Буря

Буря. ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXIV
В СИНЕЙ СИБИРИ

С отчизною нас разлучили враги,
Ослаблены голодом, холодом, горем,
Как призраки бродим по синей Сибири,
И нет кроме Бога товарища с нами.

Народная песня

Жизнь в Гати-юрте текла своим чередом. От больших бед Аллах
миловал, а к малым гатиюртовцам было не привыкать. По аулам
рыскали отряды карателей. Хотя их действия в Чечне были не
столь безжалостными, как в ингушских аулах, немало чеченцев
было схвачено ими и брошено в застенки. Для этого каратели
находили сотни поводов. Больше всех страдали аулы, откуда
родом были товарищи Зелимхана, иные неугодные властям люди,
известные воры и грабители. Вслед за ними шли аулы, на которых
были непогашенные налоги и штрафы. До всех ичкерийских аулов
дошли известия о том, что разрушены Нелхе, Коке, Цорхе, а их
жители сосланы в Сибирь.

Три года назад, после убийства Зелимханом начальника
Веденского округа полковника Галаева, с ближайших к Ведено
аулов было собрано 16426 рублей. Деньги эти предназначались
тому, кто выдаст властям, живыми или мертвыми, Зелимхана и его
ближайших соратников. А в этом году с аулов было собрано еще
100000 рублей для содержания войск, размещенных в Чечне и
Ингушетии. Более того, в не уплативших государственные долги,
в проявивших непокорность или повинных в чем-либо ином перед
властями аулах размещались военные отряды. Аульчане должны
были размещать их в своих саклях, обеспечивать едой, а их
лошадей — фуражом. Вдобавок, при их передислокации горцы
обязаны были выставлять подводы. И все это совершенно
бесплатно, не рассчитывая даже на элементарную благодарность.

Гатиюртовцы очистились от всех государственных долгов с
помощью Сайда, Абди и других обеспеченных аульчан. Но власти
требовали выдачи Доши и Хомсурки, входящих в отряд Зелимхана,
угрожая в противном случае сжечь дома их родственников, а
самих родственников сослать в Сибирь. Для осуществления этих
угроз и для наказания аула здесь около двух месяцев продержали
кавалерийский эскадрон.

Как ни бедно им жилось, аульчан не слишком тяготило то, что
им приходилось кормить солдат. Трудно было терпеть другое.
Жить с христианами в одном дворе, под одной крышей. Странные
и грязные это были люди. По большой нужде ходят без воды.
Малую нужду справляют стоя, не утруждая себя даже посещением
уборной. На глазах у женщин и детей, ходят полуголыми, без
рубах. Грязно ругаются. Присваивают себе любую понравившуюся
вещь. Кормят лошадей сеном и кукурузой хозяев. Но тяжелее
всего было терпеть ужасное зловоние, исходящее от них, которым
пропитался весь воздух.

Неизвестно как, через кого удалось Сайду убрать их отсюда.
По-видимому, он и Абди дали немалые деньги тому, кто разместил
их здесь. Вдобавок, у Абди через купцов были большие связи во
Владикавказе.

Переждав несколько лет в маленьком хуторе высоко в горах,
решив, что власти забыли о нем, вернулся в Гати-юрт и Соип.
Двор, о котором никто не заботился, обветшал. Прогнившая снизу
изгородь вокруг огорода кое-где свалилась. Сам огород зарос
сорняками. Крыши хлева и навеса обвалились. Туалет накренился
на бок. Соип и за год не сумел бы привести в порядок все это
хозяйство. Но ему помогли Усман, Овхад, Магомед.

В последнее время Овхад стал часто бывать в родном ауле. Как
и везде в России, в Терской области тоже стихла революционная
буря. Не успевшие уехать отсюда руководители местных
организаций большевиков и других демократических партий были
арестованы властями. Не слышно было о митингах, забастовках,
стачках. Революционеры ушли в подполье.

Этой ночью Овхад был в гостях у Али. Не только в Гати-юрте,
но и во всей Ичкерии не было человека, который понимал бы их
мысли, цели жизни, взгляды на мир. У этих двоих, испытавших
немало бед и лишений на каторге, повидавших множество умных,
образованных людей, узнавших многие народы, познакомившихся
с их обычаями, нравами и условиями жизни, у этих двоих были
особые взгляды на жизнь, особое восприятие всего, что
происходит. Им было о чем поговорить, о чем посоветоваться
друг с другом.

Жена Усмана Медана накормила Али и его гостя вкусными
чепалгами, которые они запили чаем. Совершив вечернюю молитву,
Али и Овхад стали обсуждать обращение Соип-муллы и Аббас-муллы
к чеченскому народу, Зелимхану, абрекам и грабителям,
опубликованное в местной газете.

В своем обращении они говорили, что абрек Зелимхан Гушмазукаев
из Харачоя является злоумышленником, который приносит
чеченскому народу только вред и несчастия, что его путь
противоречит шариату, и что в любой стране мира такого
человека строго покарали бы. То, что творит Зелимхан, не
позволил бы себе ни один умный, человечный, набожный человек.
Того, кто освободит народ от этого злодея, подчеркивали муллы,
Всемогущий Аллах щедро вознаградит.

Газета публиковала также имена товарищей Зелимхана, которые
были убиты кровниками. Геха из Старо-юрта, Успа из
Азамат-юрта, Джабраил из Ишхой-юрта, Висха из Автуров, Муса,
Мута-Али и Магомед из Назрани, Эска из Атагов, Зелимхан из
Гельдигена, Олснук из Цацан-юрта, Эдалгери из Экажево, Элаха
и Селаха из Энгель-юрта, Хамзат и Хасанбек из Гехов, Бера из
Герменчука, Абубакар и Бийсолта из Шали, Гушмаца и Солтамурд
из Харачоя и другие. Газета писала, что Зелимхан и его
товарищи вышли на путь абречества не ради народа, не во имя
его свободы, они стали абреками, спасая свои жизни от мести
кровников, чьих родственников они убили. Газета утверждала,
что они есть грабители, убийцы, враги чеченского и ингушского
народов.

— С одной стороны, конечно, Соип-мулла и Аббас-мулла правы,
— сказал Овхад. — Я тоже недоволен действиями этих абреков и
грабителей. Когда они убивают какого-нибудь хакима, русского
или казака, власти арестовывают и ссылают в Сибирь десятки
чеченцев. Когда же они грабят кого-то из них, с чеченских
аулов взимают в сто раз большую сумму. Из-за этих грабежей
большие убытки и лишения терпят и те несчастные чеченцы,
которые выезжают за Терек на заработки. Сейчас-то свою
жестокость власти оправдывают борьбой с абреками и
грабителями. Но ведь народ наш угнетали и истязали еще и
тогда, когда абреков среди нас не было. Россия восемьдесят лет
без перерыва воевала в Чечне. В этой войне уничтожена половина
народа. Нет аула, который не разрушили и не сожгли по
несколько раз. Много чеченцев выселили в Турцию. Сколько наших
людей погибло в Сибири! А жестокое угнетение народа в мирное
время, когда войны давно уже нет! Несправедливость.
Жестокость. Но против всего этого невозможно бороться только
оружием и войной. Нам надо искать другие пути. Без крови. Но
Соип-мулла и Аббас-мулла глубоко не правы в другом. Заявление
о том, что действия абреков приносят беды народу, что от
убийства ими царских хакимов и солдат царская власть не
ослабнет, что от ограбления русских и казаков месть не
свершится, и они не уйдут с наших земель, что действия абреков
противоречат шариату и так далее еще куда ни шло. Но
утверждения о том, что Зелимхан враг народа и что
освободившего от него народ Аллах вознаградит, мне кажется
неприкрытым предательством.

