Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА IV

ГЛАВА IV

НОВЫЕ ХОЗЯЕВА АУЛА

Да, наконец, кто такие здесь
участковые приставы? Это те же
становые, только с более широкой
властью и с большей фанаберией,
с большим нахальством и с большим
невежеством. Умственное развитие
их крайне ничтожно, нравственных
понятий не имеют никаких.
Неудивительно, что они назначают
старшинами просто отребье горских
обществ.

Я. Абрамов

В аулах редко кто засиживается допоздна. Чуть стемнеет, и
гаснут одно за другим крохотные окна глинобитных лачуг. Люди
укладываются на ночь, и кто-то засыпает сразу, с тайной
надеждой на будущее, другие беспокойно и долго мучаются
бессонницей на жесткой постели. Но и тех и других во сне
одолевают одинаково тяжелые думы: как выжить, как не умереть
голодной смертью. Ибо каждое новое утро не сулит им ничего
хорошего, кроме новых тревог.

А вот из окон дома сельского старшины Исы льется яркий свет.
Всего несколько человек в ауле имеют такие вот дома, крытые
черепицей и с застекленными окнами. Ими владеют Шахби, Хорта,
Товсолт и старшина Иса.

Сегодня у старшины гостят упитанный коротышка Шахби и сухой,
длинный, как жердь, кади Товсолт. Все трое чинно восседают на
глиняных нарах, застланных пестрым войлоком. Посредине стоит
деревянный поднос с остывшими кусками баранины. Гости,
кажется, уже и наелись досыта, а все бросают жадные взгляды
на горку чепалгаш1 в масле.

1 Чепалгаш — чеченское национальное блюдо, лепешки наподобие
блинов, начиненные творогом.

Где бы ни появлялся мулла Шахби, он всегда имел привычку
рассказывать легенды из жайнов1, касающихся жизни святых. В
глазах верующих мулла Шахби и сам стал чуть ли не святым, ведь
он самый набожный и, пожалуй, самый ученый человек не только
в Гати-Юрте, но и во всей долине Аксая. Но среди своих
единомышленников, в их узком кругу, например как сегодня, о
Боге он вспоминает лишь дважды: до и после трапезы. И сейчас,
глотая ароматный калмыцкий чай, заправленный маслом и молоком,
он рассказывает сотрапезникам не о святых, а о своих юношеских
приключениях с девушками. — Наш мулла имел двух жен,- Шахби
провел тыльной стороной ладони по жирным губам.- О первой не
стоит говорить, а вот вторая… Вторая была — огонь! Ясно,
конечно, какие радости можно ждать от старого козла, потому
молодуха и позволяла себе разные вольности с мужчинами. В
бойкости и в остроте языка мне нельзя было отказать, да и
лицом и фигурой я выделялся среди своих товарищей и часто
посещал дом муллы. Вел себя с молодухой непринужденно, разные
там шутки-прибаутки, но рукою до нее не дотрагивался. Боялся,
а вдруг прознают — позора не оберешься, а еще того хуже —
убьют. Но вот однажды пришел я в дом муллы, когда хозяин
отсутствовал, о чем меня заранее известила его молодуха.
Прихватил с собой жайны, на случай, если мулла вдруг вернется.

1 Жайн — богословская книга.

— Хитрец, чисто волк, и все тут,- засмеялся Товсолт.- Ведь и
правда, мулла ничего не заподозрит: пришел человек со святыней
под мышкой, ну и что? Ладно, рассказывай дальше!

— Так вот, молодуха дома одна. «Что у тебя под мышкой?» —
спрашивает. «Это то, — отвечаю,- чем старые муллы обманывают
народ, а молодые обманывают женщин».

В тот день она вела себя особенно вольно. Все хохотала,
строила глазки. Потом уселась на край кровати, хлопнула себя
по бедрам и говорит мне: «Иди сюда, милый, садись ко мне на
колени».

— Так и сказала? — разинул рот Товсолт.- А ты что сделал? —
А что мне оставалось? До сих пор вспоминаю мягкую нежность ее
крутых бедер. Только когда садился, руки я засунул в карманы
бешмета…

Дверь приоткрылась, вошла хозяйка дома Рабихат. Шахби, увидев
ее, вытаращил глаза, будто подавился костью.

