Буря

Буря. ГЛАВА XXVIII. ЭПИЛОГ

ГЛАВА XXVIII
ЭПИЛОГ

Любовь к своей родине, защита
своей родины есть признак Веры.

Хадис

Истинным мусульманином является
лишь тот, кто не причиняет вреда
другим своим языком и своими
руками.

Хадис

Во время революции и гражданской войны в России чеченский
народ разделился на несколько частей.

Одни чеченцы пошли за осевшими в Ведено аварцами — имамами
Узун-Хаджи, Нажмудди и засланным сюда турками внуком имама
Шамиля Саид-Беком.

Другие последовали за большевиками Орджоникидзе, Кировым,
Гикало, Таштамиром Эльдархановым и Асламбеком Шериповым.

Третьи встали на сторону Горского правительства во главе с
Тапой Чермоевым.

Четвертые выбрали белогвардейцев Деникина, Бичерахова, Алиева,
Чуликова.

И, наконец, пятые, не следуя ни за кем, создали свои шайки и
занимались грабежами. Им было решительно наплевать и на
красных, и на белых, и на пестрых. Они убивали солдат и
казаков, какому бы цвету они ни поклонялись, отнимали у них
оружие и одежду, а изуродованные трупы попросту выкидывали на
съедение птицам и зверью.

И все же симпатии большинства чеченцев были на стороне
большевиков. Во-первых, они свергли ненавистную им царскую
власть, которая на протяжении веков уничтожала их, отняла
свободу и землю, держала в жестоком рабстве. Во-вторых,
большевики заявляли, что они передадут власть в руки бедняков,
отдадут народу землю, фабрики и заводы, предоставят полную
свободу всем народам и религиям, наладят справедливые
взаимоотношения между большими и малыми народами. Чеченцам же,
в частности, большевики обещали вернуть земли, отобранные у
них царем. Быть свободными, быть полноправными хозяевами на
своей земле — вот все, о чем веками мечтали чеченцы. И
в-третьих, именно с большевиками были наиболее умные и
сознательные представители чеченского народа — Таштамир,
Асланбек, Али Митаев, Солса-хаджи, Соип-мулла и многие другие.

Когда войска Деникина, состоящие из сорока тысяч офицеров,
вошли в Чечню, чеченцы выступили против них на стороне
большевиков, Советской власти. Тысячи и тысячи чеченских
парней сложили свои головы в боях с армией белого генерала.
Деникинцы сожгли, разрушили и разграбили немало чеченских
аулов. Азамат-юрт, Берды-кель, Гудермес, Гойты, Кулары,
Далаково, Кади-юрт, Мелчухе, Нойбера, Устаргардой, Хадаз-юрт,
Цацан-юрт, Алхан-юрт, Чечен-Аул, Энгель-юрт и многие другие.
Но, тем не менее, отборные войска Деникина были разбиты, а их
остатки выкинуты из Чечни.

В эти смутные времена Овхад был с большевиками. Вел
разъяснительную работу в войсках. Иногда случалось и принимать
участие в боях с оружием в руках. К примеру, в стодневных боях
в Грозном, в обороне аулов Гойты и Алхан-юрт. Во время гибели
Асланбека в бою под Воздвиженской Овхад был рядом с ним. После
завершения Гражданской войны работал в органах областного ЦИК.
В первые же годы советской власти Овхад охладел к ней и к
большевикам. Особенно когда чеченцы, участвовавшие в революции
и Гражданской войне, начали грязную борьбу за должности. Они
открыто клеветали друг на друга, доносили в органы ЧК.
Оклеветанные в такой борьбе одни чеченцы были уволены с
работы, других сослали на каторгу, третьих уничтожили в
тюрьмах. В их числе были почитаемые Овхадом Таштамир
Эльдарханов, Соип-мулла Гайсумов, Али Митаев и многие другие
алимы и истинные сыны чеченского народа.

Начавшаяся позже коллективизация вызвала протест среди горцев.
Отдельные аулы выступили против Советской власти, которая
жестоко подавила эти выступления, бросая одних в тюрьмы,
других расстреливая на месте. Объявляя кулаками более-менее
зажиточных горцев и выселяя их вместе с семьями в Казахстан,
предварительно конфискуя имущество до последнего гвоздя.
Несмотря на замену царской власти на советскую, никаких
позитивных изменений в Чечне не наблюдалось. Правда, если
раньше все эти ужасы творили солдаты и казаки, то сейчас среди
бесчинствующих было и много чеченцев, объединенных в
милицейские, партизанские отряды и отряды дружинников.
Доносительство среди чеченцев распространилось до невиданных
доселе размеров.