— Ты прав. Было бы лучше, если бы они сказали все это
Зелимхану лично. Или на каком-нибудь собрании чеченцев. Но
человек, который с подсказки врагов, во исполнение их желания
клевещет на своего соплеменника или предпринял что-либо против
него, такой человек либо трус, либо продался этой власти.

— Многие говорили Зелимхану, чтобы он не давал властям повод
хватать и ссылать людей в Сибирь. И Соип-мулла, и другие.
Говорил ему это и я. Возьми с властей слово оставить тебя на
свободе и сдавайся. Если нет, то прекрати хотя бы убийства
хакимов и грабежи.

— Если бы он поступил так, как орстхоец Саламбек.

— Зелимхан не хочет этого. Он зол на власть за убийство деда,
отца, дядей, братьев, кузенов. Говорит, что пока жив, будет
мстить врагам народа.

— Но если он и подобные ему не отойдут от избранного пути, наш
народ всегда будет испытывать беды и лишения. Некоторые
чеченцы дают властям повод для ужесточения террора. А ведь
русской власти достаточно малейшего повода для того, чтобы
усилить давление на чеченский народ.

Потом беседа перешла на инцидент, который произошел недавно
в Харачое. Когда размещенный здесь отряд казаков занялся
грабежом, при этом позволяя себе вольности по отношению к
женщинам, аульчане не выдержали. Во главе оказавших
сопротивление харачойцев стоял помощник старшины Товсолта
Аминов. В перестрелке один казак погиб, двое получили ранения.
Но харачойцы пострадали больше. В стычке были убиты Товсолта,
отец и сын Бациевы и маленькая соседская девочка.

— Как с этим мириться? — глубоко вздохнул Али. — Когда власти
совершают беспредел над народом, в ответ поднимается весь
народ или отдельные его сыны. Последние двести лет состоят из
единой, не обрывающейся цепи этих событий. Но тем не менее
только оружием, войной и своей доблестью нам не одолеть врага.

Овхада очень огорчало отсутствие единства в рядах лидеров
чеченского народа. Он сильно охладел к двуличным чеченским
богачам. У этих было два пушистых хвоста. С одной стороны, они
не хотели портить отношения с Российской властью. Им, имевшим
тесные связи с купцами в Петербурге, Москве, Ростове,
Новгороде, Харькове и других крупных городах, нужно было
возить туда на продажу свои товары и завозить оттуда их
товары. Поэтому перед властями они виляли одним хвостом.

С другой стороны им мешали осевшие в этих краях, чувствующие
себя здесь хозяевами русские, немецкие, английские,
французские, бельгийские, армянские богатеи. Чеченские
толстосумы сами хотели владеть местными заводами, фабриками,
банками, магазинами, нефтью. Поэтому чеченские богачи тайно
виляли вторым хвостом перед Зелимханом, любым чеченцем,
недовольным властью, так или иначе противостоящим ей.

После ухода Овхада Али совершил ночную молитву и только сел
с четками в руках, собираясь совершить вирд, как в комнату
ворвались сыновья Усмана. На их лицах светились радость и
гордость. Перебивая друг друга, мальчики буквально выстрелили
принесенную ими новость.

— Дада!

— Ва, дада!

— В аул приехал Зелимхан!

— Говорят, идет к нам!

— К тебе!

Али даже не успел что-либо спросить — мальчики так же быстро
выскочили обратно.

Издалека послышался цокот конских копыт и лай собак. Звуки эти
с каждой минутой приближались. Али, решив, что дети что-то
напутали, продолжал сидеть, перебирая четки. Но вскоре стук
копыт остановился у их калитки. Али поднялся и стал натягивать
одежду, собираясь выйти. Но пока он этого делал, во дворе
послышались голоса.

Вошедший первым Доша поздоровался с Али и, отойдя в сторону,
остановился, пропуская вперед следующего за собой человека.

— Али, это Зелимхан. Он давно хотел увидеть тебя.

К Али подошел человек среднего роста в бурке, с обмотанным
башлыком лицом. Видны были только глаза и нос вошедшего.

— Ассалам алейкум, доброго тебе вечера, Али!

— Ваалейкум салам, добро пожаловать, Зелимхан. Али протянул
руку.

— Спасибо, Али, — Зелимхан обхватил руку старика своими
большими, крепкими руками. — Да пребудут вечно в этом доме
милость Аллаха и достаток.

— И тебе пусть Он дарует долгие годы жизни в здоровье, свободе
и благополучии. Да убережет тебя Аллах от позора,
предательства и коварства. Как хорошо, Доша, что вы пришли.
Живо, скидывайте с себя лишнюю одежду. Да возблагодарит вас
Аллах за этот визит…

Когда Зелимхан снял бурку и башлык, Али оглядел его с ног до
головы. Висящая за плечом дулом вниз короткий кавалерийский
карабин, три патронташа, перекрещивающиеся на груди, кинжал,
два револьвера.

— Пройди сюда, Зелимхан. Присядь поближе к огню. Доша,
устройся куда-нибудь. Усман, Медана пошла к больной матери.
Отправь за ней мальчика.

Зелимхан передал оружие за поясом Доше, но винтовку прислонил
к стене рядом с собой. Виноватые глаза абрека ясно говорили:
«Тебе-то я верю, хозяин, ты мне друг, но у меня много врагов.
Они всегда бодрствуют, всегда начеку, следят за каждым моим
шагом. Кто знает, может быть в данную минуту они ползут к
твоему дому? Тако-ва жизнь абрека — у него глаз должен быть
зорче, чем у других, слух — тоньше, ум — острей, рука —
быстрей. Он должен быть осторожным».

— Итак, Зелимхан, от семьи какие-нибудь известия есть? Как у
тебя у самого здоровье?

— Аллах милостив, у меня все хорошо. От семьи давно уже ничего
нет. Вы-то сами как?

— Спасибо, все хорошо.