— Еще принести еды? — спросила она.

Товсолт замахал руками.

— Не нужно ничего. Иди, не мешай!

Женщина по веселым лицам догадалась, что разговор идет не о
небесных, а о земных радостях, молча покачала головой и
прикрыла за собой дверь.

— Ну, продолжай, продолжай, Шахби,- попросил Иса, сгорая от
нетерпения.- Что дальше-то было?

— Разве трудно догадаться? Так она крепко обняла меня, что дух
захватило. И долго она ласкала меня да целовала, как ребенка.
А я не мешал ей и не противился.

Товсолт хихикал, дергая себя за жидкие усы.

— Однако только не понял, Шахби, почему ты, сев к ней на
колени, засунул руки в карманы?

Шахби, не торопясь, словно он делал что-то очень важное и
ответственное, вытер полой бешмета мокрые от пота лоб и шею,
сделал несколько глотков чая и только после этого промолвил:

— Все очень просто, Товсолт. Если кто из вас попадет в
аналогичную ситуацию, не забудьте своего друга Шахби. Он
плохие уроки не дает. Ведь ничего предосудительного в моем
поведении не было. Собери, хоть тогда, хоть и сейчас, в одну
кучу даже девять Коранов, я все равно могу поклясться на них,
что руками-то до нее я не дотрагивался. Руками… Они же были
в карманах… Ну, а чем другим… Об этом не спрашивали.

— Остопиралла!1 — одновременно вырвалось у обоих слушателей.
— Какую же голову надо иметь, чтоб такое придумать!

1 Остопиралла! — покаяние перед Аллахом. Дословно: «Прости,
Аллах» (арабск.). Чеченцы используют это слово и как возглас
крайнего удивления.

— Ох, и плуты же вы все,- заливался смехом Иса.- А с тобой
что-нибудь подобное приключилось, Товсолт?

— Куда мне до Шахби!

— Верно, такая жердь, как ты, женщинам не нужна. Им нужен
такой бугай, как я!

— Ва-ха-ха-ха! Жердь! Метко сказано! — держась за живот,
продолжал закатываться Иса.

Слова Шахби задели Товсолта за живое.

— Говорят, что плохая порода берет свое начало от жирного
жеребца и худой кобылы. Ведь узнай кто о твоих делишках, ты,
может, и выхода не нашел бы. А когда со мной приключилось
нечто, я вышел чистеньким…

— Ладно, ладно. Тебя-то мы тоже хорошо знаем!

— Ради всего святого, расскажи нам, Товсолт, о своем
приключении.

— Рассказывать особо нечего. Просто пришили мне грех с одной
женщиной…

— Ты что, сказки собираешься рассказывать? — засомневался Иса.

— На это он мастер, — подмигнул Исе Шахби.

— Ваше дело, верить или нет. Но я говорю правду. Так вот, свою
вину в грехе я отрицал, и вечером меня куда-то должны были
повести на клятву. Перед этим, выпроводив жену и детей из
комнаты, я втиснулся в детскую люльку. Когда выбрался из
люльки, то позвал свою старушку и лег с ней на нары. И уже
после этого со спокойной душой пошел на очищение. Мне
протянули Коран: на, мол, поклянись, что ты до нашей женщины
не дотрагивался.

— И ты поклялся?

— А что ж тут такого — конечно, поклялся. Я во весь голос
заявил, что с той поры, как покинул колыбель, ни к какой
женщине, кроме своей жены, не прикасался.

— Вах-вах-вах!

— Кхи-кхи-кхихк! Вот это да! Чтоб вам пусто было на том свете,
шайтаны! Не бывать вам в раю! Один я из всех нас достоин быть
там. А ведь тот, кто вас не знает, думает, что вы святые…

Товсолт перетрухнул не на шутку.

— Ты, дурак, смотри, не вздумай болтать.

— Да брось ты, все это когда-то было, сколько воды после этого
утекло,- успокоил Товсолта Шахби.- А теперь пошутили и
посмеялись.