Не выдержав всей этой жестокости и несправедливости,
уволившийся с работы, чтобы не быть участником этой
вакханалии, Овхад вернулся в Гати-юрт и устроился учителем в
только что открывшейся школе. Школа находилась в бывшем доме
его брата Абди. Абди, Сайд, Хюси и еще несколько гатиюртовцев
были объявлены кулаками и сосланы в Казахстан, а их дома и
имущество передали в собственность колхоза и сельсовета.

В 1937 году развернувшиеся по стране в полную силу репрессии
докатились и до самых отдаленных ее уголков. Овхад, без всяких
оснований, был объявлен врагом народа и сослан в Сибирь с
самым мягким для тех времен приговором — десятью годами
каторги. Дома остались жена Седа, сын и три дочери. Сыну
минуло двадцать пять лет, он был женат, имел ребенка. Одна
дочь была замужем, две другие жили с матерью.

Отсидев от звонка до звонка все десять лет, в феврале 1947
года Овхад освободился. По прибытии в Грозный он узнал о
выселении чеченского народа в Казахстан и Среднюю Азию.
Надеясь, что кто-то все же остался дома, Овхад поехал в
Гати-юрт. В ауле были новые жители, насильно переселенные с
гор аварцы. Аул весь обветшал. Ни здесь, ни в близлежащих
аулах не было ни одного чеченца. Аварцы рассказали, что в
Чечне оставлена только одна чеченская семья — семья абрека
Зелимхана.

Овхад поехал в Ведено. Сорок три года назад он пришел в Ведено
после семи лет в Грузии и Азербайджане и двадцати лет в
Сибири, сейчас шел после десяти лет разлуки с родным краем.
Когда он шел сюда в тот раз, ему было сорок четыре года,
сейчас — восемьдесят седьмой год…

Здесь тоже жили аварцы. Первый же встречный отвел его к сыну
Зелимхана Умар-Али. К самому ненавистному ему зданию — к дому
милиции. Умар-Али был начальником районного отдела НКВД.
Узнав, кто он такой и почему оказался здесь, Умар-Али отвел
Овхада к своей сестре Муслимат. Вечером к ним пришла и другая
дочь Зелимхана — Энист. Они рассказали Овхаду, как проходило
выселение чеченского народа. По их словам, большую часть
жителей Веденского района переселили в Павлодарскую область
Казахстана.

— Нас осталось только трое, — рассказывал Умар-Али. — Моего
старшего брата убили бандиты двадцать лет назад. Ты, наверное,
помнишь времена, когда жители отдельных аулов поднялись против
коллективизации и раскулачивания. Тогда в Махкетах и убили его
кулаки. Во время выселения народа нас троих, из уважения к
нашему отцу, оставили дома. Скоро пять лет как я служу в
органах НКВД. Здесь очень трудно. По горам разгуливает много
бандитов. Аварцы, остатки чеченских банд. Мы вынуждены
бороться с ними, не зная покоя ни днем, ни ночью.

Легли поздно, но Овхад долго еще не мог заснуть. Иногда Овхаду
казалось, что в людях не осталось ничего, что могло бы удивить
его. Но и время, и люди каждый раз преподносили что-то еще
более неестественное. Зелимхан ведь был героем, своей отвагой,
своим благородством широко известный во всей России, Иране,
Турции, Европе. Он ведь на протяжении долгих тринадцати лет
боролся за свободу своего народа, против притеснения и
угнетения его царской властью. Испытывая нечеловеческие беды
и лишения. В конце концов он положил на этот алтарь и свою
жизнь. Народ считал его своим защитником, своим преданным
сыном. Именно таким и остался он в памяти народа. А царская
власть объявляла его разбойником, бандитом, убийцей. Зелимхан
же писал в своем письме в Государственную Думу, что он не
родился абреком, что абреком его сделала несправедливость,
жестокость властей.