Пока Али и гости справлялись о житье-бытье, Усман зарезал
одного из трех своих овец, освежевал ее, занес тушу в комнату
и повесил ее на крюк, вбитый в потолочную балку. Потихоньку
завязалась беседа. Глядя на Зелимхана, Али размышлял о его
судьбе. Али много слышал о Зелимхане. Но он не знал этого
человека, кто он есть именно в его собственных мыслях, думах
и чаяниях. Хотелось ему знать и о цели визита знаменитого
абрека. По слухам, Зелимхан стал абреком в результате стычки,
возникшей из-за женщины. Но человек, над которым висит кровная
месть, всего лишь укрывается от кровников, пока они не убьют
его или же не простят. Покидает вместе с семьей родной аул и
переселяется в какое-нибудь далекое селение. Среди таких людей
редко появляется грабитель. Он идет на такое лишь в крайнем
случае, когда не на что уже опереться, когда не остается иных
возможностей заработать что-нибудь на еду, одежду и оружие.
Он изо всех сил старается не навлекать на себя новую месть.
Он не хочет настраивать против себя власти, хорошо понимая,
что у него не хватит сил уберечься от кровников и властей
одновременно. Человек, над которым висит кровная месть,
заботится только лишь о спасении своей жизни. А Зелимхан?
После начала абречества у Зелимхана появились новые кровники.
И немало. Он не только не стал кокетничать, осторожничать с
властями, а наоборот, явно пошел против них. Нет, не кровная
месть, преследующая его, подняла Зелимхана против властей, не
она заставляла его мстить жестоким чиновникам и сосущим кровь
народа богачам. Здесь совсем другие причины. Так кто же
Зелимхан? Смог бы он возглавить чеченский народ? Если бы народ
поднялся на борьбу за свою свободу, смог бы он повести его
против царя, сблизить, объединить его с другими мусульманскими
и христианскими народами? Насколько известно, Зелимхан умен,
но не образован. Мужественный, стойкий, благородный, умный,
но темный чеченец. Ум сам по себе бесполезен, если рядом нет
науки. И наука ничего не стоит, если нет ума, чтобы обратить
ее на пользу. Оба они вместе тоже бесполезны, если их
обладатель не является благородным, честным, мужественным
человеком.

Именно желание заглянуть в сердце этого знаменитого абрека,
узреть глубину его ума и было той причиной, которая рождала
у Али стремление увидеться с ним. Али стал осторожно задавать
гостю вопросы. А немногословный Зелимхан коротко и неохотно
отвечал на них. Но позже, когда вопросы старца стали задевать
раны его сердца, абрек перестал сдерживать себя.

— Нет, не кровная месть вывела меня и моих товарищей на этот
путь, — наконец ответил он на первый вопрос Али. — И не
нищета, голод, обездоленность, которые испытывает большинство,
сделали меня абреком. Виновником всех наших бед, горя и
несчастий является эта царская власть, будь она трижды
проклята. Нищету можно как-то терпеть. И голод человек
способен переселить.

Смерть. Она когда-нибудь да наступит, не сегодня, так завтра.
Но труднее всего, Али, с чем невозможно смириться, что лишает
всякого терпения — это унижения, когда тебя отказываются
считать не только мужчиной, но даже просто человеком. Пока
существует крепость в Ведено, пока в ней стоят войска, зло,
несправедливость в Ичкерии не исчезнут. А сколько таких
крепостей по всей Чечне? Это язвы на теле чеченца. Мало этого,
разрезая острым ножом по живому нашу землю, наш народ,
заложили казачьи станицы. Ты не был в Веденской крепости? Не
был бы там и я, и ни один чеченец не пошел бы туда по доброй
воле, но нужда заставляет. Нужда всегда берет верх в споре с
волей бедняка. За стенами крепости располагаются магазины
русских и чеченских купцов. Да и какая разница, чьи это
магазины. Все они одинаковы, все они свиньи. Человеку нужна
одежда. В хозяйстве необходимы коса, серп, лопата и другие
инструменты. Их негде купить, кроме как у них. Конечно, можно
поехать за покупками в другие места, но куда бы ты ни поехал,
тебя встретят такие же свиньи. Али, ты не был в Веденской
крепости, и не дай тебе Аллах съездить туда. Входить туда надо
с развязанным, словно у женщины, поясом, сдав кинжал солдатам,
согнувшись под их штыками. Слушая их смех, ржание, оскорбления
в твой адрес. Кто знает, что они говорят и над чем смеются?
Обыскивают. Даже женщин… Их смешит все, что есть в нас, они
оскорбляют все наше — Аллаха, религию, нравы, обычаи, одежду.
Деду моему был сто один год. Седой, сгорбленный старик. Когда
меня и моего отца посадили в Грозненскую тюрьму, он, по
наивности своей, пошел в Ведено к полконаку Добровольскому с
просьбой отпустить нас домой. Добровольский схватил его за
седую бороду и, дергая ее, грязно обругал. Как тебе это? Я
заставил его пожалеть об этом. Все живущие внутри крепости
считают себя князьями, а живущих за ее стенами — рабами. Любой
русский имеет право жить в крепости, лишь бы он был русским.
Чеченец же — только если он офицер или какая-нибудь сволочь.
Кто там живет? Проститутки! Грязные, продажные проститутки,
потерявшие все человеческое. Беспрерывно, целыми днями и
ночами играют в карты и пьянствуют! Развратники! Офицеры же
из чеченцев, пытаясь подражать русским, переходят все границы,
оставляя далеко позади своих учителей. То же самое творится
и в Шатойской крепости, и в других крепостях. Зловоние,
исходящее от этих крепостей, испоганили наши горы.

Спокойный в начале голос Зелимхана понемногу твердел, как
сталь, суровые глаза метали молнии.

— Это и есть несправедливость, жестокость властей, оскорбление
ими наших чувств. Это и есть, Али, то, что отталкивает от них
людей, то, что и меня вывело из дома. Власть не уважает обычаи
наших отцов. Берет в свои руки то, что мы спокойно уладили бы
между собой, и, вместо примирения, распаляет, углубляет
вражду. Кого власть ставит во главе аулов? Она не допускает
туда умных и справедливых людей. Выбирает людей богатых, из
крупных тейпов, готовых, не взирая ни на что, сделать все, что
она потребует. Именно таковы все старшины, кадии и муллы. Их
помощники тоже из сытых. Все они давно уже продались власти.
И именно потому, что они на ее стороне, а нам враги, власть
и посадила их на эти должности. Все они заодно! Конфликт между
нами и нашими сватьями не зашел бы так далеко, если бы в него
не вмешались старшины нашего аула и Махкетов. Вражда между
нами возникла из-за их тайных интрижек. Обе стороны потеряли
убитыми по одному человеку. Мстить далее друг другу было не
за что. Оставалось только в знак примирения пожать друг другу
руки. Но в конфликт грубо влезла власть. В лице нашего
старшины и пристава Чорни. Старшина донес приставу, и он
вызвал нас в Ведено. Пять человек. Отца, меня, моих двоюродных
братьев Элимху и Израила, друга Солтамурда Ушурму. Мы явились
туда. Без оружия, даже не подозревая, что по отношению к нам
может быть совершено коварство, предательство. Уверенные, что
конфликт уже улажен, лишь бы туда не вмешалась власть. За
стенами крепости, среди солдат, Чорни осмелел. Приказав
связать мои руки и ноги, он дал мне пощечину… Оттуда нас
перевезли в Грозный, приговорили на суде к различным срокам
и отправили в Сибирь. Почему? Потому что на взятую нами в свой
дом невесту махкетинский старшина хотел женить своего сына.
Потому что он оказался другом старшины нашего аула. Потому что
все они оказались хакимами этой власти, ее сообщниками, моими
врагами, врагами таких, как я. Двести рублей, вырученные от
продажи нашего имущества и уплаченные адвокату, пропали,
словно брошенные в воду. Наше небогатое хозяйство, лишенное
мужских рук, развалилось. Умер мой дед, не выдержав
оскорбления полконака и обрушившегося на нас горя. Покатав по
Сибири, нас опять вернули в Грозный, на повторный суд. Но
Чорни снова влез в это дело. Он знал, что его ждет, если меня
освободят. Прежний приговор оставили в силе. Израил умер в
тюрьме. Я сбежал. И сделал это не из боязни оказаться в
Сибири. И не из страха смерти. Я никак не мог забыть пощечину
Чорни. Я не мог забыть, что Добровольский дернул моего деда
за седую бороду и обругал его. Не выходил из головы
Махкетинский старшина, женивший своего сына на отнятой у нас
девушке. Поэтому я и бежал. Не мог я забыть и Веденскую
крепость, это скопище проституток и свиней. Поэтому я и бежал.
Чтобы сотворить справедливую месть. Отомстить врагам народа.
Чтобы бороться с ними до конца своих дней, чтобы безжалостно
уничтожать их.