Лицо Исы приняло обычное выражение. Пригладив обеими ладонями
обожженные табаком пышные усы и повернувшись к Товсолту, он
сказал:

— Ладно, шутки шутками, кенти1, но прежде, чем разойтись, мы
должны обсудить одно дело.

Оба гостя приосанились и, откинув головы, уставились на Ису,
ловя каждое его слово. В недобрых глазах Исы загорелась ничем
не прикрытая алчность.

— Как вам известно, я расширил свои земли и прикупил кое-какие
участки. Так что почти все урочище Арчхи теперь мое. Но вот
что меня беспокоит. У Васала имеются в нем два надела. В
прошлом году он их не вспахал, не пашет и в этом. Но продать
наделы отказывается. Подскажите, как лучше забрать у него эти
земли?

Гости задумались.

— Нужен какой-то повод,- тихо промолвил Шахби.

— За поводом дело не станет. Васал еще с прошлой зимы остался
должен мне один гали2 кукурузы.

1 Кенти — от слова «кант» — мальчик, удалец.
2 Гали — куль, мешок.

— Какой же еще повод нужен? — Товсолт вяло махнул рукой,- Если
долг он тебе не вернет, возьми да и вспаши его земли.

— А если дело дойдет до шариатского суда, сумеете выиграть
дело?

— О том и речи не может быть,- коротко бросил Шахби — Васал
стал мусульманином недавно, а надел ему достался от тестя…
Дело это плевое.

Товсолт согласно кивнул. Иса счел свой главный вопрос
решенным.

— Теперь, второе,- произнес он немного погодя.- Вы знаете,
куда поехали Арзу и Маккал?

— Я не знаю,- покачал головой Товсолт.

— Мне говорили, что подались они в сторону Мичика, а вот в
какой именно аул, сказать точно не могу,- пожал плечами Шахби.

— Прошлой зимой поговаривали, что после праздника уразы они
начнут войну с русскими. Месяц уразы прошел, но все спокойно
и ничего не слышно. Начальник округа беспокоится, не зная
точно, что держат они на уме.

— Всех основных главарей шайки арестовали, многие сами
откололись и замирились,- сказал Шахби.- Так что эти двое
погоды не сделают, они и подготовиться-то как следует ни к
чему не успели.

— Да нет. Сдается мне, они все же что-то затевают. А вот что
именно? Это-то мы и обязаны разузнать.

Шахби глубоко вздохнул.

— Чего так тяжко вздыхаешь? — спросил старшина.

— Уволь меня от этого дела.

— Почему?

— Ты же знаешь, они на Коране поклялись не щадить предателей
и доносчиков. А мне, хоть я уже и стар, но жить еще не
надоело.

Товсолт тоже согласился с Шахби. Иса вспыхнул было, но
сдержался.

— Пусть волк и медведь дерутся, а кувшин с маслом достанется
нам,- процедил он сквозь зубы.- Нет, так не бывает.

Шахби держался со старшиной более уверенно. Он не боялся его,
как Товсолт.

— Есть золотые слова: «не видел», «не знаю». Следуй такому
принципу. До сей поры он был твоим ангелом-хранителем. Будет
и теперь, коли ты совсем не потерял голову. Народ озлоблен и
церемониться с тобой не станет.

— Хорошо. Так я и передам начальнику округа. Он вас назначал,
перед ним вам и ответ держать. Но когда мулла и кади
отказываются помогать устанавливать порядок в ауле, то их, как
правило, заменяют другими.

Гости приуныли. Каждый из них был третьим лишним. И этот
третий-то и мешал договориться.

Возражать хозяину стало опасно, гости умолкли. Такое время,
что родному брату не доверишься, а уж Исе и подавно. Ему все
равно кто — отец, брат или кровное дитя. Любого пошлет на
виселицу. Но те еще страшнее Исы и его покровителей. Лучше,
конечно, когда можно и нашим, и вашим. Угождая тем и другим,
легче собственную шкуру сохранить… Только надо же при
свидетеле задавать такие вопросы…

Гости растерялись и молчали. Выручил их громкий лай собаки,
неожиданно раздавшийся во дворе. Иса поднялся и вскоре
вернулся с Хортой, который, еще не переступив порог комнаты,
с досадой сказал:

— Никак твоя собака не хочет привыкнуть ко мне. Не выйди ты
вовремя, она, наверняка, растерзала бы меня. Ого, да у тебя
гости? Ассалам алейкум!