Теперь те же ярлыки приклеили и к людям, скрывающимся от
властей в горах и лесах. Бандиты. Как и за Зелимханом, за ними
охотятся милиция, НКВД. Конеч-но, могут быть в этих горах и
собственно бандиты. Были такие и во времена Зелимхана. Воры
и грабители. Но и тогда, и сейчас есть благородные, честные
люди, вынужденные спасаться от несправедливости и ничем
неоправданной жестокости властей. Не разбирая, где настоящий
бандит, а где честный человек, выведенный на эту стезю
властями, одинаковый ко всем, сегодня за ними охотится сын
Зелимхана. Как когда-то охотившиеся за его отцом Галаевы,
Вербицкие, Андронниковы, Донагуловы, Моргания, Кибировы.

Удивляло Овхада и другое. Почему семья Зелимхана осталась
дома, когда весь их народ выселили? Почему они не покинули
родину вместе со своим народом, чтобы разделить с ним тяготы,
беды и лишения?

Утром, когда гость собрался уходить, Умар-Али выдал ему на
дорогу бумагу от НКВД.

— В этих краях чеченца милиция не жалует. Правда, у тебя есть
документ, выданный в лагере. Но, тем не менее, не помешает и
этот.

Овхад поехал в Казахстан на поиски своей семьи, своего народа.

Он расставался с родиной в третий раз.

В первый раз, когда он покидал Чечню, ему было семнадцать лет,
когда его ссылали в Сибирь — двадцать четыре. Возвращался он
оттуда уже сорокачетырехлетним пожилым человеком.

Когда его второй раз отправляли в Сибирь на каторгу в
сопровождении охраны, Овхаду было семьдесят семь лет.

Сегодня, когда он покидает Чечню добровольно, без конвоя —
восемьдесят семь лет.

Сегодня он пустился в далекий путь, чтобы никогда уже не
вернуться в отчий край. Ему ведь восемьдесят семь лет…

Хотя со дня смерти Зелимхана прошло около ста лет, чеченцы с
любовью и уважением хранят память о нем. Но мне не раз
доводилось видеть и представителей других народов, которые
относятся к его имени с не меньшим трепетом.

В Киргизии со мной работал Николай Пантелейчук. Он был главным
бухгалтером колхоза, я — его помощником. Отец его был
молдаванином, мать — русской. Он был на несколько лет старше
меня. Еще в детстве он видел кинофильм о Зелимхане. Он часто
пересказывал мне его содержание. Николай считал Зелимхана
одним из величайших героев в истории человечества.

В 1975 году, гостя у меня в Мескетах, Пантелейчук изъявил
желание побывать в родном ауле Зелимхана. Мы поехали в
Харачой. Когда мы стояли на окраине аула, к нам подошел
молодой человек. Поздоровавшись с нами и справившись о
здоровье, он спросил, откуда мы и какое дело привело нас сюда.
Получив ответы на все эти вопросы, он показал нам место, где
когда-то стоял дом Зелимхана. Место это пустовало, не было
вокруг него даже ограды. Никто из харачойцев не присвоил себе
этот участок, но никто и не ухаживал за ним.

— Хотите увидеть дочерей Зелимхана? — спросил молодой человек.
— Внук Муслимат мой друг. Если хотите, я отведу вас к ней в
Ведено.

Еще бы мы этого не хотели! Я давно уже мечтал увидеть дочерей
Зелимхана.

Муслимат приняла нас радушно. Сразу же отправила кого-то за
Энист. Забили барана и устроили пир. Они, оказывается, читали
главу о Зелимхане из моего романа «Именем свободы».

Вскоре после этого в гости ко мне из Тифлиса приехал друг,
литературовед Зураб Георгиевич Кикнадзе в сопровождении еще
одного научного работника. Во время прежних наших встреч Зураб
тоже много говорил о Зелимхане. Грузинские гости тоже захотели
посетить Харачой. На этот раз я поехал прямо к Муслимат.

Как и прежде, она позвала Энист, и сестры устроили нам прием,
который удивил и восхитил грузин.

В обе мои поездки к дочерям Зелимхана сестры рассказывали
очень много интересного о своем отце. Показывали фотографии,
газетные материалы. Кое-что из рассказанного ими я уже знал
из книги Константина Гатуева. Оказывается, Гатуев тоже
встречался с дочерьми абрека.

