Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА XI

ГЛАВА XI

  ГАТИ

  Если б печаль я мог выплеснуть на землю,
  Грудь бы земная великая треснула.
  Так безысходна печаль моя тяжкая.
  Если бы пламенем горя зажег бы я реки,
  Иссякли б они многоводные,-
  Так оно пламенно, горе мое!

  Чеченская народная песня

Когда Гати вышел на крыльцо, солнце еще только-только
показалось из-за гор. Утро было довольно прохладное, а после
крепкого сна в теплой постели это ощущалось особенно. Гати
потянулся, сладко зевнул и, немного постояв, направился под
навес, где хранился весь инвентарь, с которым ему предстояло
выйти на работу в поле. Осмотрев деревянный плуг, еще раз
проверив его на прочность, он остался доволен. Чинара была
срублена им еще зимой. До весны она так высохла, что по
прочности вряд ли уступала железу — гвоздь в нее не входил.
Он с минуту полюбовался делом своих рук, затем осторожно
поднял соху и перенес ее в арбу. Туда же положил лопату, вилы,
топор. Оставалось только запрячь быков. Он вывел их из сарая,
и застоявшиеся животные, точно соскучившись по работе, бегом
припустили за ним, пришлось даже несколько раз прикрикнуть,
чтобы остудить их преждевременный пыл.

Гати особенно любил эту пору с ее бесконечными заботами и
волнениями. С весной и внутри него что-то обновлялось и
томило. Его тянуло куда-то, ему не сиделось на месте, и, чтобы
хоть как-то убить время, он постоянно искал, к чему бы
приложить ему руки. И неудивительно, что сегодняшний день стал
для него праздником. Позавчера прошел сильный дождь, земля
стала мягкой и сама уже просилась под соху. Заранее предвкушая
удовольствие от предстоящей работы, Гати любовно потрепал
морду черного быка, своего любимца. Тот сердито мотнул
головой, а довольный Гати засмеялся:

— Глупый, дождались ведь!

Гати еще раз обошел арбу, оглядывая ее со всех сторон. Делать
дома было уже нечего, а время тянулось томительно долго.

— Скоро ты там? — крикнул он жене.

— Сейчас! — отозвалась Эсет в приоткрытую дверь:- Потерпи
минутку.

— Женщина, она и есть женщина,- в сердцах буркнул Гати. —
Принеси склянку с топленым жиром, колесо смазать.- Он уже
взялся за налыгач, чтобы выехать на улицу, как услышал голос
племянника Хабиба.

— Чего тебе? — недовольно отозвался он.

— Дада зовет.

— Иду!

«Понадобился я ему именно сегодня,- подумал Гати.- Обязательно
что-то выдумает».

— Жена, я загляну на минутку к брату и вернусь,- бросил он,
проходя мимо окна, волоча за собою искалеченную на войне ногу.

Дом старшего брата резко выделялся среди других своей
величиной и добротностью. В доме был полный достаток — мулла
ни в чем не нуждался. Конечно, не бесконечные поклоны, которые
мулла отбивал Аллаху, и не завидное усердие в молитвах были
причинами такого достатка. Уж кто-кто, а Гати знал об этом
лучше других. Он не питал особо теплых чувств к своему
старшему брату, но тем не менее слушался его.   * * *

Гати переступил через порог и остановился. Он надеялся, что
разговор не затянется, и через минуту-другую он уйдет.

Шахби, вероятно, только что совершил утренний намаз.

Он продолжал сидеть все в той же молитвенной позе на
деревянных нарах, подстелив под себя небольшой коврик. Закрыв
глаза, он левой рукой подпирал щеку и вполголоса грустно
напевал, медленно раскачиваясь из стороны в сторону:

  Бесплотен ты, но вечно во вселенной,
  Не нужным стал твой лучезарный лик.
  Ислам! Осиротел ты, правоверный.
  Пришедший не на век и не на миг…

Гати впал в отчаяние. Он понял, что ему нескоро удастся уйти
отсюда. В таком состоянии Шахби мог находиться очень долго.

  Ты праведен, но нет тебе опоры.
  Твоя надежда в жизни — это Бог.
  Нет у тебя друзей, ислам, которым
  В тяжелый час довериться б ты смог.
  Могилы предков заросли травою,
  И нету веры преданным друзьям.
  Не ладят с братом брат, сестра с сестрою.
  Сегодня ты осиротел, о праведный ислам!

Мягкий, проникновенный голос Шахби тронул душу Гати, и он
невольно залюбовался братом. Потеплевший взгляд его
остановился на скорбно опущенном лице, изрезанном глубокими
морщинами, на его крючковатом носе с хищно трепещущими тонкими
ноздрями. Но лицо брата не казалось безобразным: высокий белый
лоб как бы говорил о пытливости ума, а серебристые виски и
такая же седая борода лишь усиливали такое впечатление.