— Ва алейкум салам!

Шахби и Товсолт слегка приподнялись. На Хорте были атласные
шаровары и бешмет. Он уселся рядом, скрестив ноги, снял
папаху, обнажил лысую голову.

— Как у вас, все благополучно? — обратился он к Шахби и
Товсолту.

— Алхамдулилла, Аллах милостив. Ты когда вернулся?

— Только что. И прямо к Исе.

— Правильно сделал. Мы не помешаем?

— Нет-нет, хорошо, что я вас всех вместе застал.

— Расскажи, что произошло в Брагунах?

Иса налил в чашку чая, сдобрил его молоком и маслом и протянул
Хорте. Тот, выпятив толстые губы, подул на чай и шумно, со
свистом, сделал большой глоток.

— Ничего похожего на то, что мы слышали. Обыкновенное
происшествие. Муталимы1 из медресе муллы Мидальша возвращались
из окрестных аулов, куда они ходили собирать подаяние. На
мосту между Гудермесом и Брагунами им повстречались двое
казаков, идущих с рыбалки. Среди муталимов был всего один
взрослый, остальные — дети. Казаки остановились и подняли
муталимов, одетых в нищенскую одежду, на смех. Потом один из
казаков взял да и подставил ногу муталиму. Тот растянулся на
мосту. Старший муталим подбежал к обидчику, схватил его за
ворот. Казак, недолго думая, заехал ему кулаком в ухо. Муталим
ответил тем же. Второй казак вытащил кол из ближайшего плетня
и сзади ударил муталима по голове. Бедняга упал на колени, из
раны полилась кровь. Разъяренный муталим выхватил кинжал и
ранил одного казака в руку, другого в ногу. Те стали звать на
помощь. В станице поднялась суматоха. Послышались крики:
«Наших режут!» Прибежали к мосту кто с чем: с вилами, с
топорами, с ружьями. Муталимы в испуге разбежались. Казаки
бросились за ними, поймали и нещадно избили. А потом привезли
избитых в станичное правление. Старший муталим умер. У многих
его товарищей переломаны ребра. С теми двумя казаками ничего
страшного не случилось. Их раны были не опасными, оба
поправляются.

1 Муталим — ученик духовной школы-медресе.

Подобные стычки часто происходили в Грозном, куда на местный
рынок съезжаются со своим товаром горцы из окрестных аулов,
что не по душе казакам из соседних станиц и местным торговцам.
Их недовольство усугубляется еще и давней враждой между
русскими и чеченцами. Ни один базар не проходит без
столкновений. Недавно Шахби сам был свидетелем такой стычки,
которая завершилась громадным побоищем. Как обычно, началось
с пустяка. Один чеченец обменял свои дрова на арбузы, часть
которых лежала на телеге, другая — возле нее. Чеченец стал
грузить все арбузы, полагая, что они все его. Хозяин арбузов
ударил его кулаком в лицо.

Стоявший рядом другой чеченец — товарищ или знакомый
обиженного горца — в свою очередь ударил горожанина. К
месту драки бросились и чеченцы, и русские. Началась общая
свалка. И только энергичное вмешательство полиции и чеченца,
полковника Чермоева, усмирило дерущихся, предотвратив
кровавые жертвы.

— Да накажет Аллах этих безбожников!

— Ваши сыновья тоже были с муталимами?

— Да.

— Они не пострадали?

— Так, слегка.

— Это тебя, Хорта, Всевышний наказывает. Я бы с большим
удовольствием пожертвовал своим богатством, если бы тебе
перепало столько ударов, сколько тому бедному муталиму.

Хорта скрипнул зубами и потемневшими от злости глазами
уставился на Шахби. Тот спокойно полулежал, облокотившись на
подушку, закинув ногу на ногу и скручивая седые кончики усов,
словно собираясь продеть их в ушко иголки. На толстых губах
его играла презрительная улыбка, в прищуренных глазах мерцали
недобрые огоньки.

