Буря

Буря. ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVI
ГРОЗНЫЕ ПРИЗЫВЫ

Зелимхан неуловим. Его оберегают
250 тысяч чеченцев.

Профессор П. И. Ковалевский

Последний год прошел для гатиюртовцев относительно спокойно. Власти не особенно беспокоили Гати-юрт. Во главе аула остались Сайд и его сообщники. С ними-то аульчане справлялись без особых усилий, но у них не было сил для противостояния более высоким властям. Люди готовились к весеннему севу. Ремонтировали и смазывали телеги, меняли неисправные детали плугов, боронов. Волов и быков вволю кормили и не привлекали
ни к каким работам, давая им, таким образом, набраться сил перед началом полевых работ.

Вечерами аульчане засиживались допоздна на площади в центре

аула, где обычно собирались, обсуждая последние новости,
которых они узнавали у проезжих горцев или у совершивших
поездку на равнину гатиюртовцев. Известия эти, пока добирались
до них, обрастали домыслами, иные новости оказывались вообще
беспочвенными.

О событиях в Гудермесе гатиюртовцы знали во всех подробностях.
Несколько их аульчан стали свидетелями нападения отрядов
русской армии и казаков на безоружных людей. Были в Гати-юрте
и пострадавшие. Дурде, ездившему в Гудермес продавать фасоль,
выбили зубы и разорвали ухо. Но это было ничто по сравнению
с понесенным им ущербом — у Дурды пропало два полных мешка
фасоли.

Но больше всего людей встревожила другая новость.
Поговаривали, что сардал области издал приказ задержать или
уничтожить Зелимхана, абреков, воров, разбойников и иных
злоумышленников, разоружить чеченцев и ингушей. Такие приказы
выходили и раньше. Но сейчас, по сведениям горцев, для
исполнения этого приказа сформировали какое-то особое войско,
состоящее из оголтелых головорезов. Говорили, что на базаре
в Гудермесе бесчинствовали солдаты и казаки именно из этого
войска.

Со вчерашнего дня в ауле ходили слухи, что приказ этот уже
поступил к Сайду, и что в пятницу он ознакомит с ним аульчан.

Сегодня, по завершению пятничной молитвы, мулла Хюси попросил
людей задержаться на площади перед мечетью. Все мужское
население аула присутствовало на обязательной коллективной
молитве, они заполнили площадь. На уложенных у заборов
специально для таких случаев длинных бревнах расселись старики
— Али, Ахмад, Арсамирза, Лорса и другие. Остальные стояли на
ногах. Когда шум затих, Сайд вышел вперед:

— Как вы знаете, ходят слухи о том, что сардал области издал
приказ об аресте или уничтожении абреков и о разоружении
чеченцев. Этот приказ поступил и к нам. Старшинам поручено
довести его до жителей каждого аула. Более того, офицер,
которому поручено исполнение этого приказа и который командует
специальным войском, перед тем, как начать действовать,
выступил с обращением к чеченцам. Выслушайте приказ сардала
и это обращение.

Абди вышел в центр круга, развернул одну из газет, которых он
держал в руках, кашлянул, поправляя голос, и стал громко
читать:

«ПРИКАЗ №16»

от 17 марта 1909 года. г. Владикавказ.

Еще до вступления моего на пост начальника области, мне
неоднократно приходилось слышать, что в области царят грабежи,
разбои и воровство, при этом в таких размерах, что жизнь
мирного трудящегося населения становится невозможной. Слухам
этим я, признаться, не придавал большого значения. Но в
настоящее время, когда я ознакомился с жизнью области, мне
пришлось, к сожалению, убедиться, что все слышанное ранее —
горькая правда. Мне пришлось убедиться, что целый ряд
преступлений: грабежи, воровство, разбой; нападения
вооруженных шаек на хозяйства и хутора, угон целыми стадами
скота и табунами лошадей, принадлежащих не только частным
лицам, но и целым сельским обществам; убийства на улицах сел
и даже городов, не говоря о больших дорогах; нападения на
станции железных дорог; затем глумление над жертвами
нападения, вроде изнасилования женщин на глазах их мужей,
отцов и братьев, наконец, увоз и пленение отдельных лиц с
целью получить за них большой выкуп, — все эти, повторяю,
преступления сделались настолько обычными явлениями, что уже
перестают вызывать удивление окружающих.

Действительно, при таких условиях не может быть и речи о
мирной трудовой жизни. И это мы видим на примере: казаки еще
кое-как борются со злом, но крестьяне и немцы-колонисты
массами бегут из края; земледельцы и арендаторы-овцеводы
бросают свои хозяйства и переселяются в города, терпя большой
ущерб в деле; одни хозяева не могут по пять лет посетить свои
хозяйства, другие не могут осуществить своего права аренды и
собственности на землю и так далее, а в результате —
промышленная и торговая деятельность резко падает. Край
разоряется. Завтрашний день человека не обеспечен. Нечего
говорить, что государство не может допустить такого порядка
вещей, и я, как представитель власти, которому высочайше
вверено попечение о нуждах, благе и мирном преуспеянии
области, считаю своим первым и священным долгом приложить все
силы к тому, чтобы искоренить это зло и, не останавливаясь
перед самыми суровыми мерами, подсечь его в самом корне, не
ожидая, пока зло это разрастется до опасных размеров…»

Абди оторвал взгляд от газеты и оглядел собравшихся. Люди
молча слушали. Абди продолжил.

