Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА VIII

ГЛАВА VIII

ДРУЗЬЯ

Слава синим горным кручам,
Подо льдами скрытым!
Слава витязям могучим,
Богом не забытым!
Вы боритесь — поборете!
С вами правда, с вами слава
И воля святая.

Т. Г. Шевченко

Теплым весенним днем Арзу и Маккал выехали из Шали. В небе
ярко сияло солнце. По обеим сторонам дороги тянулись поля, где
шалинцы обрабатывали свои клочки, готовя их к севу. Прозрачный
воздух был полон звуков, словно над землей разнеслась ликующая
мелодия единственной и неповторимой песни весны. Арзу невольно
и незаметно оказался во власти радостного чувства, которое
вызывает вид всеобщего обновления, извечного, как сама жизнь,
и неизбежного. Лошадь его шла неторопливым шагом, и ему
казалось, что сейчас он слышит дыхание земли, купающейся в
горячих лучах солнца.

Но вот до его чуткого уха донеслись и другие звуки, звуки
протяжные и тоскливые: кто-то из пахарей высоким голосом
затянул песню, полную грусти и боли. Арзу вздрогнул, очнулся
от приятного дремотного состояния и бросил взгляд на Маккала.
Тот тоже ехал молча, но по выражению его лица нетрудно было
понять, какие тяжелые думы завладели им. А ведь,
действительно, хорошего было мало. Восстание, которое они
усиленно готовили на протяжении этих двух лет, оказалось
обезглавленным. Верные люди, готовые в любую минуту вместе со
своими отрядами явиться в назначенное место, были либо
арестованы, либо убиты. Поводом к тому послужило шалинское
событие, которое нанесло чувствительный и невосполнимый ущерб
военной организации. Арестовали Кунту-Хаджи, вслед за ним
взяли его векилов, а ведь некоторым из них предстояло
возглавить восстание в отдельных районах Чечни. Но суть
дела-то даже не в потерях, а в том, что арест Кунты-Хаджи и
его сподвижников посеял семена разочарования и сомнения в
душах людей. Вот это-то и могло обернуться непоправимой бедой.
И кроме того, царь именно сейчас, именно в эти дни нагнал в
Чечню новые войска… И видится в этом не просто случайное
совпадение. Сложившаяся обстановка не предвещала ничего
хорошего так удачно начатому делу.

Вот с такими думами и ехали друзья вверх по течению Бассы, на
Эгишты. И кони, казалось, разделяли их горе, шли тяжело,
опустив головы! Рядом с ними, шлепая босыми ногами по дорожной
пыли, бежал Болат, сын Данчи.

Всадники въехали в долину Убитого быка, и их взору открылся
Шалинский редут, где прошлой зимой пролилась кровь их
товарищей.

— Вот там салти1 стреляли! — закричал Болат, показывая рукой
на то место, где стояли тогда солдаты.- Я сам видел. А вы
были здесь?

— Было бы лучше, если бы вообще никто не приходил сюда,-
грустно ответил Арзу.

— А я был! — с гордостью заключил мальчишка.- И Соип был. Ты
знаешь Соипа? — спросил он, обращаясь уже к одному Арзу.- Сына
Далхи?

— Вот познакомлюсь, тогда и узнаю,- ответил Арзу, чтобы
молчанием не обидеть чересчур разговорчивого мальчишку.

— Как же ты не знаешь Соипа? Он мой большой друг. Да ведь ты
должен был его видеть, он же сегодня забегал к нам. Мы с
ним ходили сюда с самого первого дня. Народу собралось
сколько! И даже женщины пришли, они целых два дня инарла2
упрашивали, чтобы он вернул им Киши-Хаджи3. И все два дня
инарла давал им такие обещания, а на третий день сказал,
что без разрешения царя не может вернуть устаза, что его
увезли далеко, в Сибирь. А люди не верили инарле, говорили,
что Киши-Хаджи в Солжа-Кале сидит, в набахти4.

1 Салти — солдаты.
2 Инарла — генерал.
3 Настоящее имя основателя новой религиозной секты в Чечне —
Кунта-Хаджи. Члены секты, или мюриды, не называют своего
духовного вождя по имени, дают ему другое имя. Кунта-Хаджи и
Киши-Хаджи — одно и то же лицо.
4 Набахти — тюрьма.

— А что это такое набахти? — спросил Болат Маккала, хватаясь
за стремя его коня.

— Плохое место, Болат. Темница такая, куда бросают людей. —

— А зачем?

— Чтобы они не мешали властям.

— Разве Киши-Хаджи мешал?

— Раз арестовали, значит, мешал.

— Что же он им сделал?

— Потерпи немного, Болат. Вот подрастешь и сам во всем
разберешься. Пока же тебе трудно еще кое-что понять.

Мальчик обиженно замолчал. Но не надолго. И вновь принялся за
свой рассказ:

— Наступил уже третий день. Все верили и ждали, что вот-вот
выдадут Киши-Хаджи. Но он не появлялся. Тогда люди пошли вон
к той крепости. Мороз был в тот день. Старики говорили, что
даже они не помнят такой холодной зимы. Одни держали в руках
саваны, другие — Коран. Завели зикр и пошли к крепости. Мы с
Соипом от толпы не отставали. Кто же знал, чем все это
кончится! Правда, увидев у стен крепости салти, Соип струхнул.
А когда они, держа штыки наперевес, пошли на нас, то стал
дергать меня за рукав и просить, чтобы мы вернулись назад. В
это время кто-то крикнул: «Не бойтесь гяуров! Их порох
превратился в землю. Аллах сам карает их. Заслужите газават,
кенти!». Но тем временем конники инарла поскакали в обход,
окружая нас. «О устаз! Киши-Хаджи!» — кричали люди. А салти
подошли уже совсем близко, и тогда все выхватили кинжалы и
бросились на них. Мы с Соипом испугались и побежали назад.
Страшно было. Потом затрещали ружья, загремели пушки. Люди
заметались, а сколько мертвых осталось там! Много, так много,
что земли не видать. И раненые лежали рядом с мертвыми.