— Ты на меня не пялься,- сказал он пренебрежительно,- своих
мальчиков ты не отдал ко мне в медресе, а почему-то повез их
в Брагуны. Или Мидальш-Мулла умнее меня? Сколько бы ты ни
крутился, я знал, что рано или поздно ты все равно придешь к
порогу моего дома!

От раздражения Хорта забыл, что чай горячий, сделал глоток и
тут же скривился от ожога. Через минуту он пришел в себя,
разгладил крашенные хной усы и процедил:

— Если мне не изменяет память, ты все тот же Шахби?

У тебя хорошая память, Хорта. Я не изменился и этим горжусь.

— Рано радуешься. Все равно, что раздеться, не дойдя до реки.
В одном я могу тебя заверить наверняка: пороть задницы моих
мальчиков тебе не придется.- Хорта с победным видом оглядел
толстую фигуру муллы.- Мои дети более не переступят порога
медресе. Не те сейчас времена, уважаемый. Не хочу вашими
жейнами и Кораном забивать головы своим сыновьям. В народе
говорят, нужно подпевать тому хозяину, на чьей арбе ты едешь.
А поскольку я сижу на русской арбе, я и буду петь русскую
песню.

Никто еще не догадывался, куда клонит Хорта, и потому все
внимательно его слушали. А он уже ровным голосом продолжал:

— Будучи по торговым делам в Солжа-Кале1, я встретил
приятелей, которые рассказали, что там для наших детей открыли
русское медресе. Русские называют это школой. В ней учат
разным наукам. На старшего, Асхаба, надежды мало. Хоть в
Мекку, хоть в Петербург пошли — ученый из него не получится.
Его место рядом со мной, в лавке. А вот своих младших я и
отдам в школу. Что ты на это скажешь, Иса?

1 Солжа-Кале — чеченское название г. Грозного.

— Были бы у меня малолетние дети, я ни минуты не держал бы их
дома. Ты правильно решил, Хорта. Пусть мальчики учатся в
русской школе.

Шахби все это время шептал молитву, привычно перебирая четки
короткими пальцами. При последних словах он резко выпрямился,
забрал в кулак зерна четок и исподлобья, как бык, ступивший
на деревянный мост, уперся горячим взглядом в переносицу
Хорты. Подрагивание окладистой бороды, пышно лежащей на груди,
тоже выдавало его волнение.

— Сам ты давно уже стал безбожником! — закричал он на Хорту.-
Теперь ты хочешь, чтобы ими стали и твои сыновья? Какой
настоящий мусульманин отдаст своего ребенка в руки гяуров?

— Шахби, едко бросил Хорта,- я у тебя совета не просил. Сиди
и помалкивай.

— Если не просил, то только по собственной глупости. Я отвечаю
перед Аллахом за чистоту веры и шариата в нашем ауле. Кто тебя
обмоет и похоронит, как не я?

— Глупец! Ты и меня решил пережить? — засмеялся Хорта. — Да
ты за два аршина сукна и головку сахара обмоешь и похоронишь
свинью!

Видя, что разговор принимает столь серьезный оборот, вмешался
Товсолт:

— Шутка шуткой, Хорта, — сказал он примирительно,- но Шахби
с одной стороны прав. Недаром говорят: паршивая овца все стадо
портит. Шахби опасается, как бы твоего сына не испортили на
стороне. И тогда он, действительно, может стать гяуром, забыть
веру, забыть наши обычаи. Ты на Шахби не обижайся, он не хочет
тебе зла.

— Вот именно. А потому и говорю: русские — наши враги. Никогда
не было мира между мусульманином и христианином. И не будет.
Как можно доверять воспитание детей нашим злейшим врагам?
Убийцам наших отцов, сестер, братьев, душителям ислама!

