, были куплены
царской администрацией через осетина Мусу, что переселение
чеченцев было мечтой русского царя и турецкого султана, что
справедливости нет нигде в мире, в том числе и в Турции.
Измученные люди поверили этой провокации.

Али вспомнилось, как в 1865 году под конвоем солдат первую
группу переселенцев привели к турецкой границе.

Когда в Турцию прибыли последующие переселенцы, у городов Муш,
Эрзерум и Эрзингам накопилось пять тысяч чеченских семей. Там,
под открытым небом, они провели шесть месяцев. Голод измотал
мухаджиров, всевозможные болезни каждый день уносили в могилу
сто-двести человек. Терзаемые страшным голодом люди дважды
нападали на город Муш. Поняв, что их жестоко обманули, чеченцы
приняли решение вернуться домой.

Они написали письмо кавказскому наместнику с просьбой
разрешить им вернуться в Чечню. Когда наместник отклонил эту
просьбу, переселенцы пустились в обратный путь без дозволения
русских и турецких властей. Али вспомнил 2600 чеченцев,
подошедших к турецко-русской границе. Женщины, дети, старики.
Пожелтевшие, еле живые существа с выпирающими костями. Как они
подошли к Российской границе, и как там турецкие войска били
по ним из пушек. В этот день турецкий офицер выстрелом из
пистолета убил единственного брата Али Арзу...

Мысленно пролистав прошедшие сорок лет, Али вернулся в
настоящее. Из глаз его потекли слезы, к горлу подступил комок.

Самым тяжелым днем в его жизни был день смерти Арзу. Ему
вспомнились боевые товарищи, до последнего часа сражавшиеся
за свободу. Люди, делившие с ним навалившиеся на переселенцев
беды и лишения: жизнерадостный Мовла, в минуты ярости
превращавшийся в свирепого льва; тихий и незаметный, но
отважный и верный Мачиг; всегда суровый, но удивительно добрый
Косам; мулла бедных и несчастных, мудрый, добродетельный,
мужественный стоик Маккал. Как много их было, отважных, верных
сынов несчастной Чечни.

Что же с вами сталось? Может, вы умерли от голода в чужой
Турции, взывая к далекой родине, или до сих пор мыкаетесь на
чужбине, тоскуя по родине, по милым горам, по своему народу.

Но и Али, который вернулся домой, преодолев столько
трудностей, не обрел мира и спокойствия. Не прошел и год после
его возвращения домой, как в Чечне начали готовить новое
восстание. Долг конаха12 и завещание брата не давали ему
права оставаться в стороне от этого движения. Али был одним
из самых активных руководителей готовящегося восстания. Но
проникший в их ряды предатель тайно сдал их властям. Али
приговорили к десяти годам ссылки в Сибирь.

12 Конах - рыцарь по духу, молодец, благородный человек.

И не его одного. Их было несколько сотен. У Чечни еще раз
отобрали самых верных, отважных сыновей. В тяжелых думах о
страдающем под царским гнетом родном народе, об остающейся без
горсти муки семье, закованный в холодные стальные кандалы ушел
Али в далекую Сибирь.

Двадцать три года он не слышал родной речи. Тяжесть каторги,
голод и болезни унесли в могилу сосланных с ним в Сибирь
чеченцев. Предав их земле и оставшись один, Али попросил у
Всевышнего смерти и для себя, но Аллах не дарил ему смерть.
Али не погиб ни в огне войны, в котором горел шестнадцать лет,
ни в Турецком аду, ни в морозной Сибири.

С самого дня рождения, за все эти семьдесят три года, в его
жизни не было ни одного счастливого дня. Для чего же Аллах
возвратил его домой? Чтобы подарить счастья на тот короткий
срок, который ему осталось провести на этом свете. Или же
испытать еще большими бедами, которые затмят несчастия, через
которые он уже прошел?

Охваченный тяжелыми думами, Али просидел на морозе довольно
долго.

Только сейчас он ощутил пробиравший его холод. Нижняя часть
тела онемела. Слезы, стекавшие по бороде, превратились в
льдинки. "Если задержусь здесь еще немного, я, наверное,
окоченею, - подумалось ему. - Но куда же мне идти?"