«Однако, намечая ниже ряд мер для борьбы с указанными
преступлениями, я вместе с тем хотел бы рассчитывать на
благоразумие самого населения, особенно туземного, от участия
которого в деле подавления зла в большой степени зависит
возможность предотвратить применение тех или иных строгостей.

Население, во имя собственного благополучия, должно, наконец,
сознать, что нельзя рассчитывать на спокойное и безбедное
существование, когда под одной крышей с ним живут воры и
разбойники, которых оно укрывает; когда население дает им
поедать, подобно саранче, все, что создает в поте лица и
зарабатывает мирный труженик.

Ведь пора же, наконец, установить такой порядок, чтобы честные
люди властвовали и держали в страхе воров и разбойников, а не
наоборот.

Всем, и большинству туземцев в том числе, известно, что
русская власть — не враг туземцу. Она уважает его религию, не
нарушает его обычаев и адатов, не обременяет государственными
повинностями.

Но она требует только одного: живи мирно и честно, трудись и
дай возможность трудиться другим. Требование государственной
власти в данном случае ничуть не расходится с требованиями
закона пророка Мухаммада. Коран предполагает суровое наказание
для воров и разбойников, а имам Шамиль за воровство отсекал
руки и ноги.

К сожалению, несмотря на все это, порок не только не исчезает,
но далее разрастает, находя сочувствие и поддержку в широких
кругах населения. А вместе с тем все усилия администрации в
деле искоренения этого зла до сих пор не достигали цели…»

 — Клянусь Аллахом, в чем-то этот сардал действительно прав!

— Если и христиане упрекают нас в невыполнении требований
Аллаха и пророка, наступило, видимо, время крепко подумать,
до чего мы докатились!

— Мы отошли от веры!

— Дослушаем до конца, люди!

Люди затихли. Абди возобновил чтение.

 «…Как известно, с наступлением теплого периода года
преступность растет, поэтому населению необходимо теперь же
подумать над этим вопросом и заблаговременно освободить себя
от порочных элементов. Со своей же стороны, дабы дать
возможность полевым работам протекать в полной безопасности,
я намечаю в настоящее время ряд мер к искоренению зла, каковые
заключаются в следующем:

1. Я вхожу с представлением о выселении порочных лиц в
отдаленнейшие от железной дороги места Сибири и Средней Азии
вместе с семействами.

2. Возлагаю на войскового старшину Вербицкого специальное
поручение по ловле и уничтожению вооруженных разбойничьих шаек
в пределах Хасав-юртовского, Веденского, Грозненского и
Назрановского округов при помощи поступающих в его
распоряжение партизанской конной и трех пеших охотничьих
команд и на основании особой, данной для действий, инструкции.

3. Объявляю вместе с сим приказом означенную инструкцию во
всеобщее сведение и вместе с тем предупреждаю жителей, что
оказавшие сопротивление или уклонившиеся от выполнения данной
инструкции будут строго наказаны.

Вместе с тем полагаюсь на подведомственных мне
административных лиц, что они проявят самую дружную и
энергичную деятельность в разрешении возложенной на них
задачи; призываю и все местное население, всех тех, кому
дороги интересы родины и ее процветание, благо и безопасность
ее жителей, сплотиться и оказывать мне самое широкое
содействие в этом деле, памятуя, что только при условии полной
взаимопомощи возможна плодотворная работа во всех делах и, в
частности, в искоренении зловредного абречества и
восстановлении нормальной жизни в области.

Временно исполняющий обязанности
начальника Терской области
генерал-лейтенант, наказной атаман Михеев».

 Когда Абди закончил чтение и свернул газету, среди толпы
возник шум. Солта Солтханов протиснулся вперед, собираясь
что-то сказать.

— Подожди минутку, Солта, — остановил его Сайд. — Послушаем
сначала обращение офицера, после этого выскажется каждый
желающий.

Солта недовольно покрутил головой, махнул рукой и отошел в
сторону.

Али, который никогда не посещал сходы и показывался на людях
только на чьих-нибудь похоронах, сегодня попал на это
мероприятие из-за пятничной молитвы. Он и сидящий рядом с ним
Арсамирза слушали Абди, но мысли обоих были далеко в Турции.
Племянник Али, единственный сын Арзу Магомед и сын Арсамирзы
Эламирза, тоже единственный, пропали без вести несколько лет
назад. Неизвестно, живы они или нет. Магомед и Эламирза
входили в число лидеров антивоенного мятежа на русско-японском
фронте. Во время арестов обоим удалось бежать. Военно-полевой
суд, состоявшийся в Мукдене, приговорил их товарищей к
различным срокам каторжных работ. И вот несколько месяцев
назад из Турции пришли известия о том, что Магомед и Эламирза
после трех лет мытарства добрались до Турции, что они
устроились у местных чеченцев и не могут вернуться домой, так
как русские власти тут же схватят их и сошлют в Сибирь. Такие
вести очень обрадовали Али и Арсамирзу. У них не было
сомнения, что будь Магомед и Эламирза дома, они однозначно
находились бы рядом с Зелимханом. А жизнь абрека сопряжена с
ежеминутной опасностью, смерть ходит за ним по пятам.

— Нас никто не обязывал знакомить вас с обращением этого
офицера, — произнес Сайд. — Но вам не помешает знать, что он
говорит. Читай, Абди.

Абди развернул другую газету.