Раны на сердце заживают долго, и время от времени напоминают
о себе нестерпимой болью. Многое воскресил в памяти Арзу и
Маккала сбивчивый рассказ мальчишки. Вспомнился спор на совете
в Автурах вскоре после ареста Кунты-Хаджи, когда Солта-Мурад
Беноевский, Залма Зумсоевский и Вара Атагинский предлагали
немедленно, не откладывая ни на день, начать восстание. По их
мнению, арест устаза — самый подходящий повод для этого.
Только вот руководили ими не столько решимость и вера в успех
восстания, сколько чувство мести, желание во что бы то ни
стало отомстить за кровь. Это весьма опасное чувство могло
погубить все дело. И это хорошо понимали молодые вожди
готовящегося восстания — Берс, Маккал, Арзу. Ведь цель
восстания — не только освобождение Кунты-Хаджи, а то
неизмеримо большее, за что сложили свои головы на поле брани
их отцы и деды, за что боролись они сами, не жалея собственной
жизни,- свобода! Вот цель, к которой обязан был стремиться
каждый, кто взял в руки оружие!

Но молодые вожди понимали и то, что люди пойдут сейчас за
Солта-Мурадом, Залмой и Варой, пойдут на штыки, на пушки и
примут газават. В отчаянии человек способен на все. Но что это
им даст в результате? Да ничего, кроме горя и несчастья.
Просто увеличится и без того немалое число напрасных жертв.
Народ возбужден, это верно, однако векилы Кунты-Хаджи
настроены мирно, они, как и устаз, против насилия. Они
предлагают молитву вместо шашки. Они предлагают пойти к
русскому генералу с просьбой отпустить устаза. И народ к ним
прислушивается.

Вот почему восстание при таких условиях становилось
равносильно самоубийству. Разве у истерзанной маленькой Чечни
хватит сил для того, чтобы вступить в единоборство с
могущественным царем? Конечно, не хватит. А потому следует
набраться терпения и ждать момента, когда он начнет войну с
другой державой, считал Берс. Или же, дополнял его Маккал,
восстания русских крестьян. Все трое были твердо убеждены, что
просьбами вымолить свободу у царя невозможно, а мирное шествие
к стенам крепости не только погубит дело, но и непременно
завершится кровопролитием.

— Имеем ли мы право из-за одного Кунты-Хаджи посылать столько
людей на верную гибель? — спрашивал тогда Маккал, и сам же
отвечал: — Нет, не имеем! Кунта-Хаджи действовал по воле
Аллаха, значит, и арест его свершился по воле Всевышнего.
Потому и не следует нам выступать против деяний Аллаха. Мы не
ставим перед собой задачу утвердить ислам. Народу нужны земля
и свобода. Поэтому не следует святое дело борьбы за интересы
народа связывать ни с арестом Кунты-Хаджи, ни с газаватом.
Арест Кунты-Хаджи ни в коем случае не должен явиться поводом
к восстанию. Мы не готовы к этому. Что же касается мирного
обращения к властям, то я скажу так: не попрошайничеством, а
только оружием можно добыть себе землю и свободу!

Солта-Мурад и даже Залма согласились с их доводами. И
большинство, в том числе и набожный Вара, приняли сторону
Кахарма-Хаджи. Разногласие и привело к тому, что зимой здесь,
у Шалинского редута, вновь пролилась кровь невинных людей.
Кроме того, были заключены в тюрьмы значительная часть
предводителей будущего восстания и многие духовные лица, на
чью поддержку они рассчитывали. После этого оставшиеся на
свободе решили отойти в сторону, так как были слишком напуганы
шалинскими событиями.

И вот теперь все предстояло начинать заново…

Друзья-единомышленники даже не заметили, как проехали долину
и, преодолевая крутой подъем Беса-Берд, углубились в лес. И
все время бежавший рядом маленький Болат продолжал тараторить.

Арзу строго взглянул на мальчика.

— Хватит, Болат,- сказал он.- Придержи язык. Лес кругом. А
если нас кто подслушивает? Вот ты говорил, что дважды был в
горах. Но, глядя на тебя, никто этому не поверит. Видно,
старый Залма плохо учил тебя бдительности.

Болат мучительно покраснел, как будто его уличили в самом что
ни на есть постыдном.

— Не обижайся, джигит, на горькие слова. Но это хорошее
лекарство. Показывай, где нам ждать.

Ободренный дружелюбными словами Арзу, Болат воспрянул духом.
Он остановился и показал рукой вниз, в овраг.

— Вон, две чинары видите? Под ними бьет родник. А рядом есть
лужайка. Место там удобное. Пусть кони пока пасутся. Если же
кто-то появится, вы его обязательно заметите.- И совсем
по-взрослому добавил: — Ждите меня там. Я долго не задержусь.

Он снял войлочную шляпу, скомкал ее в руке и побежал по
тропинке назад. Арзу смотрел ему вслед, пока он не скрылся в
лесу.

* * *

Болат одним махом преодолел лесистый склон и остановился под
огромной развесистой чинарой. Осмотрелся, немного отдышался,
затем легко, словно белка, взобрался по гладкому стволу и
юркнул в густую листву. Отсюда ему хорошо были видны и родник,
рядом с которым расположились Арзу и Маккал, и другая тропа,
сбегавшая по склону. По ней должен был пройти Берс. Болату
предстояло встретить его и провести к друзьям.

Мальчик сидел тихо, но вскоре безделье ему наскучило. Болат
вспомнил о пистолете, спрятанном под бешметом, достал его и
протер войлочной шляпой, хотя пистолет и без того был начищен
до блеска. Проверил остроту кремня и стал целиться, выбирая
мишенью то ствол дерева, то крохотный листочек. Все это время
он не забывал поглядывать на тропинку и родник.

Томился Болат недолго. На тропинке показался всадник, который,
бросив повод на шею коня, ехал неторопливым шагом. Голову
всадника обматывал башлык с узкой щелкой для глаз, на плечи
была накинута черная бурка. Но как Болату не узнать гнедого
коня с белой звездочкой на лбу и в белых «чулках». Это же конь
Берса! Болат отломил от ствола кусочек коры и проворно
перебрался на нижнюю ветку. Дождался, пока Берс проедет под
чинарой, прицелился и бросил кору в спину всадника. Мальчик
и глазом не успел моргнуть, как черная бурка слетела на круп
коня, а в руках всадника блеснули пистолеты со взведенными
курками.

— Испугался? — звонкий смех нарушил хрупкую тишину леса. — Это
же я!