Сестры рассказали о жизни в ссылке, о том, как их поддерживали
местные русские, когда умерли Ахмад и Лом-Али. С особенной
теплотой говорили о ссыльной молодой революционерке Валентине
Михайловне Корташевой. О ее помощи семье абрека, об уроках
чтения и письма.

— Когда мы получили разрешение вернуться в Чечню, Валентина
Михайловна пришла провожать нас. Принесла в корзинах булочки,
вареные яйца, молоко, сыр и многое другое. Дала денег на
дорогу. Прочитав в газетах сообщение о гибели отца, прислала
из Минусинска в Грозный письмо с соболезнованиями. Это была
очень хорошая девушка, чистосердечная, добрая, щедрая.

Муслимат рассказала, как их повезли в Шали на опознание, как
хоронили Зелимхана.

— Нас привезли в Грозный. Как только высадили с поезда, к нам
приставили конвой из солдат и жандармов. Эти фотографии
сделаны тогда. Нас с Энист поставили в сторонке, как будто
знали, что мы переживем всех членов семьи. Жить в аулы нас не
пустчли, поселили в доме Мирзоевых. Вокруг дома выставили
охрану. Первым к нам пришел Мухтаров. Азербайджанский богач,
друг нашего отца. Он поведал матери о своем желании устроить
на учебу Магомеда и Энист. Говорил, что нам необходимо
учиться. Энист в то время болела. Поэтому у нее ничего не
получилось. Магомеда устроили в реальное училище.

— Откуда вы получали средства на еду, одежду?

— Власти выдавали нам двадцать пять рублей в месяц. Этого,
конечно, было мало. Помогали родственники. Приносили
кукурузную и пшеничную муку, мясо, творог, другое. Поэтому
ежемесячные двадцать пять рублей мы могли тратить на одежду
и обувь. А к роскоши, естественно, мы и не стремились. Так и
перебивались.

— Как вы узнали о гибели отца?

— В тот день я пошла на базар за мелкими покупками, —
рассказала Энист. — Там все говорили о смерти Зелимхана. Я
прибежала домой и рассказала матери о том, что на базаре все
только и говорят о гибели отца. В эти дни мать болела. Она и
Зезаг не поверили этим слухам. Говорили, что такую новость
напечатали бы в газетах. Магомед сбегал за газетой. На ней об
отце не было ничего. Вскоре к нам пришел какой-то полковник.
Он сообщил, что Зелимхан убит, труп привезли в Шали, что для
его опознания матери следует поехать с ним туда. Мать
ответила, что она болеет и не сможет поехать в Шали. Полковник
с недоверием посмотрел на лежащую в постели Беци. Он ушел и
через полчаса вернулся с врачом. Врач внимательно осмотрел
мать и подтвердил болезнь. После этого полковник предложил
поехать Зезаг.

Муслимат и Энист в совершенстве владели русским языком. Я и
мои друзья грузины говорили на нем с акцентом, чего в речи
сестер не было совсем.

— Когда Зезаг собралась, я и Магомед последовали за ней, —
продолжила уже Муслимат. — Полковник не был против. Нас на
автомобиле отвезли в Шали. На базарной площади стояла большая
толпа. Чеченцы и аварцы из аулов, русские из Грозного и
станиц. Казаки и аварские всадники разгоняли людей, но те
собирались вновь. Нас подвели к отцу. Он лежал на старой
циновке. Под головой лежала свернутая в подобие подушки его
собственная черкеска. На одежде была свернувшаяся, но еще не
до конца засохшая кровь. Я не узнала отца. Он не был похож на
того, которого я видела два года назад. Когда я видела его в
последний раз, лицо отца было круглое, а тело не таким худым.
Бороду и усы он носил тогда коротко подстриженными. Сейчас же
передо мной лежал совсем другой человек. Худое, длинное лицо,
тонкий нос, длинные усы и борода, впалые щеки. Но больше всего
я не узнавала его руки. Я помнила руки отца белыми, чистыми
и мягкими. У лежащего же передо мной человека они были черными
и грубыми.

— Это Зелимхан? — спросил нас полковник.