— Вербицкий, командир специального отряда, сформированного для
разоружения населения, задержания абреков и других
злоумышленников, для окончательного уничтожения преступности
в этом крае, выступает со следующим обращением к чеченцам и
ингушам:

«Приказом по области я, войсковой старшина Вербицкий, назначен
искоренить разбойничество в родном нам крае. Обращаюсь поэтому
к чеченскому и ингушскому народам и всему туземному населению.

Чеченцы, ингуши! Вы — храбрые племена! Слава о вашем мужестве
известна по всей земле: ваши деды и отцы храбро боролись за
свою независимость, бились вы и под русскими знаменами во
славу России.

Но за последние годы между вами завелись люди, которые своей
нечистой жизнью пачкают, грязными делами позорят вас. Эти
отбросы ваших племен все свои силы направили на разбой и
воровство, заливая краской стыда ваши честные лица. Имам
Шамиль за разбой рубил им головы, а за воровство отсекал им
лапы.

Правительство решило положить конец всем творящимся ими
безобразиям. Оно требует, чтобы каждый пахарь, купец, пастух
и ремесленник, к какому бы племени он не принадлежал, мог
спокойно трудиться на свою и общую пользу.

Призываю честных людей сплотиться и перестать якшаться с
ворами и разбойниками, изгнав их из своей среды и лишив их
свободы святого гостеприимства.

Я обращаюсь и к вам, воры и разбойники.

Объявляю вам, что ваше царство приходит к концу. Я поймаю вас,
и те, на ком лежит пролитая при разбоях кровь, будут повешены
по законам военного времени. Поэтому советую вам помнить мои
слова и отнюдь не отдаваться моим отрядам живыми, а биться до
последней капли крови. Кто не будет трус, умрет как мужчина,
с оружием в руках.

Все же, кто не отдался целиком самим Кораном осужденному
пороку воровства и разбоя, опомнитесь и займитесь мирным
трудом. Возрастите ваших детей в почитании закона и выучите
их в школах во славу пророка Магомета и в пользу своего
народа!»

Когда Абди свернул прочитанную им только что газету и отошел
в сторону, к собравшимся обратился Сайд:

— Прежде чем вы начнете высказываться по поводу приказа
сардала и обращения офицера, я бы хотел сказать вот что. Хотя
этот генерал и этот офицер христиане, мне кажется, что во
многом они правы. И в самом деле, русская власть не оскорбляет
нашу религию, не мешает нам соблюдать предписания ислама. В
каждом ауле действует мечеть, а в крупных аулах их по два и
по три. Функционируют медресе, где наши дети могут получить
религиозное образование. В Чечне живут авлияи и алимы. Власти
уважают наши национальные обычаи, традиции и адат. Коран и
хадисы научили нас отличать добро от зла, чистое от грязного,
дозволенное от недозволенного. Аллах призывает нас
пользоваться только тем, что добыто собственным трудом,
запрещает прикасаться к чужому имуществу, воровать, убивать
людей, совершать другие злодеяния…

— Сначала сами откажитесь от злодеяний! — крикнул Солта. — Мы
не воруем и не грабим! Расскажите лучше о себе!

— О нас говорили и говорят многое, Солта. Сегодня речь не об
этом. Русская власть требует от нас лишь то, что требуют Аллах
через Коран и пророк в своих хадисах, мы же не соблюдаем
требовании религии, ни властям не подчиняемся. Поэтому беды
и несчастия преследуют нас, мы бедны и находимся под
постоянной угрозой. Как эпидемия, как мор распространилось по
Чечне зло. Власть призывает нас оказать ей помощь в борьбе с
бандитами, которые впились в тело народа, словно ненасытные
пиявки. Сардал призывает нас не укрывать разбойников, не
помогать им, если мы хотим жить в мире и спокойствии, мирно
и честно трудиться. Он говорит, что пока у населения есть на
руках оружие, преступления не прекратятся. Если же вы не
поможете ему в борьбе со злом и в разоружении населения,
предупреждает сардал, он уничтожит разбойников поголовно и
жестоко накажет всех, кто так или иначе помогает им. Если
дойдет до этого, можете не сомневаться, погибнет немало
невинных людей, женщин, стариков и детей отправят в Сибирь,
будет разрушен не один аул. Если мы не возьмемся за ум,
пострадает и наш аул, потому что абречествуют и два наших
аульчанина: Доша и Хомсурка. Я не говорю, что они занимаются
грабежами и убийствами. Они вышли на трепу абречества, пытаясь
спастись от возмездия властей. Но для властей любой абрек —
грабитель и убийца. Не сегодня, так завтра здесь появятся
русские войска и потребуют у нас их выдачи и сдачи оружия. Что
нам тогда делать?

С трудом сдерживавший себя Солта единственной рукой растолкал
людей и вышел вперед:

— По твоим словам, Сайд, выходит, что русский царь и сардал
— Божьи ангелы, а чеченцы — дикари без всякой веры и Бога. Что
эти гяуры пытаются направить нас на путь истины, ислама,
устроить для нас рай на земле, а дикие чеченцы упорно
противятся этому. Ты, Сайд, и они, вы все во все горло кричите
о паре сотнях ограбленных или убитых чеченцами русских, но не
говорите даже слова о том, как русские, их цари и власть
уничтожали и уничтожают чеченский народ. Как вырезают,
выжигают целые аулы, как угнетают оставшихся в живых, как
чеченцев ежедневно сотнями угоняют в Сибирь. Почему ни ты, ни
сардал не говорите о нищете и голоде, которые испытывает
народ?