— Болат! Ах, шайтан! Кто же так шутит? Да еще в лесу? А если
бы я тебя, как ворону, сбил с дерева? Данча бы лишился сына,
а я — друга и племянника. И на одного воина у нас стало бы
меньше. Знаешь, что полагается за нарушение воинской
дисциплины?

Болат невольно почесал затылок.

Берс негромко рассмеялся.

— Испугался? Впредь будь умнее. Где гости? У родника? Ну, иди
вперед. Только смотри, без фокусов…

— Все, больше не буду…

— Ты давно меня ждешь?

— Нет, совсем мало.- Убедившись, что гроза миновала, Болат
повеселел, к нему вернулась прежняя словоохотливость.- Не
знаю, ваши1, каким ты был офицером, а вот абрек из тебя
никудышный.

1 Ваши — дядя.

Берс опять засмеялся.

— Это кто же абрек? Я?

— Ну не совсем, конечно… Ведь не каждого, кто скрывается,
назовешь абреком. Только тебя можно было бы уложить одним
выстрелом или взять голыми руками.

— Что-то я не пойму.

— Не понимаешь? У такого человека, как ты, слух должен быть,
как у кошки, глаза, как у барса. Ты должен знать всех: и птиц,
и зверей, различать их следы, изучать их повадки. Почему здесь
было тихо, а? Потому что птиц на дереве не было. Я там сидел,
и они меня боялись. Кружились и улетали обратно. И ехал ты
какой-то сонный. Голову в башлык завернул, буркой укутался.
Ружье висело под буркой дулом вниз. Свет бы перевернулся, пока
ты его вскидываешь. Ружье нужно всегда держать дулом вперед
или класть перед собой поперек седла. Даже в самый сильный
мороз уши, глаза и нос должны быть открыты. Постой здесь, я
погляжу, не идет ли кто по дороге.

Болат побежал вперед и, убедившись, что там никого нет,
махнул рукой, подзывая Берса.

— Болат,- сказал Берс,- вообще-то я знал, что ты откуда-нибудь
наблюдаешь за мной, потому так и ехал. Но все твои замечания
справедливы. Спасибо за науку. Но кто же научил тебя всем этим
премудростям?

— Залма Зумсоевский,- гордо ответил Болат.- Я два раза выезжал
с ним в верховья Орги1. Летом и зимой. За два месяца он меня
многому научил. И не только меня. Нас, мальчишек, было не
меньше сотни. Красиво на Орге, особенно летом: всюду густые
леса, родники, птицы, звери. Оргу ни с чем не сравнишь. Река
стремительная, грозная, холодная, словно лед. Мы учились
переплывать ее и в одиночку, и на коне. Плавать я научился
быстро, а вот перейти реку вброд, да при этом перенести на
голове одежду, оружие, продукты и не намочить их — вот что
было действительно трудно. Залма даже мелочей не прощал, строг
был! Еще он учил нас вязать плот из бревен, крепя их лозой
дикого винограда, учил переправляться на нем через реку. Но
самым приятным для меня занятием была охота на зверей. Из их
шкур мы делали бурдюки.

1 Орга — река Аргун в Чечне.

— Бурдюки? Разве там было вино?

— Да нет, не для вина. Надуем пять-шесть бурдюков, свяжем их,
и, пожалуйста, переправляйся на другой берег. Это куда легче,
чем вязать плот из бревен. Да, лето — самая лучшая пора. И еды
вдоволь, и спи где угодно. Вот зима — дело другое. Зимой еду
брать с собой нам не разрешали, как и корм лошадям. Все самим
нужно было добывать. Зимой бывало очень плохо. Морозы, голод,
снежные заносы, обвалы, ледники. Чуть поскользнешься — считай,
пропал. Хотя так было только поначалу. Потом мы всему
научились: и корм лошадям добывать, разгребая снег, и
охотиться на диких животных. А вот сискала не было. Но мы
терпели. На войне еще не такие трудности будут.

Берс внимательно слушал мальчика. То, о чем он рассказывал,
было ему интересно и в будущем могло пригодиться. Правда,
от русских офицеров он и раньше слышал о физическом воспитании
чеченских детей. Одно время эта своеобразная спартанская школа
прекратила было свои занятия, но в прошлом году вновь начала
действовать. И предводителям будущего восстания поручили
возить мальчиков от десяти до шестнадцати лет в горы для
прохождения курса этой суровой жизненной школы. Берс однажды
побывал там в качестве военного инспектора и сейчас с большим
удовольствием слушал Болата.

— И это все, чему вас там учили?

— Совсем нет! Еще нас учили метко стрелять, рубить шашкой и
кинжалом, джигитовать на коне, лазить по скалам, ледникам,
деревьям, ходить на лыжах. Тебя тоже этому учили?

— Нет, не этому,- с откровенной грустью в голосе ответил Берс.

— Я так и понял. На тебя смотришь, сразу видно, что ты кое в
чем совсем ничего не смыслишь.

— И все же, Болат, было бы здорово, если бы все наши дети
учились в той школе, в которой учился я.

— Да ни за какие деньги!

— Почему?

— Из русских школ безбожники выходят. А они рабы гяуров, своих
презирают.

Берс покачал головой.

— Беда, что мы неграмотны. Образование — это гораздо больше,
чем богатство, Болат. Из тех школ не только одни офицеры
выходят. Там и многому другому учат.

Но до мальчика слова Берса не доходили. Он знал другие
примеры, а они-то и служили ему лучшей характеристикой при
оценке как окружающей его действительности, так и поступков
людей.

— Вон, Арзу. Он нигде не учился, а десятка генералов стоит.
Разве не так?

— Да, Болат, Арзу храбрый и умный человек. Но он неграмотный.

— Зачем так говорить? — Болат махнул рукой.- Арзу не как все.
Дада1 его очень любит. И меня Арзу многому научил. Сегодня он
мне вот этот пистолет подарил. Правда, замечательный?

1 Дада — отец, дедушка.

Болат вытащил из-под полы бешмета пистолет и протянул его
Берсу. Берс, чтобы не обидеть мальчика, взял оружие, осмотрел
и вернул.

— Оружие под стать храброму воину.

— А как Маккал, он тебе нравится? Но мне кажется, что языком
он владеет лучше, чем оружием.