— Но власть через свои газеты говорит совсем другое. Она
утверждает, что ты борешься не во имя свободы своего народа,
а просто выступаешь против русских, их власти. Она преподносит
тебя грабителем, убийцей и коварным человеком. Люди, не
знающие тебя, верят этому, особенно представители других
народов.

Лицо Зелимхана резко помрачнело. Абрек на некоторое время
затих, опустив голову на руку и уставившись на огонь. Его
широкая грудь медленно поднималась и опускалась, словно
кузнечные меха.

— Я знаю. Но все это неправда, — произнес он, глубоко
вздохнул. — Меня тоже не радует такая жизнь. Ни минуты покоя.
Я ем горячее и ложусь в теплую постель только изредка, когда
оказываюсь в доме верного человека. Все остальное время
провожу в лесах и горах, словно дикий зверь. Под открытым
небом, летом и зимой, всегда. И не я один влачу такое
существование. Но я не убийца. Я убиваю коварных псов, хакимов
этой власти и их помощников, чьи руки и морды в чеченской
крови. Ни одного человека я не убил предательски, из-за угла.
Прежде чем наказать кого-нибудь из них, я заранее объявляю им
свой приговор: если прекратишь злодеяния — ты свободен, если
нет — я убью тебя. Предельно коротко и предельно ясно. Я
безжалостно убиваю того, кто гонится за мной, даже не находясь
на службе, пытаясь получить объявленный за мою голову выкуп.
Я убиваю доносчиков и предателей. Я враждую не с русскими и
не с христианами. Я не убивал ни одного мирного русского или
христианина. Я воюю с царской властью, ее хакимами, их
приспешниками, с теми, кто держит нас в угнетении. Будь они
мусульмане, христиане или вообще безбожники. Будь они русские,
чеченцы, грузины, аварцы или осетины. Будь они моим отцом,
братом или сыном! Я воюю именно с ними. Грабежи! Да, я граблю
тех, кто сосет кровь народа, нажил добро неправедным путем.
Я опустошаю царские банки. Я увожу в плен богачей и беру с них
выкуп. Но из всего, что приходит в мои руки, на свои личные
нужды я не трачу ни копейки. Раздаю все обездоленным. И не
только чеченцам, мусульманам, но и русским, и другим. Бедным,
нищенствующим, которых жизнь бьет если не как нас, то почти
как нас. А многих из тех грабежей, которых власть приписывает
мне, я не совершал вовсе. Али, я не граблю путников, мирных
людей. Только богачей, сосущих кровь народа. Граблю банки,
кассы. Есть злодеи из русских, чеченцев и других народов,
которые занимаются грабежами, называя себя Зелимханом или его
товарищами. Многие из них действуют по указке и с ведома
власти. Чтобы запятнать мое имя в глазах народа, чтобы народ
не доверял мне, относился ко мне враждебно. Если в мои руки
попадается кто-то из таких, я жестоко караю его. Отвожу его
к ограбленному им, заставляю возвратить награбленное и на
глазах пострадавшего избиваю. Но до всех этих подлецов у меня
просто не доходят руки.

— С одной стороны ты, конечно же, прав, Зелимхан, — Али
продвигался к своей цели. — Никто не может осудить тебя. Но
от того, что ты будешь раздавать деньги, добытые тобой из
банков и ограблением богачей, люди не обретут права и свободы,
они не станут богаче. Ты не задумывался над этим, Зелимхан.
От того, что ты будешь убивать царских хакимов, власть не
падет. На место убитых назначают других, наиболее грязных и
жестоких. Вдобавок, когда ты убиваешь одного хакима, власти
в ответ убивают десять безвинных чеченцев и сотню ссылают в
Сибирь. Сам не зная и не желая этого, ты приносишь людям горе.
Власть, в конце концов, убьет тебя. Или в открытом бою, или
же коварством, руками какого-нибудь предателя. За твою голову
власти объявили 18000 рублей денег и триста десятин земли. Эти
деньги взяты не из казны государства или карманов богачей. Их
собрали с чеченских бедняков. И земля эта тоже народная. Ну
ладно, появится после тебя еще один Зелимхан. И с ним, в конце
концов, будет то же самое. Нет, этот путь не приведет нас к
победе. Зелимхан печально засмеялся.

— Али, что взять с остальных, если и ты так говоришь? Царские
войска уничтожали аулы еще со времен шейха Мансура, ссылали
горцев в Сибирь, где они пропадали без вести. Разве все эти
беды происходили по моей вине? Я ведь только сорок лет на этой
земле. Что же мне делать? Или жить, терпя несправедливость и
жестокость царя и его власти, согласившись с некоторыми
муллами, которые утверждают, что всякий царь и всякая власть
от Аллаха?

— Нет, Зелимхан, я не призываю к этому ни тебя, ни кого бы то
ни было. Но от того, что ты будешь убивать хакимов, царская
власть не падет. Чеченцы не смогли свергнуть ее даже за
восемьдесят лет беспрерывной войны. Не смогли мы и остановить
рвущихся на наши земли русских. Этого не удалось добиться ни
одному народу, живущему в России. Сколько раз они поднимались,
и в одиночку, и вместе с соседними народами. Но каждый раз
власть купала эти народы в их собственной крови. Не смог
свергнуть эту власть и огромный, многочисленный русский народ.
Победить можно лишь в том случае, если объединятся все народы
России — мусульмане и христиане — и поднимутся как один против
царя и его власти. Ты сказал, что матерью всех наших бед и
несчастий является существующая власть. Ты прав. Пока есть эта
мать, ее детеныши — богачи, генералы, офицеры — будут
плодиться и расти. Именно поэтому и бесполезен твой путь —
путь уничтожения хакимов. Чтобы не рождались эти детеныши,
которые и превращаются в хакимов, надо уничтожить мать,
рожающую их, — царскую власть. Мы получим свободу лишь тогда,
когда уничтожим ее и установим свою, народную власть, власть
бедняков…

Хмурые тучи, застилавшие глаза Зелимхана, сверкающий в них
огонь, исчезли без следа. Теперь в этих уставших глазах
проглядывалась какая-то теплота. Мечта, счастье, на миг
овладевшие им, осветили его лицо.

— Ты знаешь, где я впервые услышал это? В Сибири, от одного
русского. Потом то же самое мне говорили двое солдат в
Шатойской крепости. Один из них был врачом. Махсум. Оба они
были удивительно хорошими людьми. Махсум исцелил двух моих
товарищей, тайно посещая нас. И деньги не взял, сколько я ни
просил его об этом.

— Они все еще в Шатое?

— Али, ее арестовали и сослали в Сибирь. А Махсума убрали из
наших краев.