Оглянувшись вокруг, он увидел слабый огонек лампы в дальнем
краю сада. Кто же живет в этой сакле? Кто бы это ни был, он
наверняка не узнает его. Должно быть, немногие из его
ровесников живы. Да и тех, кто еще жив, Али вряд ли узнает.
Как бы то ни было, но переночевать где-то все равно нужно.
Больше же всего ему хотелось узнать, что сталось с Айзой и
двумя сыновьями. Эти три человека, родной аул, отчий край...
Стремление хотя бы еще один раз увидеть все это и вернуло
старого Али домой. Что бы дальше ни случилось, цели своей он
достиг - Али на родине, в родном ауле...

Тяжелая жизнь, несправедливость властей и коварство людей
научили Али быть осмотрительным. Он не хотел раскрывать себя,
пока не узнает, какова обстановка в ауле, каковы нравы
аульчан, какие произошли изменения за прошедшие 38 лет. Хотя
он и вернулся из Сибири с ведома и разрешения соответствующих
административных органов, местные власти могли, сочинив
какой-нибудь повод, отправить его обратно. "Сначала посмотрю,
жива ли моя семья. Если они живы, назову себя, если нет...
Аллах подскажет. Выдерживал же еще большие испытания, выдержу
и это..." - решил он.

Медленно перебирая ноги, пытаясь восстановить бег крови в
онемевших мышцах, Али шел к сакле с мерцающим огоньком. Кем
же ему представиться? Он вспомнил казака по имени Андрий из
Червленной, с которым подружился после войны. У молодоженов
Али и Айзы не было ни денег на создание своего хозяйства, ни
зерна на продажу, ни скотины. Али запряг в арбу волов и повез
на продажу в станицу Червленную древесный уголь и собранные
в лесу дикие фрукты. Там он и познакомился с этим казаком. У
Андрия были свой двор, кузня и много древесного угля в ней.
Как же могло его не быть, если недалеко от станицы раскинулся
большой лес. Но узнав, какая нужда привела сюда Али и Айзу,
Андрий выгрузил в свою кузню привезенный ими уголь и, выдав
взамен лопату, мотыгу, серп, косу, еще кое-что из необходимого
по хозяйству, проводил их обратно. Завязавшаяся тогда дружба
сохранялась между ними до самой ссылки Али. Андри приезжал в
Гати-юрт и за низкую плату изготовлял аульчанам железные
инструменты. Так, после возвращения Али из Турции казак провел
у него два месяца.

"Если я сам не представлюсь, здесь меня никто не узнает.
Русским языком я владею хорошо. Если спросят, кто я, скажу,
что Андри", - успокоил себя Али.

Опасаясь, что со двора выбежит собака, он несколько раз
кашлянул, прежде чем открыть калитку. Но во дворе не было
никакого движения. Все равно, не веря, что собаки в этом дворе
действительно нет, с опаской оглядываясь по сторонам, он
подошел к сакле с земляной кровлей и тихо постучал в окно. В
доме кто-то зашевелился. Потом до его слуха дошли
приближающиеся к двери шаги босых ног. Вскоре дверь открылась,
и на крыльцо вышел хозяин в накинутой на плечи черкеске и в
обуви из сыромятной кожи на ногах.

- Доброй ночи, хозяин! - поприветствовал его Али на русском
языке. Тот ответил на приветствие, с трудом подобрав русские
слова.

- Прошу простить меня, что пришлось поднять вас в такой
поздний час. Я добрался до этого аула поздно, а на улице
слишком холодно. Если дозволите, я бы хотел провести эту ночь
в вашем доме, - виновато сказал Али, поняв, что хозяин плохо
знает русский язык, и потому стараясь как можно отчетливее
выговаривать слова.

- У нас не принято спрашивать у хозяев разрешения войти в дом.
Заходите, располагайтесь, будьте как дома.

Хозяин протянул вперед руку, приглашая гостя войти. В этот
момент пола черкески распахнулась, и Али заметил у него
заткнутый за пояс револьвер.