  Они забыли, что им жить не вечно.
  Возмездия их не пугает страх.
  Жизнь коротка, обманна, скоротечна,
  Глумятся над тобой, о праведный ислам!

Кончив намаз, Шахби некоторое время сидел в своей излюбленной
позе, не меняя скорбного выражения лица. Но вот он очнулся,
открыл глаза и только теперь, казалось, заметил брата.

— Говорят, ты пахать собрался? — тихо спросил Шахби.

— Пора уже…

— А как насчет того, о чем я говорил тебе? Наплевать, да?

«Снова затянул старую песенку», с раздражением подумал Гати,
но вслух ничего не сказал.

— Я твои мысли знаю: езжай, дескать, старый дурень, туда тебе
и дорога. Умирай в чужой стране, как собака, а я здесь
останусь. Ты ведь именно так думаешь?

— Шахи,- так Гати называл брага,- тебя никго не заставляет.
Ты со мной не советовался, все решил сам. Теперь почему-то
хочешь обвинить меня. Я ведь полутруп. А если я еще держусь
бодро, то только потому, чтобы тебе не быть в тягость. Только
я начал становиться на ноги, а ты — поехали! Куда поехали?
Зачем? Я этого никак понять не могу.

— Ты же мусульманин.

— Почему мусульманин не может умереть дома? Зачем мне
обязательно ехать в Хонкару? Что я там оставил?

— Ты глуп или глупым притворяешься?- нахмурился Шахби.- По
всей Чечне один разговор — о Хонкаре.

— Люди в огонь — и я за ними?

— Побойся Аллаха. Не принимай на себя столь тяжкий грех.

— Я не преступник, я перед ним чист.

— Значит, христианином хочешь умереть? Разве на свете есть
больший грех? Ты об этом подумал?

— Поздно, Шахи, из меня христианина делать — ничего не
получится. Кем я родился, тем и в могилу сойду. Смерть я уже
не раз видел, и она меня не сломала. Так чего же мне еще
бояться? И шашка моя пока не заржавела… Так что оставь меня
в покое и поезжай, пожалуйста, один…

— А что люди скажут, тебя не тревожит? Ты знаешь, о чем они
подумают? Оставить единственного родного брата… Почему?
Нет-нет. Один я не могу уехать.- И уже более миролюбивым тоном
продолжил:- Верь мне: хуже, чем есть, не будет… А я и
паспорт на тебя выписал. Дом твой Товсолт купит. Я с ним и
насчет цены договорился. Много за него не дадут, но дело не
в деньгах. Денег у меня достаточно. Нам с тобой до конца наших
дней хватит.

Шахби искоса наблюдал за братом: что, мол, ты на это ответишь?

— Шахи,- тихо проговорил Гати, избегая пристального взгляда
старшего брата.- Я не могу себя пересилить. Столько пролито
крови. Нет, это невозможно… Пойми, Шахи… Я тогда умру…

— Умереть-то мы рано или поздно все умрем. Но умерший вдали
от родины попадает в рай. Пора, пора подумать о завтрашнем
дне.

Подобные разговоры не впервые велись между братьями. И который
раз младшему приходилось выслушивать одно и то же. Хватит!
Надоело! Теперь Гати решил твердо.

— Я не поеду,- сказал он мягко, но решительно.- День ото дня
я чувствую себя все хуже. Мне недолго осталось… Хочу и буду
рядом с отцом лежать…

— Знаю я, где тебе удобнее лежать! — Шахби сурово глянул на
брата.- Не могилы предков тебя удерживают и не родина. Не
кривил бы душой, а прямо говорил — кто. По всему видать,
Эсет… Боишься, что умрешь, если оторвешься от ее подола? А
кто тебя женил на ней? Забыл? Не будь меня, не видать бы тебе
ее, как своих ушей. Оторваться от женщины не можешь! Позор!
Никогда в нашем роду не было баб в черкесках. А вот на
старости лет довелось увидеть… О Аллах!

Гати подскочил к брату. В глазах у него потемнело, лицо и губы
судорожно подергивались. Ярость и бессилие, злость и
отчаяние,- все перемешалось, подступило к горлу и мешало
дышать. Голова закружилась. Он почти терял рассудок. Такого
оскорбления ему еще никто не наносил.

— Не будь ты моим братом,- хрипло зашептал Гати почти в самое
ухо Шахби, — я бы тебе показал, кто из нас баба. Другому за
такие слова язык бы вырвал. Я не так упитан, как ты, не так
здоров, но мне стыдиться нечего. Война искалечила мое тело,
но не мою душу. А заячьи души есть и у белобородых… Таких,
как ты… Хорошо! Я поеду с тобой! Пусть будет по-твоему.
Надеюсь, я не умру с голоду и там. Но поеду с тобой не так,
как хочется тебе… Я не продам дом, где жил отец, и землю,
которую он пахал… Только так мне будет спокойнее умирать на
чужбине. Человек обязан иметь свой дом на этой земле!

Гати повернулся спиной и захромал к выходу. Но на пороге его
вновь остановил голос брата:

— На кого же ты оставляешь свое… богатство? Детей от тебя
жена не рожала…

— Найду.

— Теще?

— Мое дело.

Гати с такой силой грохнул дверью, что Шахби от неожиданности
подскочил.

— Оборванец… молокосос,- прошипел он и с ожесточением
принялся листать жейны.

Эсет давно собралась и ждала мужа, но Гати задерживался, и это
ее беспокоило. Она уже не раз выбегала за калитку, и с каждой
минутой сердце ее щемило все сильнее, словно в предчувствии
беды. Стоило же ей увидеть мужа, как она поняла, что ее самые
худшие опасения оправдались. Заглянув в его лицо, она
испуганно задрожала: таким страшным оно ей сейчас показалось.

— Что? — спросила она, и голос ее осекся.

— Все! Распрягай быков! — резко бросил он и, не
останавливаясь, прошел в дом.

Эсет распрягла быков и загнала их обратно в сарай. Ноги ее
подкашивались. Она прислонилась к стенке и разрыдалась. Только
окрик мужа привел ее в чувство.

— Жена! Где ты там запропастилась? — еще более раздражаясь,
крикнул он.

— Я здесь, — отозвалась Эсет, торопливо вытирая лицо концом
платка.- Что ты хотел?

— Я передумал,- ответил Гати.- Едем в поле!

— Передумал? — машинально переспросила она, медленно приходя
в себя. Сердце ее учащенно забилось, затрепетало, глаза
радостно сверкнули. Она чуть ли не бегом бросилась обратно в
сарай.

Гати не разделял восторга жены. Наоборот, он все сильнее
хмурился и все больше мрачнел.

Муж молчал, и Эсет старалась не нарушать ход его мыслей. С
первого дня ей стало известно о разногласиях братьев. Когда
старший впервые заговорил о переселении, Гати все рассказал
ей. Какое решение примет муж, Эсет не знала, но всякий раз,
когда он возвращался от брата, сердце ее замирало. Вот и
сейчас она временами оборачивалась и бросала тревожные взгляды
на него.

А Гати мучился. Он тяжело переживал свое увечье. Эсет по
возможности старалась облегчить его страдания. Она помнила его
другим. Он всегда славился своей храбростью и мужеством, был
ладно скроен и пригож лицом. Все девушки в ауле были в него
влюблены и завидовали Белите, избраннице его сердца. Эсет тоже
иногда поглядывала на него, но без волнения, потому что сердце
ее принадлежало Арзу.

Не раз вражеские пули и штыки испытывали живучесть и прочность
тела Гати. Но он, превозмогая боль, оправлялся от самых
тяжелых ран и снова брался за оружие. Лишь страшная рана на
бедре выбила его из седла. «Калека. Навсегда калека»,- твердил
он постоянно, словно желая смириться со страшной
действительностью. Храброе сердце продолжало биться в его
груди, но это, пожалуй, все, что осталось от прежнего Гати.

В своем несчастье он не винил никого. Эсет не припомнит ни
одного случая, чтобы он нагрубил ей или накричал на нее. И не
будь его, одному Аллаху известно, что сталось бы с ее семьей.
А он помогал всем, насколько хватало его сил. Благодаря ему
мать, сестры и братья Эсет не испытывали нужды. Да ведь потому
она и вышла замуж за калеку, чтобы не обречь их на голод. Но
как она ни старалась возбудить в себе хоть какое-то чувство
к мужу, если и не любовь, то хоть что-то похожее на нее,
ничего не выходило. Она только напрасно растрачивала свои
силы. Эсет любила Арзу. Он был и оставался ее первой и
единственной любовью. Но раз она сама, по своей доброй воле
выбрала подобную участь, следовало забыть об Арзу и смириться
с судьбой. И ей постоянно приходилось следить за собой, чтобы
муж не знал и даже не догадался об ее истинных чувствах. Но
он как-то мало обращал внимания на их отношения. Казалось, ему
она была безразлична. Если бы у них родился ребенок, то
возможно, и отношения складывались бы по-иному. Но Эсет знала,
что ребенка у них никогда не будет. Знал о том и Гати, а
потому в душе и страдал еще сильнее.

Гати восхищался Эсет. Он знал, что она любит не его, а Арзу,
и что вышла за него не по любви, а из-за того, что нужда
заставила. И если бы не предчувствие скорой кончины, он давно
предоставил ей свободу, но, как на беду, продолжал жить…

— Эсет,- обратился Гати к жене. Он уже распряг быков и пустил
их пастись.- Нам с тобой нужно серьезно поговорить. Я сегодня
дал слово брату, и мы переселяемся в Турцию.

— Ты…- голос ее предательски дрогнул и сорвался. Она
замолчала. Темнота подступила к глазам. Сердце Эсет сжалось,
будто кто-то невидимый сдавил его, посягая на ее жизнь.
Значит, все рухнуло… Значит, ей предстоит покинуть родную
семью и вместе с нелюбимым мужем ехать в чужую страну. Ради
чего же она тогда пожертвовала и своей молодостью, и своей
любовью?

— Зачем нам тогда пахать? — невольно вырвалось у Эсет.- Все
уже свое имущество давно продали. Ты-то почему его не
продаешь?

— Крепись, жена! — в тон ей ответил Гати. Ему ли не понимать,
что творится в ее душе.- Ты знаешь, я никогда тебя не обижал.
Надеюсь, не обижу и впредь. Хотя, женившись на тебе, уже тем
обрек тебя на несчастье…

Эсет удивленно посмотрела на него. Гати печально и ласково
покачал головой.

— Да, да, Эсет! Это же правда. Любить одного, а выйти замуж
за другого. Да еще по собственной воле. Не каждая женщина на
это способна. Но беда-то еще и в том, что оба мы оказались в
одинаковом положении. Я ведь тоже любил другую…- Гати сделал
паузу и отдышался:- Ты знаешь, что я противился нашему браку.
Я же любил… Белиту. Но она погибла, когда в последний раз
горел наш аул. Если бы она осталась жива, мы бы непременно
поженились. Только ты не подумай, что я не люблю тебя.
Люблю… Очень люблю! Как друга, верного и преданного!

Выражение лица Эсет ежесекундно менялось. Впервые за все эти
годы муж раскрыл, распахнул перед ней свою душу. И она со все
возрастающим любопытством вслушивалась в его слова:

— Сказать о том, что Шахи принудил меня к женитьбе — было бы
неправильным. Я сам того хотел. Я не мог больше жить в его
доме. Я мечтал жить отдельно, иметь свой угол. Но для этого
нужно было жениться. Скорее даже, мне требовалась женщина,
которая бы готовила пищу да смотрела за хозяйством. Ведь жить
в пустом доме одному, а тем более с моим здоровьем, было
невозможно. Где-то в душе я все же надеялся, что ты меня со
временем полюбишь. Даже калеку… Мне очень хотелось, чтобы
ты меня полюбила… И тебе тогда было бы легче. Но… потеряв
такую надежду, я решил даже развестись. А вот здесь мужества
мне не хватило. Я привязался к тебе. Думал, вот-вот умру, и
тогда все наше хозяйство перешло бы к твоей семье. Я оставил
завещание… Вопреки шариату…

Эсет сидела неподвижно. Слезы текли по ее мертвенно-бледным
щекам.

— Почему мы сегодня вышли в поле? — Гати, лежавший на земле,
приподнялся и обратил свое лицо к жене.- Дом, поле, имущество
— все, чем мы владеем, я оставляю тебе. До отъезда я позову
Маккала, Арзу, Чору и в их присутствии оформлю все как
положено, чтобы потом не было лишних разговоров. И объявлю им
о своем разводе с тобой. После этого и Шахи не сможет
домогаться моего имущества, тем более, что мы вместе едем в
Хонкару…

Эсет, не в силах больше сдерживать себя, с криком отчаяния
бросилась к мужу и уткнулась лицом в его грудь.

— Не плачь, Эсет, не плачь, дорогая… Все забудется со
временем. Твое счастье я разбил, а своего не нашел. Прости
меня. Арзу человек благородный. Другого такого вряд ли
найдешь. Вместе вы… будете счастливы. Ну, перестань,
перестань… Иди, пригони быков,- Гати мягко отстранил жену.
Но она еще теснее прижалась к нему.

— Я не оставлю тебя, Гати! Я поеду с тобой. Только смерть
разлучит нас! — выкрикнула она, судорожно всхлипывая.

Задыхаясь, почти теряя сознание, он с силой прижал ее к себе,
чувствуя, как горячие слезы обжигают теперь уже и его щеки…