— Ну что ж, значит, ты уже кое-что знаешь об обстановке в
России. По всей видимости, в России скоро разыграется новая
буря. Народы с оружием в руках поднимутся против царя и его
власти. Мы должны быть в одном строю с ними. Сейчас не те
времена, когда нас поднимали на священный газават против
неверных. И мусульманские, и христианские народы стали
сознательными. Они уже понимают, кто их враг, а кто друг. Мы
поднимем оружие не против русских, грузин и других христиан,
а вместе с ними против нашего общего врага — царя и его
власти. Во имя нашей общей свободы. Нужны конахи большого ума,
мужества, благородства и стойкости, чтобы указать народу
правильный путь в этот непростой исторический период. Люди,
которые болеют за свой народ, которым небезразлична его
судьба, которым верит и которых почитает народ. Слава о тебе
давно перекинулась за пределы Чечни, тебя уважают и почитают
в Дагестане, Грузии, Осетии. Ты и такие же конахи, как ты,
очень скоро понадобятся нашему народу.

Когда поели еду, приготовленную Меданой от всей души, Али
спросил о цели визита Зелимхана.

— Мне давно хотелось встретиться с тобой, Али, иных дел в
Гати-юрте у меня не было. Часто слыша о тебе, я возжелал
увидеть тебя. Люди говорят о тебе, как о человеке, повидавшем
мир, хлебнувшем не мало горя, испытавшем достаточно бед и
лишений, человеке, которого долгие и тяжелые годы одарили
мудростью. Мне нужен был твой совет. Просто хотелось увидеть
тебя. Как бы там ни было, но не так уж и много осталось в
живых воинов Шамиля. Ты меня прости, Али, но ко всем прочим
моим бедам прибавилась и проблема с семьей. Мысли-то о них
меня никогда не покидали за эти одиннадцать лет. В том числе
и тогда, когда они были здесь, в Чечне. Может, ты слышал, в
прошлом году их выслали в Сибирь.

— Я слышал. Большая у тебя семья?

— Жена и пятеро детей. Вдова брата Солтамурда и ее сын. Две
женщины и шестеро детей. Подумай, Али, вдалеке, в неведомых
краях, в невыносимо тяжелой и для мужчин Сибири две женщины
с шестью детьми. Которые не знают ни русского языка, ни
письма.

— Письма хоть приходят от них?

— Пришли два письма. Но вот уже полгода ничего нет.

— Где именно они в Сибири?

— В местности под названием Минусинск. Что это за край такой,
Али? Тебе доводилось бывать там? Я был в Сибири
непродолжительное время. Но ничего не слышал об этом
Минусинске.

— Я тоже не был в Минусинске. Большую часть ссылки я провел
восточнее Минусинска, в Нерчинске. Между ними примерно такое
же расстояние, как отсюда до Турции. Что пишут в последнем
письме?

— Его написала старшая дочь. Сообщала, что все здоровы, что
местные русские хорошо относятся к ним. Пишет, что русские
часто приглашают их к себе в гости и просят рассказать обо
мне. По ее словам, одна меташка29 научила ее чтению и
письму. Сообщает, что все они научились более-менее общаться
на русском языке.

29 Меташка — от слова «матушка». Так чеченцы называют
русских женщин.

— Да-да, нам очень нужен русский язык, нужны знания.
Неграмотный человек за пределами Чечни становится подобен
скоту. Вдобавок и власти не открывают в аулах школ для
обучения наших детей. Чеченцев не подпускают к светским
наукам. Ведь темного человека легко обмануть. Злодеяния
невозможно совершать при свете. Но и из нашей среды изредка
выходят ученые люди. Правда, некоторых из них обучает сама
власть. Такие сразу же переходят на ее сторону и садятся на
шею народа. Но так будет не всегда. Хотя наука находится в
руках врагов, народ сумеет извлечь из нее пользу. Нашему
народу нужно светское образование, чтобы власть, богачи не
могли обманывать его. Чтобы освободиться от их кандалов. Как
воздух нужно нам и религиозное образование. Из-за незнания
глубин религиозных наук мы часто отходили от шариата. Не умеем
отличать дозволенное Аллахом от недозволенного Им. Если бы
народ владел обеими этими науками, на нашей земле не было бы
тех злодеяний и бед, которых мы наблюдаем сегодня.

За беседой хозяин и гость пропустили время ночной молитвы. Они
встали на ее сотворение после полуночи.

— О Аллах, Великий и Милосердный, — просил Зелимхан в своей
доа. — Если я замыслю неугодное Тебе, отврати мои мысли от
этого, придержи мои руки и ноги. Если я замыслю угодное Тебе,
дай мне силы осуществить его, укрепи мои руки и ноги, сделай
глаз острым. О Аллах, Всесильный и Щедрый Владыка, защити меня
от коварства, предательства и позора, подари мне праведную
смерть. Прости мне грехи, осознанно и неосознанно совершенные
мной в борьбе с несправедливостью. О Аллах, милосердный наш
Господин, убереги всех — и мусульманина и христианина — от
несчастной доли, которую влачу я, от несчастий, бед и лишений
этого грешного мира. Возврати домой живыми и здоровыми всех
тех, кто разлучен с родиной из-за меня, возмести сторицей
понесенные людьми из-за меня убытки. Прости и помилуй всех
умерших, о наш Великий, Щедрый и Милосердный Аллах…

Несчастный знал, что когда-нибудь, однажды днем или ночью,
чей-то коварный язык продаст его. Но не знал, что этот
предатель будет человеком, которому он доверял. Не знал, что
получив собранные властями с бедных людей 18000 рублей и
триста десятин земли, этот человек приведет к нему, больному
и обессиленному, наемников власти, что предательски выстрелит
ему в спину, когда он, как сейчас, с воздетыми к небу руками,
будет разговаривать с Всезнающим Аллахом, Властелином Судного
Дня…

Напрасными были доа несчастного абрека…

В эту минуту Зелимхан не знал, что в далеком Минусинске у
бездыханных тел маленького Ахмада и Лом-Али, обняв остальных
четырех детей, сидят Беци и Зезаг и с ужасом взирают на этот
страшный мир…

Продержав восемь месяцев во Владикавказской тюрьме, ранним
утром их с вещами повели на станцию и подняли в какой-то
особый вагон с железными прутьями на окнах.

В вагоне было несколько купе, двери которых запирались на
ключ. В коридоре, часто меняясь, дежурили солдаты. Беци, Зезаг
и детей затолкали в маленькое купе в конце вагона, где они с
трудом поместились. Их дверь не стали запирать. Иногда в
коридоре появлялись и арестанты из других купе — изредка
солдаты водили их в туалет.

Эшелон шел целый месяц. Сначала на северо-восток, потом все
время на восток. Через окно они смотрели на разнообразную
природу. Бескрайние степи, гряды гор, леса, большие и
маленькие реки. В ушах стояли непрекращающийся перестук колес,
хриплое дыхание паровоза и визгливый гудок, издаваемый при
приближении к станции. На иных станциях эшелон стоял подолгу.
В паровоз заливали воду, загружали дрова. Через какое-то время
состав дергался, паровоз выдыхал черный дым и продолжал путь
на восток.