— Я ответила отрицательно. Зезаг подтвердила, что это
действительно он. Разогнав окружившую толпу, труп перенесли
в канцелярию старшины аула. Сказали, что нужно произвести
вскрытие. Отца закопали в нашем присутствии, возле солдатской
конюшни. Не омыв, не завернув в саван. В испачканной кровью
одежде. В конце концов, со всем этим можно было бы и
смириться. Потому что принявшего смерть в газавате допускалось
хоронить без омовения, савана, без чтения над могилой Ясина
и Заам. Но только на кладбище. Трудно было смириться с тем,
что отца похоронили возле конюшни, в том самом углу, куда
обычно выносили навоз.

Многое из рассказа Муслимат было мне знакомо. Но грузины не
пропускали ни одного слова. Кое-что Зураб записывал в свой
блокнот.

— Мы постояли над могилой отца и вернулись в Грозный.
Полковник вез нас на автомобиле. Мать не верила в смерть отца.
Она еще и еще раз спрашивала нас, действительно ли это был
отец. Я отрицала, Зезаг подтверждала. Мать поверила Зезаг. Она
спросила, как и где его похоронили. Мы рассказали. Наш рассказ
очень расстроил Беци.

«Конечно же, я знала, что когда-нибудь этот день наступит, —
говорила она. — Я тринадцать лет жила, не зная ни минуты
покоя. Прислушиваясь к каждому шороху за окном, ожидая, что
вот-вот придет человек с сообщением о гибели вашего отца.
Смерть, конечно же, от Аллаха. Каждое созданное Им существо
когда-нибудь да умрет. Видно, такая смерть была написана у
него на роду. Но он же был человеком. Мусульманином. Можно же
было разрешить похоронить его на сельском кладбище. А то
закопали как дохлую скотину. Нет, Зезаг, не будет покоя у меня
на душе, пока его не похоронят на кладбище…»

— Утром следующего дня мать поехала в Ведено, к начальнику
округа Каралову, — продолжала Муслимат. — С просьбой разрешить
перезахоронить отца на кладбище. Начальник округа такого
разрешения не дал. Сказал, что это не в его власти, что это
может позволить только начальник области, и посоветовал
обратиться непосредственно к нему. Мать вернулась с разбитым
сердцем. Поехать во Владикавказ, конечно, не представляло
труда — между этим городом и Грозным было железнодорожное
сообщение. К счастью, начальником области был уже не Михеев,
дней десять назад его перевели куда-то на новую должность.
Вместо него был другой начальник. Какой-то генерал по фамилии
Флейшер. Кажется, он был немцем. Поэтому мать питала
определенную надежду. Она решила поехать к генералу. Я поехала
с ней, потому что мать плохо знала русский язык. Поехал с нами
и Мухтаров. Мы не застали Флейшера на месте, по каким-то делам
он поехал в Кизляр. Мы не знали, что предпринять. Подумав, что
раз начальника нет в городе, кто-то должен его замещать, мы
выяснили, что первым помощником Флейшера является некий
генерал Степанов. Однажды мы уже видели его. Он приходил
узнать условия нашего содержания в тюрьме и не нужно ли нам
чего-нибудь. Это было еще до нашей ссылки в Сибирь. Тогда он
показался мне плохим человеком. Генерал не узнал нас. Я
назвала наши имена, сообщила, что перед ним стоят жена и дочь
Зелимхана.

— Зачем вы пришли? Зелимхан убит. Похоронен. Он тринадцать лет
терзал вас. Из-за него вы перенесли не мало страданий, в
тюрьмах, Сибири. Вам следовало бы радоваться, что вас
наконец-то освободили от этого тирана!

— Не спорю, мы пережили немало горя. И он, и мы. Но виноват
в этом не он, и уж, конечно же, не мы. Его вывела на этот путь
несправедливость некоторых хакимов. Но даже будь он в чем-то
виноват, это же наш отец. Освободились от него и вы. Сейчас
он не представляет для властей уже никакой опасности. О чем
можно спорить с покойным? У всех народов, во всех религиях
принято хоронить умершего на кладбище, предварительно омыв
его, завернув в саван или одев в чистые одежды. А нашего отца
закопали в Шали возле солдатской конюшни, в каком-то грязном
месте, без каких-либо ритуальных обрядов. Мы хотим похоронить
его на кладбище с соблюдением исламских обычаев.