С момента своего возвращения с фронта Солта не упускал ни
одного случая, подобного сегодняшнему, чтобы не поддеть Сайда.
Но Сайд терпел. И потому, что отец Солты был его фронтовым
товарищем, и потому, что Солта был в два раза моложе него. И
потому еще, что оставшийся калекой Солта вообще был всегда
злым. Все знакомые уважали его отца Солтху за отвагу,
стойкость, верность и уравновешенность. Он не был таким
вспыльчивым и задиристым, как сын. Учитывая все это, Сайд
каждый раз сдерживал себя. Но сегодня не выдержал и он:

— Слушай, Солта, почему ты каждый раз, когда собираются люди,
поднимаешь этот визг против меня? Здесь же, кроме тебя, сотни
людей. Твои ровесники и ровесники твоего отца. Чем ты
недоволен? Если ты так ненавидишь этих русских, их царя и их
власть, почему поехал воевать за них за деньги? Почему
пожертвовал для них свою руку? Или ты не знал тогда, что они
уничтожили половину твоего народа, разрушают и выжигают аулы,
угоняют в Сибирь твоих соплеменников и угнетают оставшихся в
живых?

— Знал. Меня отправили на войну нищета и голод. И твои байки.
Я-то поехал убивать христиан за христианские деньги, почему
же ты пошел в составе войска русских — врагов твоего народа,
убивать турков-мусульман? Ты и твой отец ведь не бедствовали?

— Между прочим, твой отец тоже убивал там турков!

— И моего отца отправила туда проклятая нужда! Потом он жалел
об этом!

Поняв, что этот спор может перейти если не в открытую ссору,
то излишнюю напряженность на сходе вызовет однозначно,
Арсамирза встал со своего места:

— Замолчите оба! Хватит! Солта, ты не знаешь своего места.
Здесь присутствуют ровесники твоего деда, ты же всегда лезешь
вперед. Что это за упреки? Разве вам есть в чем упрекнуть друг
друга? Ты, Сайд, и ты, Солта, и мой сын, все вы продались
врагу чеченского народа, русскому царю, и пошли на войну,
чтобы убивать людей за деньги. Разве Аллах призывает нас
добывать хлеб убийством людей? Человек, если он хоть чуточку,
хоть на волосок мусульманин, не будет убивать другого человека
ради денег. Лучше сидите тихо, поджав уши, ведь вы навлекли
позор на свой народ! Поймите это и помните всегда. Али,
выскажи свое мнение о сегодняшнем деле.

Али тяжело встал, вышел вперед и стал, опершись обеими руками
на посох. Его печальные глаза сначала уставились в землю,
потом медленно прошлись по лицам собравшихся.

— Прежде чем обратиться к вопросу Сайда, я бы хотел сказать
несколько слов вот о чем. На войне с русскими погибли мои отец
и брат. Брату тогда было всего пятнадцать лет. Были убиты мои
мать и сестра, убежавшие от войны в лес. Брату Арзу было
шестнадцать, а мне — пятнадцать лет, когда мы с ним ушли на
войну, чтобы отомстить русским за смерть отца, матери, брата
и сестры. Мы воевали шестнадцать лет. На моем теле множество
шрамов от ран, полученных на этой войне, так же, как и на
телах тысяч выживших чеченцев. Выехавший в Турцию вместе с
переселенцами, изгнанными из родных краев русским царем, мой
брат Арзу погиб на русско-турецкой границе, когда вместе с
другими чеченцами пытался вернуться обратно в Чечню. После
возвращения на Родину я был схвачен властями и сослан в
Сибирь, где провел тридцать восемь лет и откуда вернулся
только четыре года назад. Когда я уходил в Сибирь, дома
оставались два моих сына, при возвращении я нашел только
одного. Старшего убили опять-таки русские. Из нашей семьи ими
убито шесть человек, меня же самого они держали на каторге
тридцать восемь лет. Все эти годы я находился в самом
настоящем аду. Я узнал, в каких условиях живет русский народ.
Его угнетают, держат в нищете и рабстве, почти как нас. Мои
враги — русский царь, русская власть и русские богачи. Они
виноваты в смерти моего отца, матери, братьев, сестры и сына,
во всех несчастиях моего народа. Ни у одного чеченца нет и не
может быть большей, чем у меня, ненависти к ним. Будь у меня
силы, я бы уничтожил русскую власть на этой земле,
собственными руками убил бы царя и богачей. Но ни у меня, ни
у всего чеченского народа таких сил нет. Мы боремся, стремясь
отомстить за отцов, матерей, братьев, сестер, сыновей,
стремясь завоевать свободу, и эта борьба уничтожает чеченскую
нацию. Наш народ не растет из года в год, как это было всегда,
а уменьшается. Нам не следует бередить собственные раны, им
нужно дать зажить. Наверное, еще не наступил день,
определенный Аллахом для нашего освобождения. Что же касается
людей, промышляющих кражами и разбоями, то они не приносят
народу ничего хорошего, наоборот, вредят ему. Они вышли на
этот путь не во имя Аллаха, религии или народа. Их вывела туда
жадность. Их не волнует то, что из-за их действий страдает
народ. Они должны остановиться, или их должен остановить
народ. Что касается нашего аула, то Доша, Хомсурка и их семьи
покинули его. Мы не слышали, что эти двое совершают кражи и
грабежи. Все имеющееся в ауле оружие мы сдали ранее. Поэтому,
Сайд, если сюда заявятся солдаты, тебе следует уладить дело
миром, без ущерба для аула. Это мое мнение. Если у кого-то
есть другие предложения, пусть выскажет их.