Али вошел в саклю. В комнате, чуть освещаемой слабым огоньком
еле горящей лампы без стекла, на глиняной кровати спали
четверо детей. Только что поднявшаяся хозяйка, растягивая руки
и широко зевая, стала прибираться в комнате.

Давно не видел Али мирной семьи. Ему очень хотелось разбудить
спящих детей и приласкать их. И этот теплый дом, и
своеобразный, удивительно приятный сердцу, наполняющий душу
запах чеченского очага, и эти спящие малыши отогнали куда-то
мысли о смерти, о которой он молил недавно небо, и породили
в его сердце любовь к жизни, желание жить.

- Поторапливайся, жена! - повернулся хозяин к супруге. - В наш
дом пришел гость из другого народа. Русский. В первую очередь
надо накормить его. А вы, дорогой гость, снимите пальто,
обувь, располагайтесь, - добавил он, обращаясь к Али.

Больше месяца Али был в пути. Его тело, белье и одежда
покрылись дорожной грязью. Когда ему предложили снять пальто
и валенки, он растерялся. Но, не дожидаясь, пока он сам их
снимет, хозяин подошел и стянул с его ног валенки. Али снял
торбу с плеч, пальто и положил их рядом с собой на пол.

Хозяйка принесла горячее молоко в большой глиняной миске,
поднос с кусками толстого чурека и поставила все это перед
гостем.

- Скажи ему, что сейчас не время готовить горячее, сегодня
придется ограничиться этим, - попросила она мужа. Али молчал,
будто не понимая их слов.

- Гость, если вы не хотите сразу лечь отдохнуть, жена
приготовит что-нибудь горячее, пока попробуйте это, - сказал
хозяин.

- Спасибо вам, дети. Дай вам Бог долгой жизни, пусть достаток
никогда не покинет ваш дом. Мне вполне достаточно, если вы
позволите переночевать в каком-нибудь углу.

Кроме маленького куска сухого хлеба Али с самого утра ничего
не ел. Он мелко накрошил чурек в молоко и стал не торопясь
есть. Али дорого заплатил бы за возможность иметь зубы, чтобы
большими кусками, смакуя, съесть этот чурек, о котором он
мечтал столько лет. Но зубов не было. Он потерял их на каторге
от цинги. Остались только четыре слабых зуба.

- Кто этот мюжги13? - спросила женщина у мужа.

13 М ю ж г и - от слова "мужик". Так называют чеченцы
русских мужского пола.
 
- Кто его знает.

- Господи, какой грязный. Он всю постель испачкает, - с
досадой покрутила головой женщина, глядя на неухоженную бороду
гостя, его длинные слипшиеся волосы и грязную одежду.

- Что это ты говоришь? - прикрикнул на нее тот. - Как тебе не
стыдно? Он такое же творение Аллаха, как и ты.

- Я просто хотела сказать, что он весь оброс и оборван, -
виновато сказала женщина и притихла.

- Кто знает, что станет с нами. Несчастного и обездоленного
жалеть надо, а не презирать. За презрение Аллах наказывает
такой же долей.

Прислушиваясь к их разговору, Али опустошил миску с молоком
и отодвинул поднос. Хозяйка кинулась к кувшину с молоком,
стоявшему на печи, собираясь налить еще.

- Спасибо, больше не нужно, - поднял руку действительно
насытившийся Али. - Да отблагодарит вас Аллах. Пусть достаток
никогда не покинет ваш дом.

Когда гость наелся и устроился, хозяин поинтересовался у него:

- Теперь, если это не тайна, расскажи, гость, кто ты, откуда
и какие дела привели тебя в наш аул? Кто знает, может, я смогу
чем-то помочь тебе?

- Я из станицы Червленой. Из Орза-кала.

- Как вас звать?

- Андрий..

- Андрий... Андрий... Кажется, когда-то я слышал это имя, -
самому себе сказал хозяин. - А какие дела привели вас в
Ичкерию?

- Нищета, нужда привела. Ищу работу, чтобы прокормить семью.

- Семья большая?

- Четверо детей... Внуки. Их отец погиб на войне.

- На какой войне?

- На японской. Его убили недавно.