— Я не имею права удовлетворить вашу просьбу, — сказал
Степанов. — Я же не начальник области. Я всего лишь его
помощник. Я только выполняю его приказы.

Генерал встал и стал расхаживать по комнате, заложив руки за
спину. После этого он вышел и вскоре вернулся с какой-то
женщиной.

— Ольга Михайловна, это жена и дочь Зелимхана, — представил
он нас. — А это супруга начальника области Ольга Михайловна.

Не знаю почему, но эта женщина мне сразу понравилась. Она была
одета в длинное облегающее бархатное платье. На ногах — такого
же цвета туфли, на шее висела золотая цепочка с золотым
медальоном. Длинные смоляные косы, красивые черные брови,
немного удлиненное лицо, еле заметная курносость, пухлые алые
губы. Женщине было лет сорок. Обняв меня, Ольга Михайловна
заплакала. Выразила соболезнования по русскому обычаю.
Некоторым чеченцам кажется, что все русские жестоки и
бессердечны. До нашей ссылки думала так и я. Но там я узнала,
что многие русские добры и отзывчивы. Тем не менее, я не могла
даже предполагать, что жена генерала окажется такой доброй
женщиной.

— Мой муж, Сергей Николаевич, в отъезде, — сказала она,
вытирая глаза красиво вышитым маленьким белым платочком. — К
вечеру он вернется. Я помогу вам как родным сестре и дочери.
Оставайтесь сегодня в городе, завтра утром я сообщу вам
хорошую новость.

На ночь мы не остались во Владикавказе. Вернулись в Грозный.
На второй день Каралов пригласил к себе мать. Я тоже поехала
с ней.

— Начальник области дал разрешение похоронить Зелимхана где
вам угодно. Но предупредил, чтобы при его перезахоронении не
было большого скопления людей. Там должно быть не больше
сорока человек.

Каралов написал записки старшине и приставу Шали и направил
нас туда. Несмотря на запрет начальников округа и области, на
похороны собралось много народа. Приведенные к кладбищу
дагестанские всадники пытались разогнать людей. Но с каждой
минутой их становилось все больше. Тело отца занесли в чей-то
дом, омыли, завернули в саван и похоронили на шалинском
кладбище с соблюдением мусульманских традиций и чеченских
обычаев. Люди подходили к нам с соболезнованиями:

— Да смилостивится Аллах над Зелимханом. Да примет Он его
газават! Зелимхан был мужественным, благородным, честным
человеком, верным сыном своего народа. Вы показали, что у него
были достойные его жена и дочь…

— В живых из нашей семьи остались только я и Муслимат, —
сказала в конце нашей беседы Энист. — У отца и матери было
пятеро детей. Первым умер самый младший — Ахмад, это было еще
в Сибири. Потом ушел от нас Магомед. В первые годы советской
власти были люди, оказывающие ей вооруженное сопротивление.
Восставшие против власти кулаки убили в Махкетах работавшего
к тому времени в органах ЧК Магомеда. В 1943 году Умар-Али
пошел работать в органы НКВД. Будучи начальником отдела НКВД
Веденского района, он был предательски убит бандитами в 1947
году. Власть почитала Умар-Али. Он был членом бюро райкома
партии. Был награжден медалями «За оборону Кавказа» и «За
победу над Германией в Великой Отечественной войне». Одной из
улиц Хасав-юрта присвоено его имя.

— Где находится его могила?

— В Ведено, рядом с могилой Магомеда.

— Как погиб Умар-Али?