— К сказанному добавить нечего. Сайд, ты старшина аула, ты
отвечаешь за него. Тебе мы поручаем уладить это дело миром.

— Арсамирза, мне ничего не стоит отдать за аул собственную
жизнь, если бы аульчане хотя бы ценили все, что ради них
делается…

— Ценят, видят. И хорошее, и плохое. Народ не глуп, Сайд.

— Али прав, не надо бередить старые раны, к месту и не к месту
вспоминая все былое. Нашему народу нужен мир.

— Народ не может противостоять ворам и грабителям, с ними
должна бороться власть.

— Не надо мучить безвинных людей, женщин и детей.

Люди не обедали, дома их ждали дела по хозяйству и собравшиеся
потихоньку начали расходиться. Хотя в их ауле не было воров
и грабителей, хотя оружие было уже сдано, в сердцах
гатиюртовцев поселилась тревога. Солдаты и казаки не уйдут
просто так, ведь они сами и есть самые грязные, самые
безжалостные грабители и убийцы.

Капитан Дудников, назначенный временным исполняющим
обязанности начальника Веденского округа, во взаимоотношениях
с Зелимханом был предельно осторожен. Капитан боялся разделить
судьбу двух своих предшественников. Дудников не вел активных
действий против знаменитого абрека, но истязал население,
облагая его непомерными штрафами и поборами. У отказавшихся
выплачивать их или не имеющих такой возможности уводили скот
или забирали весь домашний скарб. Веденская тюрьма была набита
виновными и безвинными горцами. Не помещавшихся туда отвозили
в Грозный.

Прежде чем наказать жестокого чиновника, Зелимхан обращался
к нему с письмом, в котором просил прекратить бесчинства, не
истязать безвинных горцев, женщин и детей, прекратить охоту
за ним самим. Если и после этого чиновник не прекращал свои
злодеяния, абрек сурово карал его. Такие письма получали
полковники Добровольский и Галаев, другие наиболее жестокие
офицеры. Получил подобное письмо и Дудников. Капитан боялся,
что если он не ответит на него, то будет сожалеть об этом.
Вдобавок он понимал, что на должности начальника округа
находится временно. Начальниками чеченских округов назначались
обычно представители кавказских народов. Это была обычная
практика властей, преследующая далеко идущие цели. Поэтому до
тех пор, пока сюда не назначат нового человека, Дудников решил
провести с Зелимханом что-то вроде переговоров для достижения
с ним какого-то личного мира. Кто знает, может в процессе этих
взаимоотношений ему удастся даже заманить неуловимого абрека
в ловушку?

Дудников отправил к Зелимхану своих доверенных людей. Капитан
предлагал абреку встретиться один на один, обещая в случае
заключения мира между ними ходатайствовать перед властями о
его помиловании и предоставлении ему полной свободы. Было
обозначено место встречи и определено время — затерявшаяся в
лесу возле Ведено поляна, раннее утро. Зелимхан, потерявший
всякое доверие к людям и существующей власти, привыкший всегда
быть начеку, с первыми проблесками дня выдвинулся к
обозначенному месту и занял позицию в укромном месте. Отсюда
он мог наблюдать и за крепостью, и за поляной. Рано утром из
крепости вышли солдаты и заняли позиции вокруг поляны.
Зелимхан в сердцах выругался и ушел.

После убийства Галаева, из-за начавшейся вслед затем отчаянной
охоты на него, Зелимхан вывез свою семью из Чечни. Во всех
аулах Чечни, хуторах и горных кутанах у харачойца были верные
люди, готовые отдать за него свои жизни. Но и врагов было не
меньше. Власти знали о каждом шаге Зелимхана. Сурово
наказывались или ссылались в Сибирь горцы, предоставившие
Зелимхану и его семье кров хотя бы на одну ночь. Зелимхан не
очень дорожил своей жизнью, но не мог допустить, чтобы из-за
него и его семьи страдали безвинные люди. Поэтому абрек вывез
семью в Ингушские горы, к истокам реки Асса.

По пути туда, в ингушском ауле Лажга, Беци родила сына. Отец
назвал его двойным именем — Умар-Али. Пока власти не знали о
местонахождении семьи абрека, но не было сомнения, что с
течением времени это станет им известно. У властей
существовала хорошо налаженная агентурная сеть в ближних и
дальних чеченских аулах. Но и Зелимхан везде и всюду имел свои
глаза и уши. В Грозном, Ингушетии, Владикавказе, дагестанских
горах. Его агентура работала не хуже телеграфа.

Дудников, осмелевший после создания временного отряда для
проведения генеральной операции против Зелимхана, приехал в
Харачой и, угрожая выжечь весь аул, потребовал у несчастных
людей информации о месте, где укрываются Зелимхан и его семья.
Для устрашения аульчан по приказу капитана сожгли одну саклю.
Получив это известие, Зелимхан немедля явился в родной аул.
Больше всего он волновался за юного Бийсолту, единственного
своего брата.

Зелимхан оставил на окраине аула двух товарищей и на закате
вступил в Харачой. Иные аульчане, попадавшиеся ему навстречу,
откровенно радовались его появлению, расспрашивали о жизни,
приглашали к себе в дом. Но многие откровенно избегали его,
спеша удалиться после двух-трех слов приветствия. Зелимхан не
осуждал их. Из-за него, его отца и братьев харачойцы изведали
не мало горя.