— Маккал — человек особенный. Он пятнадцать лет учился в
медресе. Второго муллы с таким образованием нет во всей Чечне.

Болат, широко раскрыв от удивления глаза, посмотрел на Берса.

— Вот тебе на! Я считал его совсем маленьким муллой! Но если
он такой большой мулла, почему же он не носит турецкую феску,
длинный халат и четки? Всем русским, например, нравятся мулла
Идиг, Махмуд-Мулла или Мустапа-Кади. А Маккал на них совсем
не похож. Почему?

— Потому, что те верно служат царю. Они и помогли в прошлую
зиму расстрелять людей в долине Убитого быка. Они и подобные
им — наши враги. Маккал же не делит людей на христиан и
мусульман. Для него главное, чтобы человек сам по себе был
достойным. Но ты здорово ошибся, Болат: Маккал также мастерски
владеет оружием, как и языком.

— Правда? Вот так-так! Но все-таки Арзу лучше всех, даже лучше
тебя, — заключил Болат. — Ты только не обижайся.

— И не обижаюсь, и не спорю,- улыбнулся Берс — Он воевал, а
я учился в школах.

«Конечно, мальчик прав,- подумал Берс — Мне далеко до Арзу.
Эх, если только к его мужеству мудрости добавить и знаний! Из
него тогда вышел бы настоящий полководец».

Польщенный тем, что даже такой умный человек, как Берс,
согласился с его мнением, Болат решительно подтянул видавшие
виды штаны и сдвинул набекрень свою серую войлочную шляпу.

До родника оставалось совсем немного, а мальчику еще хотелось
и Берса послушать, и самому рассказать о многом. Когда еще
другой такой случай выпадет! Берс к ним никогда один не
приезжает. А сейчас словно сам Аллах организовал такую встречу
и такую беседу. И вот-вот она прервется.

— Люди говорят, что царь дал тебе два ордена. Это правда?

— Правда.

— А за что же он их тебе дал? Разве и ты его слуга?

— В одной далекой стране живет народ. У него был свой царь,
который притеснял этот народ. И народ восстал. Царь той страны
обратился за помощью к русскому царю. Так уж повелось на
земле, что когда народы восстают против своих царей, то все
цари сразу объединяются против непокорных. Ну вот и русский
царь послал в ту страну свои войска, среди которых был и я…

— Я видел офицеров. Все они носят свои ордена на груди. А
почему ты их не носишь?

— Я бросил их в Мичик1.

1 Мичик — река в Чечне.

— Нехорошо ты поступил, ваши,- расстроился Болат.- Спрятал бы
дома.

— Дома-то у меня нет. Где же прятать?

— Мог бы мне отдать.

— Не знал я тогда, что живет на земле мальчик по имени Болат.
Только скажу тебе откровенно, что глядишь иной раз на ордена
и кажется, что с них кровь людская капает.

— А много людей живет на земле?

— Много.

— И всем живется так же плохо, как и нам?

— Большой разницы нет. Почти всюду сильный слабого поедает.
Но в других странах люди более образованные, знают, что им
делать. Твой отец никогда не учился, ты тоже. Потому-то все
мы, как слепые, плутаем в потемках и любому легко нас
одурачить.

Мальчику очень хотелось расспросить Берса о школах. Медресе
он видел, в Шали их несколько. А вот что такое школа? Один
Берс знает. Но они уже подошли к роднику, и Болат не успел
задать новые вопросы.

* * *

Друзья обнялись. После первых общих расспросов перешли,
наконец, к делу. Берс, которому больше всех не терпелось
услышать о новостях, подсел поближе к Маккалу.

— Ну, выкладывай, как дела в Ичкерии?

Маккал качнул головой.

— Утешительного мало. Последние события нарушили все наши
планы. Бильтинцы Шахбулат и Нуркиши затеяли двойную игру. От
нас еще не отреклись, но перед начальством хвостом виляют.
Шахбулат и судебный заседатель Самби — близкие родственники.
Оба выходят из дела. Герзельский Хасу еще в прошлом году стал
доносчиком. Правда, про нас пока не заикается, мстит только
Шахбулату и Самби. Но все равно он предался властям и нам
больше не товарищ. Хату Мамаев крепко держит гендергеноевцев,
а Чомак Ойшиев — своих гордалинцев…

Трава у родника была мягкая, жаркое солнце согревало землю.
Берс откинулся на спину, заложил руки под голову. Молчал,
глядя на вершины деревьев, сквозь листву которых просвечивала
бездонная синь неба. В этой сини плавно кружил ястреб. Берс
внимательно следил за полетом хищника, выбравшегося на охоту.
Мгновение — и ястреб камнем упал вниз. Через секунду он снова
появился и с добычей в когтях медленно полетел к горам.

— Я никогда не верил ни тому, ни другому,- сказал Берс.- Ради
спасения своей шкуры они способны продать родную мать. Таков
же и Шахбулат. А Нуркиши смотрит ему в рот. Знаю, мулла Багало
ненавидит русских, а это еще хуже. Стоит ему кинуть подачку,
как тут же потеряет голову. Я говорил раньше и повторяю
сейчас: большинство наших бед произошли по вине целого ряда
представителей духовенства. И я нисколько не сожалею, что
прошлой зимой многих из них отправили в Сибирь.

— Ты не совсем прав, — возразил Арзу. — Народ верит в Бога,
а раз так, то только духовенство может организовать народ и
повести его на борьбу.

— Ошибаешься. Духовенство, газават уже привели нас почти что
к гибели. Так разве можем мы доверить теперь судьбу народа
этим людям? Практически они понятия не имеют о том, что
происходит в мире! Они оторваны от жизни. Их знания и
мировоззрение покоятся на молитвах. Они могут звать лишь к
газавату или к примирению с властями. Причем и в том, и в
другом случае они преследуют одну цель: лишь бы им самим было
тепло и сытно.

— Тогда военное дело мы возьмем в свои руки, а духовенство
пусть занимается укреплением религии и законов шариата. Шариат
— это дисциплина. А народу без дисциплины не обойтись. Но в
наши ряды может встать любой, безразлично, какого он племени
или веры.

Берс засмеялся.

— Арзу, ну разве допустят нечто подобное все твои муллы и
хаджи? Плохо ты их знаешь! Ведь благодаря им наш народ и
считает христиан виновниками всех своих несчастий, а значит,
и олицетворением зла.