— Когда выселяли чеченцев, власти, из уважения к Зелимхану,
нас, троих его детей, оставили дома, — рассказала Муслимат.
— Меня и Энист вместе с нашими семьями, Умар-Али и сына
двоюродного брата отца Эламхи Ваху. После выселения чеченского
народа в Веденских горах появилось много бандитских шаек.
Самой жестокой из них была банда Абаева. Умар-Али, бывшему
тогда начальником Веденского районного отдела НКВД, удалось
уговорить несколько бандитов добровольно сдаться власти. Абаев
сообщил Умар-Али, что он хотел бы поговорить с ним, и просил
назначить время и место встречи. Брат согласился. Он жил у
меня. Однажды вечером, вернувшись с работы, он сообщил мне,
что к нам приедет гость, и попросил накрыть стол. На мой
вопрос кто он, брат ответил, что к нам придет Абаев и что
каким бы он ни был человеком, гостя следует хорошо накормить.
На рассвете в наш двор вошел Абаев. Он был вооружен. Между ним
и братом состоялась беседа, длившаяся несколько часов. Через
приоткрытую дверь их слушал мой сын Барон, а во дворе под
окном стоял Ваха. Умар-Али предлагал Абаеву добровольно
сдаться властям. Тот соглашался только при условии, если
Умар-Али даст слово, что он не будет убит. После обеда
разговор пошел на повышенных тонах. Абаев стал грязно
ругаться. Не притрагиваясь к висящему на боку маузеру. Абаев
неожиданно вытащил пистолет, спрятанный за пазухой, и
выстрелил в Умар-Али. Ваха разбил стекло и несколько раз
выстрелил в Абаева. Когда Барон ворвался в комнату, бандит был
уже мертв. К раненому Умар-Али немедленно привезли опытного
хирурга из Махачкалы. Его прооперировали, но это не помогло.
У Умар-Али была только одна почка. Пуля попала именно в нее…

Муслимат и Энист показали мне старые фотографии. Несколько
фотографий с казаками и дагестанцами, стоящими у тела убитого
Зелимхана. На одной были Зезаг, Муслимат, Магомед и какая-то
женщина.

— Кто эта женщина? — спросил я.

— Мы ее не знаем. Ее откуда-то привели и поставили рядом с
нами.

Сестры дали мне свои последние фотографии, снятые вместе.
После нашей встречи они прожили пятнадцать лет. Муслимат
умерла 13 сентября 1990 года, Энист — через неделю после
смерти сестры…

Соседние народы как зеницу берегут свои исторические и
культурные памятники. Древние строения, орудия труда,
инструменты, оружие, посуду, домашнюю утварь. Даже сейчас, в
век автоматики и электроники, они не забывают о своих
национальных древних ремеслах, передавая их подрастающим
поколениям. В Дагестане есть много мастеров по золоту и
серебру, меди, железу, камню и керамике. Много мужчин и женщин
владеют искусством изготовления бурок, истангов, ковров и
другими древними ремеслами. Каждый аул имеет написанную
многовековую историю. Каждое поколение заносит в эти летописи
информацию о мало-мальски значимых событиях, произошедших в
данном населенном пункте. Письмена эти передаются из поколения
в поколение.

Народ, не знающий своего прошлого, не сможет создать ничего
нового, не сможет построить свое будущее. Прошлое — это
фундамент, корень настоящего и будущего. На протяжении всей
своей истории у чеченского народа не было сознательности,
чтобы оберегать прошлое и думать о будущем. Поэтому у него нет
ничего из вышеперечисленного, ничего, что можно было бы
показать нынешним и будущим поколениям. Даже для сохранения
древних башен и кладбищ в горах он не делает абсолютно ничего.
Наоборот, разрушает и растаскивает все, что еще можно
разрушить и разграбить.

За последние годы чеченцы нанесли невосполнимый урон
национальной науке, образованию, культуре, здравоохранению и
природе. Государственное и общественное имущество разграблено,
разрушена электрическая и телефонная связь. Безжалостно
уничтожается национальное достояние — леса, нефть, газ, другие
природные ресурсы, экология.

В Дагестане своим национальным героям, совершившим добрые,
полезные для общества дела сынам, деятелям науки, писателям,
художникам, композиторам, певцам ставят памятники в столице
и в их родных аулах.

Но в Чечне такой памятник не поставили никому.

Рядом с Сержень-юртом, на правой стороне дороги в Ведено стоит
скульптурный памятник, построенный в советские времена:
остановившийся на отдых чеченец поит коня. Может быть,
скульптор и не имел в виду абрека, но народ принял это как
памятник Зелимхану. Вокруг памятника стояла изгородь, внутри
которой было чисто и красиво. Через несколько лет чеченцы
начали разрушать скульптуру. Выводили на ней свои имена,
стреляли в нее на меткость. В настоящее время вокруг памятника
нет никакого ограждения, все заросло и обветшало. Но чтобы
сохранить его, уважать и почитать, у чеченцев не хватило ни
сознательности, ни культуры…

25 октября 1997года — 18 мая 1999 года.

Мескеты.