Билкис и Бийсолта жили отдельно от семейства Элсана в
низенькой сакле с узкой дверью и маленькими окнами. Зелимхан
спешился, привязал коня к изгороди и вошел во двор. Его
встретил свирепый лай огромного черного пса. Пес был на
привязи. Выскочивший на лай Бийсолта прикрикнул на него.
Увидев брата, он подбежал и обнял его. Вслед за сыном вышла
и испуганная Билкис. Внимательно вглядевшись, она узнала
пасынка. Женщина подбежала, крепко обняла брата своего сына,
положила седеющую голову на его широкую, сильную грудь и
заплакала. Билкис плакала навзрыд, долго не успокаиваясь. У
нее было на это много причин. Между отцом ее сына и ее
собственным отцом восемь лет назад возникла вражда. Кровь,
пролитая с обеих сторон, только углубила ее. Оказавшаяся по
этой причине между двух огней Билкис все эти годы не находила
себе места. Когда муж и двое его сыновей стали абреками, и
власти стали притеснять женщин и детей, она вернулась в дом
отца.

Но и здесь не нашла она покоя. С одной стороны ее беспокоили
власти, с другой же стороны сжигал постоянный страх за сына,
которого могли убить кровники Зелимхана. Все эти несчастия
преждевременно состарили, высушили эту еще восемь лет назад
такую красивую женщину. Хорошо зная все это и виня во всех
бедах мачехи только себя, Зелимхан молчал, нежно гладя женщину
по иссохшей спине и седой голове.

Бийсолта молча стоял в стороне, еле сдерживая выпиравший из
груди ком и обжигающие глаза слезы. Выплакавшись, Билкис
завела Зелимхана в саклю.

Накормив гостя чуреком и вареной черемшой, Билкис рассказала
о произошедшем в ауле. Начальник округа вызвал к себе всех
мужчин аула и по отдельности допросил их, угрожая сжечь аул,
если они не сообщат, где укрываются Зелимхан и его семья.
После допрошенные клялись, что не сообщили ничего. На самом
деле никто и не знал, где они находятся, кроме того, что
слышали, будто скрываются в Ингушетии, где-то в верховьях
Ассы. Но доносчики найдутся. Никому нельзя доверять в это
безумное время.

Совершив вечернюю молитву и вручив мачехе все имеющиеся у него
деньги, Зелимхан собрался уходить. Бийсолта бросился к брату:

— Брат, возьми меня с собой…

Зелимхан растерялся. Бийсолте шел пятнадцатый год, но он, в
сущности, был еще ребенком.

— Ничего не получится, Бийсолта.

— Ну почему?

— Во-первых, ты еще мал. А моя жизнь очень трудна. Каждая
минута, каждый шаг могут стать последними. Везде
предательство, везде засады. Бессонные ночи. Иногда целыми
днями приходится обходиться без еды и питья. Ты еще ребенок,
ты не сможешь выдержать все это. Во-вторых, ты единственная
опора старой матери.

— У нее есть братья и сестры. У меня же нет никого, кроме
тебя. И не будет. Тебе нужен товарищ, чтобы охранять Муслимат,
Энист, Магомеда, Лом-Али и Умар-Али. Ты только изредка бываешь
с ними. Беци и Зезаг нужен помощник. Я не ребенок, брат, мне
пятнадцать лет. Нана согласна отпустить меня с тобой…

Зелимхан посмотрел на мачеху.

— Если вы договоритесь, я не против. Бийсолте идет пятнадцатый
год. Когда ему исполнится пятнадцать, здесь некому будет его
защитить.

Зелимхан понял Билкис. У Зелимхана много кровников. Враги не
могут достать его. А Бийсолту пока не трогают… до
пятнадцатилетия. После этого юноша получает право на ношение
оружия, он может идти на войну. По чеченским обычаям до этих
пор он считается ребенком и не отвечает за кровь, пролитую
кем-то из его семьи и рода. Когда же Бийсолте исполнится
пятнадцать лет, кровники имеют полное право потребовать с него
ответ за убийство, совершенное Зелимханом. У Зелимхана нет
кроме него ни братьев, ни племянников по мужской линии. Как
ни трудна жизнь абрека, Зелимхану будет легче сберечь брата,
если он будет находиться рядом.

— Хорошо, Билкис. Конечно, со мной Бийсолте придется нелегко.
Но там, рядом с братом и его товарищами, будет безопасней, чем
здесь. Твои родственники до сих пор хорошо заботились о нем.
Спасибо им. Ну что ж, собирайся побыстрей.

И Зелимхан забрал с собой Бийсолту. Своего единственного
брата…

Зелимхан родился в одном из красивейших аулов Чечни, сам же
он считал, что прекраснее места на земле нет и быть не может.
До абреческой жизни он видел только окрестности родного
Харачоя и Казеной-Ам, к которому летом горцы перегоняли отары.
Потом, будучи уже известным абреком и рыская по всей Чечне и
Ингушетии, он узнал сначала Чеберлойские, потом уже
находящиеся в Верховьях Аргуна и Ассы чеченские и ингушские
горы. Только тогда он узрел бедность и убогость родных мест.