— Э нет, ошибаешься! Знаешь ли ты, сколько беглых русских
солдат сражались вместе с нами против царских войск? Да как
сражались! Дай Бог так каждому из нас! Отступили вместе с нами
в Гуниб и бились там до последнего вздоха. — Арзу все больше
распалялся, чувствуя за собой верх в споре. — Разве не русские
солдаты учили нас стрелять из пушек, а? Что ты на то скажешь?
Ведь приняли же этих солдат-иноверцев.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Возможно, в чем-то ты и
прав,- устало согласился Берс. — Но назови мне хотя бы одного
муллу из равнинных аулов, который от чистого сердца пойдет
вместе с нами. Причем чтобы народ ему поверил. Да не найдешь
ты таких. Власти нагнали на них страху.

Арзу замялся.

— Тут подумать надо,- сказал он.- Сразу вот так и не
ответишь…

— То-то… И я долго думал. Но представь себе, напрасно. Люди,
особенно с прошлой зимы, в любого муллу потеряли веру. А
сколько, по-твоему, нам их потребуется?

— Восемь, не менее.

— Вот видишь. А что, если мы объявим тебя шейхом? — рассмеялся
Берс, хлопнув по плечу Маккала.

— Ты шутишь, а у меня такая мысль давно уже вертится в голове,
— серьезно сказал Арзу. — Чужих шейхов у нас было
предостаточно. Пусть теперь свой будет.

— Да перестаньте! — махнул беспалой рукой Маккал.- До шуток
ли сейчас.

— Какие же тут шутки,- заговорил серьезно Берс — Ты и будешь
нашим духовным лицом, коль уж обойтись без них невозможно.
Совершишь паломничество в Мекку, купишь там десятиаршинную
чалму, зеленый халат, по пути прихватишь и турецкую феску. Вот
ты и готовый шейх. Насчет денег можешь не беспокоиться.
Как-нибудь дорогу оплатим. Что скажешь, Арзу?

— Да я согласен продать свои последние шаровары и дать
Маккалу денег на дорогу.

— Смейтесь, смейтесь,- скривил губы Маккал. — Виноваты в том,
к несчастью, мы сами. После шейха Мансура и Бейбулата у нас
никого из своих не было. Приходит кто-то чужой: вор ли, нищий
ли, мы его чуть не на руках носим. Делаем их шейхами,
имамами… Но самое страшное, что это по вине некоторых из них
погибли наши люди. Причина? Наша общая глупость…

Маккал всегда возмущался, когда речь заходила о духовных
отцах, но таким непримиримым Арзу видел его впервые. Берс,
чувствуя правоту Маккала, одобрительно кивал головой.

— Только уточним, Маккал.- Поднял руку Берс — В борьбе против
угнетателей нельзя делить людей на племена и нации. Кто верен
делу свободы — нам друг, кто за рабство — враг. Какой бы
веры он ни был, к какой бы национальности ни принадлежал.
Помнишь, я рассказывал тебе, что когда венгры поднялись на
борьбу за свою свободу, с ними оказались почти все народы
Европы?

— Это другое дело, Берс. Мы тоже не делили людей ни по
национальной, ни по религиозной принадлежности. Мы принимали,
как родных братьев, всех угнетенных, всех изгнанных со своей
родины: русских, грузин, осетин, кабардинцев, черкесов и
многих других. Но я-то имею в виду совсем иное. Я говорю о
честолюбивых людях, которые не думают ни о нашем народе, ни
о своих народах. Они ищут таких глупцов, как мы. Они знают,
что мы не уважаем себя, а потому приходят и садятся к нам на
шеи. А мы? Мы даже помогаем им сесть поудобнее.

— Сами себя не уважаем,- повторил еще раз Маккал.- Другие это
видят и используют нас, прости за сравнение, как стадо
баранов. Любого проходимца мы принимаем за шейха только
потому, что он знает наизусть короткую суру из Корана. И вот
уже мы его кормим, поим, одеваем, лелеем, носим на руках. А
что мы сделали со своим Мансуром?..

— Нельзя, нельзя, друзья мои, всех загонять в одну саклю.
Среди них были и честные люди, которые искренне боролись
вместе с нами за дело народа, как против самого царя, так и
против того же Шамиля.

— Мало их было,- сказал Маккал.- А было бы больше, если бы мы
сумели уберечь их. Повторяю, мы не научились еще уважать друг
друга. В нас укоренились низкая зависть, вражда. Если бы народ
наш был сплоченным или если бы у нас были мудрые, всеми
уважаемые вожди, мы давно положили бы конец всей этой
неопределенности и либо сбросили эту несправедливую власть,
либо примирились с ней. А у нас ни то и ни другое.

— Нам не оставалось ничего другого. Так воспитало нас
последнее столетие. Народ уже потерял счет годам, в течение
которых воюет с чужеземцами. Волей-неволей приспосабливаешься
к условиям. Каждый старается выжить, причем не особо
разбираясь в средствах. Лишь бы выжить.

— Согласен с тобою, Маккал, — сказал Берс. — Наша внутренняя
вражда, вражда внутри нас, не позволяет нам ни примириться с
русскими, ни свергнуть власть царя. Почему нет имамов или
шейхов в Осетии или Кабарде? В чем причина? В сознании, в
уровне развития. Просвещение — свет, а на свету и жульничать
труднее.

Неподалеку послышался стук топора, и вскоре с той стороны
потянуло гарью, а небо застлал густой дым. Это рубили и
сжигали старый высохший лес, освобождая для посева еще один
клочок земли.

— Нам бы грамотных людей побольше, по-настоящему грамотных,-
задумчиво проговорил Маккал. — Ведь чему учат в медресе?
Только молитвам, покорности судьбе да непримиримости к
иноверцам. Заставляют зубрить тексты на непонятном чужом
языке, в то время когда нам нужен свет. А путь к нему лежит
через науку. Но мы этого не понимаем. Каждый считает себя
князем, хотя одет в лохмотья и есть ему нечего. Но туда же:
он — пуп земли!