В начале дети с удовольствием смотрели на эти диковинные
места, споря за удобное место у окна. Через несколько дней
этот калейдоскоп надоел и дети стали коротать время,
рассказывая друг другу сказки, часто придумывая их. Но
кончились и сказки, однообразные игры тоже уже не захватывали.
Теперь они в основном спали. Иногда солдат приносил в купе
еду. Черный хлеб, жидкий суп из прокипяченной воды, в котором
варили капусту либо пшено, или жидкая каша. Они привыкли к
такой еде еще в тюрьме. Приходилось ее есть, чтобы хоть как-то
поддержать силы.

После почти месяца пути арестантов высадили в Красноярске и
перегрузили на пароход, который повез их на север. Чем дальше
на север, тем шире становилась река.

На палубе парохода и в трюме было оборудовано два своеобразных
больших помещения для арестантов. Отдельно для мужчин и
женщин. Здесь тоже семье Зелимхана отвели отдельную, маленькую
каюту. Изредка на пару часов их выпускали на палубу, подышать
свежим воздухом. Правда, к пассажирам не подпускали. Это было
излишне — они все равно не знали русского языка. В эти часы
женщины могли наблюдать величественный и прекрасный Енисей,
плывущие в разных направлениях большие и маленькие корабли.
Густые, высокие, дремучие леса и небольшие деревни по обоим
берегам реки.

С каждым днем продвижения на север ощущалось усиление холода.
По обоим краям реки виднелся толстый лед. После четырех дней
плавания пароход остановился вблизи небольшого населенного
пункта. Охранявшие их до сих пор солдаты передали своих
подопечных поднявшимся на борт жандармам. Жандармы дали им
поношенные фуфайки, валенки, ушанки. Потом спустили их на
берег, усадили в две сани, запряженные парами лошадей, и
повезли дальше. В селах жандармы останавливались, чтобы дать
отдых лошадям. Женщин и детей оставляли сидеть в санях, а сами
заходили в трактир. Они выходили оттуда веселые, с
покрасневшими глазами. Иногда они приносили хлебец или
булочку. Но бывали дни, когда им до самого вечера не
попадались ни такие села, ни хутора, ни даже отдельные избы.

Дети мерзли, несмотря на то, что были закутаны в фуфайки и
теплые платки, а на головы были натянуты шапки. Мороз
буквально обжигал неприкрытые ничем щеки и носы. Женщины
терпели холод, голод, как-то боролись со сном. Детям было
труднее. Они устали, к ним не шел сон. Редкие куски хлеба или
булочки не утоляли голод, пожиравший все внутренности.
Продлись этот путь еще ненадолго, дети могли бы уже не
выдержать. Наконец добрались до места, отведенного им для
ссылки. В село Ермаковка Минусинского уезда Енисейской
губернии. Как и все Сибирские села, большое по местным меркам
село Ермаковка с разбросанными между деревьями избами,
располагалось в тайге, на берегу маленькой речушки. В центре
села стояла церквушка, сложенная из бревен, с высокой
колокольней. Вокруг нее изб было больше и стояли они плотнее
друг к другу. Женщин удивили сибирские дома. Они были
построены из прямых толстых бревен без единого гвоздя. Ни один
из них не был обмазан снаружи глиной. Одноэтажные и
двухэтажные. Ссыльных поместили на первом этаже двухэтажного
дома. По-видимому, местные власти специально для них сняли это
помещение у владельца двухэтажного дома. Сами хозяева жили в
маленьком доме, стоящем отдельно от двухэтажки. Вечером они
принесли ссыльным постельные принадлежности, деревянное ведро
для воды и дрова, после чего выставили на стол приготовленную
ими самими пищу.

В жизни Беци и Зезаг было много тоскливых, печальных,
тревожных вечеров. Но тогда они были на родине. Они десять лет
скрывались от преследования властей, разлученные с домом,
аулом, родственниками. Но тогда они все равно находились среди
чеченцев, ингушей. Соплеменники оберегали их от всяких бед.
В самые тяжелые минуты женщинам было с кем поговорить, кому
излить душу. Эти добрые люди не давали им голодать и мерзнуть.
И дети могли играть со своими ровесниками. Часто к ним
приходил и Зелимхан. Там, на Кавказе, все было близко, все
свое, родное. Горы, леса, речушки. Вся природа. Здесь же все
чужое. Люди, их язык, обычаи. Вдобавок, когда сюда изредка
приходят какие-нибудь слухи или известия о Зелимхане, так и
не удается узнать, тревожные они или же, наоборот,
успокаивающие. Какие-то сообщения могут вызвать у местных и
ненависть к ссыльным, сибиряки будут смотреть на них как на
врагов. И природа здесь своеобразная. Нет ни одного дерева,
похожего на тех, что растут у них на родине. Очень холодно.
Им, южанам, очень трудно переносить такие морозы. Они не раз
слышали, что было очень много случаев, когда оказавшиеся здесь
южане быстро умирали, не перенося перемены климата. Здоровые,
сильные молодые люди. А они всего лишь женщины, и дети слишком
малы. Первую ночь в ссылке Беци и Зезаг провели без сна, в
тревоге за свою судьбу. Иногда очень хотелось плакать, но
женщины не давали волю чувствам, с трудом сдерживая слезы,
наполнившие глаза. Они не имели права быть слабыми, от них
зависела судьба детей…

Оказалось, что Беци и Зезаг зря боялись местных жителей. То
ли им хотелось посмотреть на семью знаменитого Зелимхана, то
ли они сами по себе были хорошими людьми, но, начиная со
второго дня, сельчане стали посещать их. Женщины, дети. Без
конца. Приходили не с пустыми руками. Люди приносили хлеб,
булочки, картофель, капусту, молоко, сыр и многое другое.
Мужчины предлагали свою помощь. Особенно большую заботу о них
проявили Аркадий Петрович и Николай Трофимович.

Аркадий Петрович привозил им на санях дрова, распиливал их с
помощью сына и аккуратно складывал. Когда печь стала дымить,
он прочистил дымоход, и клубы синего дыма беспрепятственно
потянулись вверх.

На весь дом была только одна уборная во дворе. В него ходили
по нужде и хозяева с их детьми, и молодая ссыльная, живущая
на втором этаже. Чеченская семья стеснялась ходить туда.
Вдобавок, в нужнике было очень грязно. Не понятно, каким
образом Аркадий Петрович узнал, что у них на душе, но он
договорился с хозяином дома и построил для Беци и ее семьи
отдельный туалет.

Особенно много для них сделал Николай Трофимович. Он был
умелым плотником. Он принес ссыльным стол, четыре табуретки
и подставку под ведра, изготовив их в своей мастерской. В
одном из углов установил сделанный им самим шкаф. Но больше
всего их обрадовали сооруженные им дощатые нары. Одна кровать
в комнате была, короткая и узкая. На ней с трудом помещались
четверо детей, женщинам же и двум девочкам приходилось спать
на полу. По ночам они мерзли, часто просыпались. Теперь же все
они могли спать на кроватях.

Но самым близким человеком для них в этом чужом краю стала
живущая в одной из комнат на втором этаже молодая русская
девушка Валентина Михайловна Карташова. Валентина была из
Петербурга, родилась и выросла в семье интеллигентов. Отец ее
был профессором университета, мать — врачом. Учась на втором
курсе исторического факультета университета, девушка подпала
под влияние большевистской идеологии. Она распространяла среди
студентов научные труды Маркса, Энгельса, Ленина, Плеханова,
воззвания большевиков. По чьему-то доносу ее исключили из
университета. Валентина принимала участие в революционных
событиях пятилетней давности. Позже, став в ряды партии
большевиков, она создала нелегальную партийную ячейку среди
студентов университета, в котором ранее училась. На девушку
опять донесли. При обыске у нее дома нашли революционную
литературу. Ее арестовали и сослали сюда.