Горы-то везде были одинаковыми. Они стояли, проткнув облака
своими вершинами, покрытыми нетающими снегами и ледниками, и
вонзив их в синеву небосвода. Издали казалось, что можно было
спокойно подняться на них. Маленькие горные родники, огибая
гранитные скалы, падая с них, собирались в большие реки и,
превращаясь в грозную силу природы, устремлялись вниз. Древние
дремучие леса на склонах гор и у их подножий. Заросшие сочной
травой, пестрые от разнообразных цветов просеки в поймах.
Блестящие на ярком солнце редкие маленькие озера с
обрамленными густой зеленью берегами. В горах встречаются
всевозможные птицы и звери. Медведи, лоси, серны, дикие козы
и бараны. Сидящие на вершинах скал или парящие в небе гордые
орлы, соколы, ястребы. На описание всего этого великолепия не
хватит слов и красноречия.

Зелимхан хорошо изучил эти горы и прекрасную природу. Звериные
тропы, пещеры, развалины древних жилищ, все сохранившиеся
башни.

Зелимхан не мог насытиться этой прекрасной, но грозной
природой. Но удивляла здесь его не эта природа. Нет. Она
создана Всемогущим Аллахом, а Его возможности не могли
удивлять, ведь Он — Всесилен. Зелимхана изумляло созданное
здесь человеческими руками. Башни, отстроенные на вершинах
гор, куда и пеший-то поднимался с большим трудом. Во-первых,
каждый камень в стенах башен настолько массивен, что и на
ровном-то месте даже несколько человек вряд ли сдвинут его с
места. Во-вторых, каждая эта глыба тщательно отесана, что
придало им строгую прямоугольную форму. На все это, должно
быть, уходило не мало времени и тяжелого труда. Ну ладно,
работая ежедневно в поте лица можно, наверное, лет за
десять-двадцать проделать все это. Но как же подняли
тяжеленные камни на горные вершины, как удалось их так
безупречно сложить? И что за раствор использовали древние
мастера для связки? Сколько ни думал Зелимхан, он не мог
понять этого.

Этих башен в горах было великое множество. Широкие в основании
и сужающиеся к верху четырехугольные здания с остроконечным
верхом. Иные — в несколько этажей. Башни имели только одну
дверь, но окон у каждой было по несколько. Вернее, не окна,
а узкие прорези. Старики рассказывали Зелимхану, что в
стародавние времена, когда на эту землю приходили захватчики,
предки вайнахов укрывались в этих башнях и отражали нападения
врага. Странное дело, удивлялся Зелимхан, всегда, во все
времена люди были жестоки друг к другу, воевали, убивали себе
подобных. Хотя имели все условия для свободной и мирной
жизни…

Встречались здесь и развалины домов и иных зданий, построенных
из гладкого камня. Камни обросли мхом, кое-где густые кусты
укрывали древние руины. Отдельные захоронения и группы могил.
Из могил, разрушенных дождем, ветрами и оползнями, торчали
широкие и толстые каменные плиты огромных размеров. Ими,
наверное, прикрывали склепы, думал Зелимхан. По-видимому, эти
башни построили нарты, и похоронены здесь тоже они, никто
другой не смог бы использовать в строительстве эти огромные
камни.

Уже около года семья Зелимхана находилась в маленьком,
состоящем из нескольких саклей, ингушском хуторе,
расположенном среди высоких гор в верховьях Ассы, вдали от
больших аулов. По всему было видно, что ингуши жили здесь не
одну сотню лет. Об этом свидетельствовали две башни, стоящие
как стражи этой маленькой уютной поймы.

Еще вчера сюда должен был прибыть Аюб. Обеспокоенный его
отсутствием Зелимхан вот уже два часа сидел на высокой скале,
наблюдая за единственной тропой, ведущей к хутору. Отчаявшись
дождаться товарища, абрек вернулся домой, чтобы совершить
полуденную молитву и пообедать. Во дворе под установленным на
треножник чугунным котлом горел огонь, над котлом поднимался
густой пар. Присев на корточки Беци готовила галушки из
кукурузной муки. Чуть поодаль в большом медном тазу стирала
Зезаг. Рядом с ней стояла жена приютившего их хуторянина и
тихо о чем-то рассказывала. В другом конце двора играли дети,
мальчики отдельно от девочек. Наблюдая за этой идиллической
картиной, можно было подумать, что нигде в мире нет оружия,
царей, властей, войск и тюрем, что нет вражды между людьми.
Что в душах Беци и Зезаг нет того горя, которое уже столько
лет сжигает их изнутри.

Бийсолты не было дома. Каждое утро он выгонял в горы скотинку
хуторян с двумя коровами семьи Беци и целый день пропадал там.
Скотина здесь не нуждалась в пастухе, но Бийсолта не
возвращался. Целые дни он охотился или учился метко стрелять.
Позавчера Зелимхан лично экзаменовал брата. Он нашел, что у
Бийсолты не по годам сильная рука и верный глаз.

Зелимхану оперативно доносили о каждом шаге властей,
направленном против него. Не прошло и трех дней с момента
завершения работы собрания во Владикавказе, как он знал обо
всех его итогах и решениях, о приказе начальника области и
поставленных им перед Вербицким задачах. О событиях на
Гудермесском базаре он узнал в тот же день во всех
подробностях. Знал он и о готовящейся охоте на него силами
отряда Вербицкого. Аюб читал ему все публикации в газетах, так
или иначе касающиеся его самого и чеченцев в целом. Правда,
пока свежая газета доходила до абреков, проходила минимум
неделя.