— Рассказывают, что жил в горах один человек. Его уважали и
почетали все, даже седовласые старики. За советами к нему
приезжали из Осетии, Кабарды и Черкесии. Один из князей
соседнего народа захотел увидеть этого человека, своими
глазами посмотреть на его знатность и богатство. Приехал он
в аул, поглядел вокруг, но не увидел ни дворца, ни даже
порядочного дома. Спросил князь, где же живет знаменитый
мудрец? Ему показали лачугу, ничем не отличавшуюся от
остальных построек-развалюх. Подъехал он к ней, гостя
встретили благородный старик и его статные сыновья. Приняли
и угостили князя, как следует. Но видит он: в доме бедность.
И удивился. Когда князь поел, хозяин поинтересовался, чем он
может быть полезен знатному гостю? «Ответь мне, старик, почему
ты почетаем не только в родном ауле, но и далеко за пределами
своих гор?» — спросил князь. И старик ответил: «Я любил и
уважал свою жену, и она отвечала мне тем же. Я любил и уважал
своих детей. Дети это видели и тоже стали любить и уважать
меня. А потом и соседи, и весь аул. С уважением стали
относиться ко мне люди нашего племени, потом и всех других
горных аулов. Но уважение началось с моей семьи». Но история
подтверждает, что не умеем мы уважать самих себя. Не зря
говорил Шамиль, что у чеченцев нет возвышений, на которые они
поднимают своих героев, и ямы, куда бросают своих
преступников.

— И все-таки, Берс, наш народ был свободнее своих соседей. Ни
князей, ни ханов не было у нас никогда. Мы не склоняли головы
перед иноземными ордами, перед царем, всегда сражались до
последнего.

— Слепой ты человек, Арзу,- возразил Маккал.- У нас всегда
были богачи, которые диктовали нам свои условия. Добавь к ним
и пришлых князей, правивших нами в прошлом столетии и дравших
с нас по семь шкур. Правда, богачи соседних народов владеют
людьми, как скотом, мы же испокон веков оставались свободными
и относительно независимыми. Каждый человек защищал себя сам
от любых посягательств на свою честь, на свою свободу. И адаты
нашего народа стояли на защите личности человека. Только какая
же польза от этой свободы самому народу? Народу бедному,
темному и невежественному? Не отрицаю, князья соседей
бесчеловечно угнетали свои народы. Эти же князья без
сопротивления, добровольно перешли на сторону русского царя.

— Скажи прямо: продались ему со всеми потрохами за чины и
деньги, а заодно продали и свои народы.

— Конечно, это само собой разумеется. Но, тем не менее, своим
переходом на сторону русского царя эти князья спасли
подвластные им народы от бесполезных жертв, от долголетней
истребительной войны. А теперь у них грамотных людей больше,
да и живется им лучше.

— Лучше, чем нам, конечно, им не жилось и не живется. Мирно
и спокойно — это другое дело, с этим я согласен.

— Не виноват наш народ в том, что он темный и отсталый, —
сказал Берс задумчиво. — И не его вина в том, что вел он
долголетнюю войну с русскими. Наш народ испокон веков жил
мирно и дружно со всеми. Глубоко уважал и русских. И в вину
ему ставят то, что он любит свободу и не терпит неволи,
защищает свободу как может и как умеет. И обвиняет нас в этом
проклятая царская власть. Она умышленно вбивает клин между
нами и русскими, натравливает нас друг на друга. Не будем
сейчас вспоминать старые обиды и распри. Нам следует все свои
силы направить на то, чтобы восстановить с русскими прежнюю
дружбу и взаимное уважение.

— Короче, ты предлагаешь смириться с рабством?

— Вовсе нет! Сблизиться с русскими, жить с ними в мире и
дружбе — вовсе не значит прекратить борьбу за свою свободу.
Но бороться за нее надо вместе. За общую свободу, против
общего врага. Ведь жизнь крепостного русского мужика сладкой
тоже не назовешь.

Берс, измерив взглядом тень от чинары, указал на нее
товарищам.

— Время, друзья мои, время. Пора заканчивать,- сказал он. —
Но давайте вернемся к делам сегодняшним. Вот Арзу советует
привлечь мулл. Что ж, лично я не против.

— Признаться, я не очень-то им доверяю, но без них нам,
пожалуй, не обойтись. Это единственное, что поможет нам
объединить людей, поднять их. Слава Аллаху, все мы еще верны
ему.

— В одной руке сабля, в другой — Коран? — едко бросил Берс.-
Что получается из этого, ты можешь судить по горькому опыту
Шамиля… Духовенство должно заниматься религией, очищением
души человека, а не вмешиваться в политику и войны.

— Шамилю сопутствовал и успех…

— Но в конце концов он остался один на один со своим
газаватом, — не выдержал Маккал.- Важен-то результат. А
сколько пролито крови, и ради чего? Ради того, чтобы у нас
отняли последнее, что еще могли иметь? Я уверен: если бы не
газават, было бы больше надежды на победу. Мы нашли бы
поддержку в Грузии, Осетии и даже в России. Но газават обрек
нас на одиночество, не оставил нам пути ни к примирению, ни
к объединению с иноверцами. Когда же я сказал об этом открыто,
все муллы и хаджи ополчились на меня. Они называют меня не
иначе как мунапик1.

— Что вы, в самом деле,- возмутился Арзу.- Я же не зову вас
к газавату. Да, нам нужны муллы, но муллы, преданные делу
народа.

— Где ты таких возьмешь?

— Один сидит рядом с нами,- Арзу кивнул в сторону Маккала.-
И еще найдем.

— Тогда ищи их сам!

— Почему же я? Маккал ведь к ним ближе. Он знает лучше меня,
чем дышит каждый мулла.

— Что ж, Маккал, давай, выкручивайся, как можешь. Ты пока у
нас единственный. Где ты остальных найдешь, одному Аллаху
известно. Во всяком случае, на равнинных не надейся. Многие
из них уже верой и правдой служат падишаху2 и за шалинскую
бойню успели получить подарки и награды. Но не доверяй и тем,
кого власти лишили должностей. Они во всем покаялись и теперь
бьют поклоны генералу Туманову.

1 Мунапик — безбожник, вероотступник (арабск.).
2 Падишах — царь, правитель.

Берс подозвал к себе Болата, который стерег на поляне лошадей.

— Данча ничего не велел передать мне?

— Нет,- покачал головой мальчик.