Наконец хозяин дома счел необходимым сказать свое слово:

— Ты не прав, Шахби,- он слегка дотронулся рукой до его плеча.
— Вникни в слова Хорты, и тогда ты многое поймешь. В свое
время я перешел на сторону русских и помог им смирить свой
народ. Почему я так поступил? Из любви к русским? Нет. Я их и
тогда ненавидел, а сейчас еще более. Но их — тьма, и они —
сила. Нам их никогда не одолеть, а значит, с нашего горба они
никогда не слезут. Как только они двинулись в горы, я смекнул,
что сила-то на их стороне, и стал им служить. Хочешь жить —
пляши под нужную дудку. Тот же, кто этого не понял, тот
круглый дурак. Так вот, если говорить откровенно, Шахби, то
душа у тебя нечистая, гнилая. Дай Бог, чтобы когда-нибудь это
не вышло тебе боком. И не говори потом, что я тебя не
предупреждал. Вы все для меня не только односельчане, но и
родственниками мне доводитесь. Представьте, что будет с вами,
если завтра русские уйдут из этих мест. Наши единоверные
братья съедят вас живьем, немедленно.- Иса перевел дух.-
Поэтому не болтайте зря и не ссорьтесь. Ведите себя умнее,
коли послушаетесь меня, то мы будем править аулом и люди будут
послушны нам, как стадо. В противном случае, они запрягут нас.

— Клянусь Аллахом, не пойму, что от меня хочет Шахби? —
обиделся Хорта.- Ребенок мой, и я волен поступать с ним, как
хочу. Искалечу, убью — никому до того дела нет. Я один в
ответе за него и перед Богом, и перед совестью, но не перед
людьми. Чья власть — русская или еврейская — мне все равно.
Лишь бы от нее была польза. Допустим, отдам я мальчика в
медресе. Пятнадцать лет он будет зубрить Коран, изучать жайны.
И все это лишь для того, чтобы сделаться муллой в ауле! Чтобы
мой сын, как нищий, ходил по дворам, собирал милостыню,
обмывал покойников? Нет, этого я не допущу! Учась же в русской
школе, он может стать офицером. Тогда всем нам будет опорой.
Следует смотреть вперед.

— Тише, тише, Хорта! — замахал руками Иса. — А ты, Шахби, если
ты такой уж прыткий, то почему ни разу не выстрелил из ружья
по врагу?

— Стреляют воины. Мое дело проповедовать шариат.

— Нет, Шахби, ты просто двуличный человек. На словах печешься
о народе, а на самом деле ты его предаешь при каждом удобном
случае. Говоришь, что люди умрут с голоду, но в амбарах у тебя
полно хлеба, а в загонах овцам нет счета. Да тебе ли говорить
о земле, о бедности? Нет, уважаемый, не будет так, чтобы все
люди купались в крови, а ты один — в молоке. Ты проповедуешь
шариат, вот и проповедуй его. И говори людям то, что советует
тебе власть. Иначе твой длинный язык загонит тебя в Сибирь,
а оттуда тебя не вернут ни Аллах, ни шариат.

Шахби не стал возражать. Он счел за лучшее смолчать. Правда,
внутри у него все кипело. Но и высказать все, что лежало на
душе, не хватало мужества. Да, он как щенок виляет хвостом
перед русскими властями, но он ненавидит этих безбожников и
никогда не примирится с ними. Неверные указывают ему путь,
а он не смеет сопротивляться. Да, они платят хорошо, и
покорность — путь к богатству. Но вот если бы они не лезли
в дела религии! Довольно и того, что произошло у Шали. Многим
те события открыли глаза, многих образумили. Нет, какая бы
хорошая власть ни была, но она — власть неверных. А
христиане — самые непримиримые враги ислама.

Арестовали его шейха Кунту-Хаджи, убили или заточили в тюрьмах
лучших векилей1 устаза. Нет, не будет он другом неверных и
тех, кто с ними заодно. Огонь ненависти жжет ему грудь. Это
все, что ему осталось, на что-то большее он просто не
способен.

1 Векил — доверенное лицо, сподвижник руководителя секты.

Так был испорчен весело начавшийся вечер. Они посидели еще
немного, пытаясь наладить разговор, но ничего не вышло, да и
на дворе стояла уже глубокая ночь. Пора было прощаться с
хозяином, что гости и не замедлили сделать.