- Да, любая война приносит людям горе и лишения. Трое из
нашего аула тоже ушли на войну. Один недавно вернулся без
руки. От двоих других нет никаких вестей. А какую работу стали
бы вы делать?

- Я умею класть стены, плотничаю. Меня устроит любая работа,
лишь бы платили.

Когда муж рассказал о состоявшемся между ним и гостем
разговоре, лицо хозяйки посветлело.

- Очень хорошо, что он попал именно к нам. Поручим ему
перетаскать навоз из хлева в огород.

- А деньги у тебя есть?

- Он же ночевал у нас, можно и бесплатно поработать.

- Что же ты за человек такой, - покачал головой муж. - Все
считают тебя умной, доброй, воспитанной, но иногда ты говоришь
откровенную чушь. Кто бы он ни был, русский, еврей или кто-то
еще, это же гость. Мы должны почитать его. Ты действительно
стала бы требовать у него бесплатной работы только потому, что
он переночевал у нас и поел наш чурек? Стыдно даже думать об
этом. Смотри, будь я дома или нет, ничем не выражай
недовольства этому казаку, я этого не потерплю. Он не будет
жить у нас вечно. Или не найдет в нашем ауле работу и уедет,
или, если найдет, переедет жить к нанимателю. Будь терпеливой.
Если же останется у нас, захочет - будет помогать мне по
хозяйству, не захочет - пусть отдыхает. Не мечтай о
несбыточном, лучше постели гостю. Несчастный, он, наверное,
устал.

- Куда мне его уложить?

- Не знаю. В комнате для гостей холодно, как под мостом.
Переложи детей на пол, а на кровати постели ему.

Али нисколько не винил хозяйку за брезгливое к себе отношение.
Даже у самого себя он вызывал отвращение. Весь обросший, он
действительно походил на старого мужлана. Давно не видевшее
чистого белья немытое тело чесалось, завелись вши. От тела
исходил какой-то кислый, вперемешку с горьким, отвратительный
запах... Нечего было и думать о том, чтобы жить в этом доме.
Если он останется здесь до завтрашнего вечера, надо будет
искупаться, постричь голову и бороду.

Али, делая вид, что не понял ничего из их разговора, произнес:

- Теперь, с вашего позволения, я прилягу. У вас не найдется
какой-нибудь старый войлочный коврик, чтобы постелить мне
здесь, у двери?

- Ты ляжешь туда, - указал хозяин пальцем на детей. - Жена
переложит детей на пол, а тебе постелит на кровати.

- Нет, я лягу здесь, на полу. Я не разрешаю вам будить детей.

- В этом доме я хозяин. Ты мой гость, и должен делать то, что
я скажу.

- Я хорошо знаю обычаи вашего народа, молодой человек. Желание
гостя для хозяина закон. Если вы разбудите детей, я уйду к
вашим соседям.

- Как же я буду выглядеть, если люди узнают, что мой гость
ночевал на полу? Вы хотите опозорить меня? Об этом вы
подумали?

- Никто не узнает, если мы не расскажем. Время уже заполночь.
Я не хочу будить детей. Я и так создал вам неудобства.
Вдобавок, мои тело и одежда не совсем чисты. Завтра вечером,
если останусь здесь, искупаюсь, сменю белье, и тогда сделаю,
как ты скажешь. А сегодня пусть будет по-моему.

Сколько хозяин ни просил, гость стоял на своем, и ему пришлось
сдаться. Женщина принесла из другой комнаты соломенный матрас,
подушку и теплое одеяло. Забравшись в эту постель, Али
почувствовал себя как на пуховой перине. Его уставшее тело не
стало ждать, пока улягутся хозяева.

Через несколько минут Али уже спал...

Переводчик

Подписаться

Вы можете подписаться на обновления сайта. Для этого введите Ваш электронный адрес:

 

Напишите нам






Кто на сайте

Сейчас 97 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Вход на сайт

На сайте нет регистрации пользователей. Все разделы сайта доступны без регистрации

Статистика


Рейтинг@Mail.ru


Баннер

Разместите у себя на сайте наш баннер

История, обычаи и традиции чеченского народа

Реклама на нашем сайте