— Тогда возвращайся, солнце уже вот-вот сядет.

Болату хотелось побыть со взрослыми, но ослушаться Берса было
невозможно и он нехотя поплелся домой.

— Берс, о каких наградах ты говорил? — спросил Маккал.

— Наградили тех, кто помогал генералу Туманову расстреливать
мюридов. Короче, на равнинные аулы надежд мало. Там купцы,
землевладельцы и офицеры размножаются, как саранча. Притом на
равнине не так остро ощущается недостаток земли. Аулы окружены
крепостями, станицами. Все надежды на Ичкерию и Чеберлой.

— Как быть с изменниками?

— С ними никаких сношений. И строго-настрого предупредить всех
их, что если начнут мешать нам, то придется им расстаться с
жизнью.

— Только заменить их пока некем, — задумчиво проговорил Арзу.
— Ладно, дня через два мы с Маккалом будем у Солта-Мурада, с
ним еще посоветуемся.

— Это на ваше усмотрение. Подбор людей по-прежнему остается
твоей обязанностью, Арзу.

— Берс, давай-ка ты теперь выкладывай свои новости.

Берс усмехнулся. Что ж, настало время рассказать друзьям о
самом главном, ради чего они приехали сюда.

— Вчера стало известно, что власти приняли решение расселять
на наших землях казаков.

— Что? — до ошеломленного Арзу не сразу дошел смысл
сказанного.

— Решено очистить подножия Черных гор и Качкалыкского хребта:
часть населения переселить на левый берег Сунжи, другую часть
— в Малую Кабарду, а на освободившихся землях от Владикавказа
до Хасав-Юрта расположить казачьи станицы.

Маккалу сразу стали ясны истинные цели подобного решения.

— Опыт у властей в этом деле уже имеется. Когда-то такой же
линией они отделили нас от наших братьев-ингушей. И во время
войны ингуши не смогли ни объединиться, ни помочь нам. И
сейчас — та же самая политика. Только теперь уже Чечню
разделят на несколько частей.

— Если, конечно, мы позволим им сделать это,- решительно
возразил Арзу.

— Все правильно. Власти хотят отделить равнинную Чечню от
нагорной, — продолжал Берс — Но и это еще не все.
Предполагается также вдоль новой линии по ущелью Аргуна и по
дороге на Ведено заложить новые укрепления, отремонтировать
старые и усилить их гарнизоны. Таким образом новые укрепления
разделят Чечню на три части, и весь наш край окажется
отрезанным от Дагестана. О последствиях догадаться не трудно.

— Когда они все это решили? — спросил Маккал.

— Прошлым летом Лорис-Меликов написал об этих планах
наместнику, но ответа пока не получил. Однако есть сведения,
что наместник утвердил планы.

Некоторое время все трое молчали. Арзу и Берс полулежали,
Маккал ходил около родника. Берс чувствовал себя относительно
спокойно, он уже принял решение. Правда, ни с кем не
согласовав его. Поэтому он пока молчал и давал друзьям время
обдумать принесенные им новости.

Солнце уже скрылось, но было еще сравнительно светло. Люди
возвращались из лесу с вязанками дров. Берс знал, что несут
они дрова не для домашних очагов, что сейчас они направятся
в крепость. Те же, кто везет дрова на арбе, завтра поедут в
Грозную. Вязанки дров — это хоть и небольшие, но деньги.
Жить-то людям на что-то нужно.

Пришло время прощаться.

— Да, чуть не забыл,- сказал Берс, опускаясь на корточки,- О
польских делах Данча ничего не слышал? Так вот, с поляками
покончено.

— А как дела в России? — спросил Арзу.

— Там все по-старому. Крестьянские волнения утихают. На них
мы надеяться уже не можем.

— Наш конец предсказать не трудно,- грустно сказал Арзу,
обеспокоенный слухами о переселении.- До сих пор мы еще на
что-то надеялись. Но царь ни с кем так и не начинает войну.
Теперь возьмется за нас. Готовы ли мы к отпору? Нет. А
рассчитывать на счастливый случай нельзя.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Берс.

— Будет лучше, если мы создадим военный совет из пяти или семи
человек. Конечно, кто-то должен стать главным и исполнять волю
большого совета. Поэтому просто необходимо в течение этого
месяца созвать общий совет представителей всех аулов и общин
для окончательного решения. Если начнется переселение, то мы
немедленно начнем восстание.

— Да, мы начнем восстание, если власти действительно начнут
переселять нас. Но не иначе. И еще. Я начисто отвергаю
первоначальный план.

— Почему?

— Бесцельная борьба всегда приводит к напрасным жертвам.
Прежде всего мы должны определить ясную и точную цель нашей
борьбы. Скажите откровенно, сможем ли мы своими силами
свергнуть царскую власть в Чечне?

— Конечно, нет,- глубоко вздохнул Арзу.

— Вот видите. Потому мы и ждем внешней войны России,-
продолжал Берс — Возможно, тогда, воспользовавшись моментом,
мы и одержим победу, хотя и это сомнительно. Но внешняя война
России кончится для нее либо победой, либо поражением. Не
вечно же будет продолжаться война. И тогда правительство опять
обрушится на нас.

— И раздавит нас, как мух.

— Допустим, нам удастся свергнуть власть царя. Но что же мы
будем делать дальше? Вернемся к довоенной жизни, к временам
шейха Мансура и Бейбулата? Это невозможно. Во-первых, с тех
пор мы лишились половины мужского населения и половины наших
земель. Во-вторых, равнинные аулы, расположенные по-соседству
с городом и станицами, примирились со своей судьбой, они почти
свыклись с новыми порядками. В-третьих, появилась новая
прослойка, на которую и опирается царская власть: офицеры,
купцы, духовенство, мелкие торговцы, писари и так далее.

— Значит, Берс, возврата к прежней жизни нам нет? Остается
только одно — привыкать к новым порядкам? — спросил Арзу.-
Иначе говоря, к нищете, бесправию, оскорблениям и унижениям?

— Народ, как и человек, Арзу, с годами должен расти. И
физически, и духовно. Наша попытка вернуться к временам шейха
Мансура привела бы нас к новой войне, а чем это грозит, не мне
вам объяснять. К прежним временам нам возвращаться нельзя. Это
равносильно тому, как взрослого зрелого человека перенести в
детство. Установить же у себя какой-то новый порядок правления
нам пока не под силу.