Валентине Михайловне было двадцать шесть лет. Это была очень
красивая худощавая девушка среднего роста со светлым цветом
кожи, с коричневыми волосами, какими-то бездонными глазами,
длинными, густыми бровями, прямым носом, пухлыми красными
губами, с симпатичными ямочками на щеках и подбородке. Ее
мягкий, нежный голос хотелось слушать и слушать.

Валентина пересказывала Беци и Зезаг все, что пишут газеты про
Зелимхана. Однажды она подозвала к себе Муслимат и Энист.

— Вы обе довольно сносно говорите по-русски. Если мы с вами
немного потрудимся, вы будете владеть им свободно. Но вам
нужно научиться чтению и письму. Тогда вы сами сможете читать
газеты.

Девочки не верили, что они смогут научиться читать и писать.
В семье Муслимат называли Бедаг, а Энист — Эни. Валентина же
произносила эти имена по-своему.

— Бадик! Аниска! Вы не верите мне? Здесь нет ничего трудного!
Даже пятилетние дети овладевают этим в течение трех месяцев.
А вы — взрослые умные девочки. Начнем занятия сегодня же.
Вместе с вами будем обучать и Магомеда с Лом-Али.

В тот же день Валентина сходила в местную школу и принесла
несколько тетрадей, карандаши, мел. На следующий день Николай
Трофимович изготовил небольшую доску и покрасил ее черной
краской.

Как и предсказывала Валентина, за три месяца дети научились
читать и писать. Но успехи не были одинаковыми у всех. Лучше
всех усваивала уроки Энист. Магомед и Лом-Али ленились
учиться, или, говоря иначе, им все время хотелось играть. Но
все равно, мальчики кое-как писали и читали. Муслимат же и
Энист через год учебы довольно бегло читали и красиво писали.

Большую часть времени Валентина проводила в чеченской семье.
Она беседовала с детьми, поправляла их, когда они произносили
русские слова неправильно, давала им читать и писать. Для Беци
и Зезаг девушка стала почти членом семьи. Когда эта девушка
была рядом, они забывали о своем горе. Но через год им
пришлось расстаться. Минусинские власти узнали, что Валентина
сблизилась с семьей разбойника Зелимхана. Девушку перевели в
Минусинск.

Днем к ним приходили Аркадий Петрович и Николай Трофимович.
Они проверяли, не нуждаются ли в чем-либо женщины и дети,
кололи дрова, делали что-нибудь по хозяйству и уходили. Ночами
же женщины оставались наедине со своим горем. Они были здесь
уже год, местные жители относились к ним хорошо, никакой
угрозы для себя и детей женщины не чувствовали, но тем не
менее на ночь они запирали дверь на засов.

Однажды ночью, когда они уже легли, кто-то тихо постучал в
дверь. Беци, Зезаг и две девочки еще не успели заснуть, но они
боялись отпирать дверь. Когда стук повторился несколько раз,
Энист встала и подошла к двери.

— Кто там?

— Я, — еле слышным шепотом отозвался кто-то за дверью. Голос
был странный. Невозможно было определить, кто находится за
дверью — женщина или мужчина. Все же Энист показалось, что
голос больше похож на женский, нежели на мужской.

— Ночью мы не открываем дверь! — повысила голос Энист.

— Бадик! Аниска!

— Ты кто?

— Я Валя… Открой быстрей дверь, Аниска… Сомнений быть не
могло — это был голос Валентины.

Энист отодвинула засов и открыла дверь. Но она сразу же
пожалела об этом. Перед ней стоял русский мужик с рыжей
бородой и в огромной ушанке. Поняв, что девочка испугалась,
Валентина одной рукой сняла шапку, а другой отцепила бороду.

Какое-то время все молчали. Насмотревшись на дорогих для нее
людей, Валентина занесла оставленный ею в коридоре мешок.

— Чтобы не идти с пустыми руками, я принесла небольшие
подарки, которые могла позволить себе. Я же живу на деньги,
которые родители присылают мне раз в месяц. — Гостья развязала
мешок и стала выкладывать на кровать подарки. — Это пальто для
Беци и Зезаг. Носите по очереди. Валенки и шляпки я принесла
для Бадик и Аниски. Шапки и валенки для Магомеда и Лом-Али,
они же целыми днями носятся по улице, на холоде. Играют во
всевозможные игры, катаются на санках. Конфеты и пряники для
Умар-Али и Ахмадика. Чай и сахар — для всех.

Валентина надела пальто на Беци, а на девочек — шляпки.

— Как они идут вам! — восклицала она, обнимая девочек. — Какие
вы хорошенькие!

Зезаг стала накрывать стол, но Валентина остановила ее:

— Мне некогда, Зезаг! Я уже должна идти.

— Это еще что за разговоры? Никуда ты не уйдешь, переночуешь
у нас! Как можно приехать из такой дали, и уйти, не
переночевав? Тем более, уже далеко заполночь.

— Мне надо до рассвета быть в Минусинске.

— Почему?

— Мне запрещено покидать город без разрешения жандармерии. А
они мне его не дали бы. Вот я и пришла в тайне от всех. Разве
вы не заметили на мне мужской костюм?

— Твоя одежда нас так удивила. Мы думали, что ты надела все
это ради шутки.

— Нет. Я сделала это, чтобы меня не смогли узнать жандармы и
полицейские. Они вернули бы меня назад. Может быть, и этим не
ограничились бы. Могли и в тюрьму бросить.

— Но как же ты пойдешь в такое позднее время?

— На улице меня ждет извозчик на санях.

— Попей хоть горячего чая перед дорогой.

— Это можно. Но, прошу вас, ничего больше. Валентина быстро
выпила чай, обняла и перецеловала детей, натянула шапку,
прицепила бороду и надела шубу.

— Валя, да возблагодарит тебя Всевышний за твою доброту. Пусть
Он поскорее возвратит тебя к родителям здоровой и свободной,
— сказала Беци и обняла гостью.

— Как мало я принесла, Беци, по сравнению с тем, что хотела
бы подарить вам.

Последняя минута перед расставанием для Валентины была самой
трудной. Чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, она резко
повернулась и выскочила на улицу…

Проводив ее и вернувшись к себе, все опять стали разглядывать
подарки. А потом, несмотря на поздний час, разбудили Магомеда
и Умар-Али и всей семьей сели пить чай.

— Какие все-таки странные существа люди, — произнесла Беци,
когда укладывались спать.

— К чему ты это? — не поняла Зезаг.

— Мы считаем этих русских своими врагами. Виним их во всех
наших бедах. Особенно — казаков. До нашего пленения я тоже так
думала. А они в большинстве своем, оказывается, хорошие люди.
Чистосердечные, добрые, щедрые. Когда нас везли во
Владикавказ, помнишь, мы проезжали через Слепцовск. Казачки,
против воли стерегущих нас дагестанцев, бросали в нашу телегу
хлеб, булочки, сыр, фрукты. Иные плакали, глядя на нас. И
здесь со всех сторон мы наблюдаем только доброту, заботу,
желание помочь нам. А эта Валя? Она пришла к нам ночью,
издалека, рискуя попасть в тюрьму…

— Не все русские одинаковы, Беци. Как, впрочем, и чеченцы
тоже. И среди нас, и среди русских есть и добросердечные, и
безжалостные люди. Щедрые и жадные. Благородные и коварные.
Что делать, Аллах именно такими создал людей. Это жестокая
власть не дает людям сблизиться. Нет плохих народов. Но среди
каждого народа есть плохие люди…

«Синяя Сибирь», о которой чеченцы сложили немало печальных
песен, окружала Беци, Зезаг и шестеро детей своей безграничной
жестокостью. Правда, голодать им не приходилось. Конечно, если
бы не было иной еды, кроме того, что выделяли власти, все они
давно умерли бы от истощения. Но сердобольные сельчане
обеспечивали их продуктами даже сверх того, что они могли
съесть. Мука, картофель, капуста, молоко, масло, сыр и многое
другое.

Сначала они не ели мясо, которое приносили им местные жители.
Сознание того, что животные, чье мясо им предлагали, было
забито без соблюдения мусульманского ритуала, возбуждало
какое-то отвращение. Но позже пришлось есть и его. И к морозу
потихоньку привыкли. Вдобавок, Аркадий Петрович щедро снабжал
их дровами. Сам распиливал, колол и складывал их. Жители,
особенно Валентина Михайловна, обеспечивали их всех теплой
зимней одеждой. Здешние люди изо всех сил старались угодить
несчастным ссыльным, делали все, чтобы они не чувствовали себя
одинокими и брошенными.

Вкусная еда, хорошая одежда, теплый дом… Этого явно
недостаточно, если на душе у человека горе. Удобства быта и
материальная обеспеченность не могут погасить его. А в душах
этих восьмерых человек алым пламенем горела неизбывная тоска,
сжигая истерзанные сердца. Для них, для их сердец все здешнее
было чуждо — люди, их язык, их нравы и обычаи, природа. Уже
второй год они не видели чеченца, не получали весточек с
родины. Не знали, что с Зелимханом и Бийсолтой. В голове
крутились мысли, одна страшней другой. Где они, что с ними?
Убиты, брошены в тюрьму или так же, как и их семья, мерзнут
в далекой Сибири, снедаемые тоской по милой родине. Или может
сожжены родные аулы, а их родственники с семьями угнаны в
неведомые края, где умирают в разлуке друг с другом. А по
ночам мучили сны. Изредка снились и другие сны. Отчизна,
друзья, родственники, все близкие сердцу люди. Эти редкие сны
были такими сладкими, что не хотелось просыпаться. Но в
основном снились кошмары. Образы умерших родственников и
знакомых, солдаты, разрушенные и сожженные аулы, изуродованные
трупы и прочее, и прочее, и прочее. От таких снов пробуждались
потные, со стонами или криками. После таких снов тоска и горе
удесятерялись.

После отъезда Валентины, которая была для несчастных женщин
и детей тем солнцем, которое рассеивает дождевые тучи или
густой туман, изливая на землю радость и оптимизм, Беци, Зезаг
и все остальные почувствовали какую-то пустоту. Днем приходили
Аркадий Петрович и Николай Трофимович. Делали что-то по
мелочи, то, что требовало мужской руки, и уходили. Изредка
посещали их и соседки. Коротали вечер за женскими беседами и
тоже уходили к себе. А они оставались наедине со своими
тяжелыми мыслями.

Во вторую зиму от какой-то неведомой болезни, терзавшей его
две недели, умер Ахмад. За все это время он не съел абсолютно
ни кусочка еды, все время просил пить и день ото дня худел.
Вскоре после этого от той же болезни и в тех же муках умер
Лом-Али.

Дома, на родине, в таких случаях мать не оставляют рядом с
умирающим ребенком, если и оставляют, то ни в коем случае не
одну. Вместе с матерью у ее умирающего чада дежурят члены
семьи, родственники. Их присутствие рядом как-то смягчает
боль, горе несчастной. А здесь, в этом диком краю, некому было
прийти на помощь Беци и Зезаг. Им самим пришлось поворачивать
умирающих лицом к Килбе, закрывать им глаза, поправлять
подбородки и руки. Они сами омыли трупы своих детей, завернули
их в изготовленные самими саваны.

Сыновей им дал Аллах. Он же и забрал к себе, в назначенный Им
самим срок. Это женщины понимали и не смели роптать на волю
Всевышнего. Тяжесть на их сердцах оставило другое. Ахмад был
мал и чтение Ясина ему, быть может, и не было необходимо, но
женщины очень хотели, чтобы в этот момент оказался рядом
кто-нибудь, кто прочел бы священный аят у его изголовья,
облегчая ему переход в мир иной. Нужно было еще позаботиться
о похоронах. Вырыть могилу. А кроме христиан, здесь некому это
сделать. Допустимо ли, чтобы могилу мусульманину готовили
христиане? В крайнем случае, могилу-то женщины и сами кое-как
выкопают. Но надо же еще положить туда Ахмада. Прочитать над
могилой, если не Ясин и Заам, то хотя бы какие-нибудь аяты из
Корана, доа. А Беци и Зезаг ничего этого не знали. Но самая
большая проблема женщин заключалась даже не в этом. Больше
всего их беспокоило, где похоронить мальчика. Они знали, что
мусульманина нельзя хоронить на христианском кладбище. А
мусульманского кладбища здесь не было. О том, чтобы похоронить
Ахмада среди христиан, не могло быть и речи. Если похоронить
где-нибудь отдельно, женщин всю жизнь терзало бы чувство, что
они выкинули своего ребенка где-то в лесу.

Женщины поделились своим горем с Николаем Трофимовичем. Он
сразу понял их проблему.

— В соседнем селе с давних пор живет около полусотни татарских
семей. У них есть отдельное кладбище, где они хоронят своих
умерших. Наверняка есть среди них и мулла. Я хорошо знаю этих
татар. С двумя из них у меня дружеские отношения. Если вы
согласны, я приведу оттуда пару человек, мы отвезем туда
Ахмада и похороним на их кладбище.

Как же им было не согласиться — Николай Трофимович наполовину
облегчил их горе.

Николай Трофимович сразу же запряг пару лошадей в сани,
немедля выехал и через час вернулся вместе с двумя татаринами.
Один из них был муллой. Поехала с ними и Зезаг — женщины
хотели знать, где и как похоронят мальчика. Более того, они
собирались навещать могилу.

Умершего вскоре Лом-Али тоже похоронили татары.

О себе Беци не думала. У нее-то еще два сына и две девочки.
Хотя никто и не мог знать, выживут ли они. У Зезаг же не было
других детей. Оставшись вдовой еще в молодости, когда Лом-Али
не было и года, она переносила с Беци и ее семьей все тяготы
последних двенадцати лет. После смерти Лом-Али Беци не только
не ласкала своих четырех детей на глазах у Зезаг, но даже ни
разу не улыбнулась им.

…Зелимхан был у Али именно в те дни, когда Беци и Зезаг
находились в глубоком горе и печали после смерти Лом-Али.
Какие-то неведомые силы, тайны природы донесли до сердца
Зелимхана известие о беде, обрушившейся на его семью в далекой
Сибири…