Зелимхан помолился, поел, отдохнул часок и, прихватив бинокль,
снова ушел к скале, на которой дежурил первую половину дня.
Абрек время от времени приставлял бинокль к глазам и направлял
его на единственную извилистую дорогу, поднимающуюся к хутору.
Наконец на ней показались два всадника. Это могли быть только
стоявший в дозоре сын хуторянина Торшхо и Аюб.

После того, как Аюб поел, Зелимхан отвел его в сторону.

— Рассказывай теперь, какие новости ты привез? — спросил он
Аюба, когда они остались вдвоем.

— Основные силы отряда Вербицкого готовятся к наступлению в
горы по ущельям рек Аргун и Асса. Отряд Ардабьевского,
устроивший погром на Гудермесском базаре, в настоящий момент
находится в Хасав-юрте. По-видимому, они выдвинутся в Ичкерию
по руслам рек Ярыксу и Ямансу. В некоторых равнинных аулах
проходят аресты.

— Что еще?

— Я принес газеты.

Аюб вышел и принес газеты, спрятанные в переметных сумах.

— На этой газете напечатаны обращения Вербицкого к населению
и к абрекам и письмо лично к тебе.

Коротко пересказав содержание обоих обращений, Аюб стал
переводить письмо Вербицкого к Зелимхану, не пропуская ни
одного слова:

«Теперь ты, Зелимхан!

Имя твое известно всей России, но слава твоя скверная. Ты
бросил отца и брата умирать, а сам убежал с поля битвы как
самый подлый трус и предатель. Ты убил много людей, но из-за
куста, прячась в камни, как ядовитая змея, которая боится,
чтобы человек не раздавил ей голову каблуком своего сапога.
Ты мог пойти на войну, и там заслужить помилование царя, но
ты прятался тогда, как хищный волк, а теперь просишь у
начальства пощады, как паршивая побитая собака. Ответ
начальства тебе уже известен. Но я понимаю, что весь чеченский
народ смотрит на тебя, как на мужчину. И я, войсковой старшина
Вербицкий, предоставляю тебе случай смыть с себя пятно
бесчестия и, если ты действительно носишь штаны, а не женские
шаровары, ты должен принять мой вызов.

Назначь время и место и укажи по совести, если она у тебя еще
есть, число твоих товарищей, и я явлюсь туда с таким же числом
своих людей, чтобы сразиться с тобою и со всей твоей шайкой,
и, чем больше в ней разбойников, тем лучше. Даю тебе честное
слово русского офицера, что свято исполню предложенные тобой
условия. Кровникам твоим не позволю вмещаться в наше дело.
Довольно между вами крови.

Но если ты не выйдешь на открытый бой, я все равно тебя найду
(даже и в Турции, куда ты, кажется, собирался удрать), и тогда
уже пощады не жди и бейся до конца, чтобы не быть повешенным.

Докажи же, Зелимхан, что ты мужчина из доблестного чеченского
племени, а не трусливая баба. Напиши мне, войсковому старшине
Вербицкому, в город Владикавказ, и помни, что на перевод
письма твоего на русский язык с арабского или чеченского мне
нужно время».

Зелимхан внимательно слушал Аюба. Лицо его не выражало ни
злости, ни даже огорчения. Иногда абрек крутил головой,
временами губы его дергались в странной улыбке, смысл которой
невозможно было понять. Закончив чтение, атагинец посмотрел
на товарища.

— Есть там еще что-нибудь, касающееся нас?

— Немного в другой газете.

— Читай.

 

 «В последнее время даже среди интеллигентной части публики
создались разные нелепые толки относительно личности
разбойника Зелимхана, чему свидетелем был и я сам несколько
раз. Слухи эти таковы, что Зелимхан человек образованный, что
он обладает широким умом, что он неустрашимый герой, что он
свободно разъезжает по городам в офицерской форме и так далее.

Происхождение Зелимхана, его биографию и так далее я знаю
очень хорошо и, как близко изучивший его психологию,
официально заявляю, что разбойник этот — житель селения
Харачой, 1-го участка Веденского округа, простой чеченец,
нигде не учившийся и совершенно не умеющий говорить по-русски.
Он бывший пастух. Героизмом и храбростью не обладает. Он самый
жалкий трус. Это он показал в перестрелке 31 августа 1908 года
с моей партизанской командой. В то время, когда мои партизаны
убили его отца, брата и трех товарищей, он, оставив их на
месте схватки, бросив винтовку, постыдно бежал, не сделав ни
одного выстрела. «Храбр» он из-за угла, да и то на далеком
расстоянии, в городах, а тем более у знаменитых лиц не может
бывать, как не знающий русского языка. Если же он безнаказанно
оперирует так долго, то это благодаря невежественной массе,
укрывающей его, и, отчасти, неумелым действиям властей».

 

 — Что за офицер написал это?

— Пристав Гордалинского участка, тот самый, который натравил
на нас бенойцев в прошлом году.

— Где он сейчас?

— Я слышал, что он служит приставом где-то в Ингушетии.

Хотя Зелимхан говорил спокойно, Аюб видел, как нахмурен его
лоб, как грозно вздулись брови и как время от времени скрипят
зубы абрека. В сердце Зелимхана кипела злоба.

— Мы уже знаем, где бывает Вербицкий. Надо найти и этого
офицера. Сейчас приляг и отдохни, вечером мы едем в Грозный.

Аюб не стал задавать вопросы. Он знал, почему они идут в
Грозный. Зелимхан уже приговорил Вербицкого…