— Так что же ты предлагаешь, Берс?

— Навсегда связать свою судьбу с судьбой других народов России
и идти с ними в ногу.

— Но положение нашего народа намного тяжелее, чем других
народов той же России. Лучше уж погибнуть, чем терпеть всю
жизнь ненавистный порядок. Я считаю, что это и есть самый
достойный выход из положения.

— Нет! Он самый сомнительный, вернее даже, самый безнадежный.
Я уверен, народы, находящиеся под царским гнетом, одержат
победу только тогда, когда поднимутся против царизма все
вместе. И есть люди, которые учат народы мира, как им бороться
за новую жизнь. Я уже рассказывал, что лет пятнадцать назад
над Европой пронеслась грозная буря народного гнева. Она
пронеслась и над Россией, хотя коснулась ее в меньшей мере.
Она не смогла уничтожить власть угнетателей. Но над Европой
и Россией вновь собираются грозные тучи, и скоро грянет новая
буря.

— Ты подводишь нас к мысли, что наше восстание следует
отложить?

— Другого выхода нет.

— А если нас начнут переселять на левый берег Сунжи и Терека,
в Малую Кабарду? Так мы уступим и остальные земли?

— Тогда, конечно, возьмемся за оружие. Однако переселение
наших аулов и переселение на эти земли казаков — вопрос очень
сложный. Во всяком случае в течение ближайших двух-трех лет
решить его правительству вряд ли удастся. Наша задача —
усиленно готовиться к восстанию. Подбирать и учить людей. Но
нужно быть осторожными. Солта-Мурад, Вара, Залма, Шоип
Майртупский — люди мужественные. Однако мужество — это еще не
все. Одной лишь храбростью нам не победить. В этом мы уже
убедились на своем же горьком опыте. Торопиться с созывом
совета, по-моему, тоже не следует. Собирать его в летнее время
опасно. Собраться следует зимой. Ну, а теперь давайте совершим
вечерний намаз1 и разойдемся.

1 Намаз — молитва.

— Берс, я не совсем понимаю действия Вары,- сказал Маккал.-
Он грабит на больших дорогах, убивает офицеров и чиновников.
Но сам-то он скрывается, а расплачиваться за его действия
приходится ни в чем не повинным людям. Передай ему, что мы
решительно осуждаем его тактику. Она приносит не пользу, а
только вред.

— Вара — человек вообще-то странный. А после шалинского дела
он просто стал похож на дикаря. Ни во что не верит — ни в
Бога, ни в черта. Я ему говорил то же самое, что и ты, но
он и слушать ничего не хочет.

— Слушать не хочет? — вспыхнул гневом Арзу.- Тогда с ним
разговор будет короткий. Предупреди его, что, если по его вине
пострадает кто-нибудь из наших, ему не сносить головы. Он
вместе со всеми клялся на Коране, а потому обязан подчиняться.
Что получится, если каждый начнет своевольничать? — горящие
глаза и суровый тон Арзу служили грозным предупреждением, что
его слова — не шутка.

— И еще. У нас к тебе вот какая просьба, Берс,- Маккал говорил
так, словно просил извинения.- В Гати-Юрте случилось
несчастье. Собака Иса застрелен собственным сыном.

Он коротко пересказал случившееся:

— Вчера в Гати-Юрт прибыл пристав, арестовал Ловду и Васала.
Оба они, по сути, не виноваты. Ловду спасти практически
невозможно, но Васала в их руках нельзя оставлять. С ним, как
с беглым солдатом, расправа будет короткой, а в доме у него
куча детей, и жена вдобавок при смерти. Кроме того, мы просто
обязаны его оберегать как беглого солдата. Потому и обращаемся
к тебе за помощью.

— Что же я должен сделать? — Маккал пожал плечами.- Мы с Арзу,
конечно, могли бы силой освободить Васала и направить его в
лес к абрекам. Но что тогда станет с его семьей? У меня вот
какая идея. На днях Касум Курумов приезжает в Шали. А он —
большой друг генерала Туманова. Мне думается, что начальник
округа полковник Головаченко послушается Касума. Переговори
с ним.

Берс долго молчал.

— Смогу ли я? — произнес он наконец.- С Курумовым мы близко
не знакомы.

— И все же общий язык с ним найти сможешь только ты один.

— По мелочам мы не стали бы тебя беспокоить,- вмешался в
разговор Арзу. — Дело в суд еще не передано. Поговори с
начальством?

Берс с сомнением покачал головой.

— Особенно надеяться, конечно, не стоит, но я попробую,
постараюсь помочь.

После намаза друзья простились. Берс подался в лес, Арзу и
Маккал направились в сторону Ведено.

Не только три друга искали выход из сложившегося положения.
Искал его и командующий войсками Терской области.

«Милостивый государь Александр Петрович,- писал он.-
С нетерпением ожидаю возвращения генерала Кундухова и решения
вопроса о переселении в Турцию, выполнение которого он берет
на себя. Скорое уяснение этого дела совершенно необходимо.
Окончательный и прочный успех наш на Западном Кавказе не мог
не вызвать тревожных ожиданий у населения Чечни. Как бы ни
старались мы маскировать намерения наши, масса населения
вследствие ли неестественных отношений к нам или же по общему
убеждению, существующему как в среде местных войск, так и лиц
приезжих, предвидит, что в весьма близком будущем
правительство захочет стать в крае более твердой ногой.
Поэтому в последнее время усилились здесь разные толки и
предположения, воспрепятствовать которым местной власти
весьма трудно и едва ли возможно.

Граф Евдокимов передал мне прокламацию турецкого эмиссара,
приглашающего западных горцев в Турцию. Содержанием своим
прокламация эта подходит близко к экземпляру, доставленному
мной Вашему превосходительству в бытность мою в Коджарах. Хотя
и трудно ожидать, что можно было бы возбудить охоту к
переселению в наших добрых чеченцах одной, собственно,
прокламацией, но все-таки не мешало бы прислать мне еще
несколько экземпляров для распространения их среди населения.
Об этом будет писать Вам и граф Евдокимов с просьбой перевести
прокламацию на правильный турецкий язык в Тифлисе…

М. Лорис-Меликов.
18 июля 1864г.».

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров