Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА XII

ГЛАВА XII

  НА ПОСЛЕДНЕМ СОВЕТЕ

  Всякий народ есть нечто целое,
  особое и индивидуальное. У
  всякого народа своя жизнь, свой
  дух, свой характер, свой взгляд
  на вещи, своя манера понимать и
  действовать. Мы думаем, что лучше
  оставлять всякому свое и,
  сознавая собственное достоинство,
  уметь уважать достоинство других.

  В. Г. Белинский Нохчмохк занимает восточную горную часть Чечни, покрытую
вековыми густыми лесами, прорезанную глубокими ущельями,
бурными реками.

Нохчмохк в переводе с чеченского языка означает «Страна
чеченцев». Здесь историческая колыбель чеченцев. Десятки тысяч
лет назад здесь обосновались их древние предки, впоследствии
расселившиеся на равнине, вдоль поймы реки Терек вплоть до
Каспийского моря. В течение тысячелетий чужеземные завоеватели
не раз вытесняли чеченцев с равнин, загоняли в горы, но каждый
раз они возвращались обратно.

В историю Кавказской войны Нохчмохк вошел под названием
Ичкерия. После шейха Мансура, со времен Бейбулата Таймиева,
Нохчмохк стал центром национально-освободительной борьбы не
только чеченцев, но и народов Дагестана.

В годы имамства Кази-Муллы здесь впервые огнем и мечом прошел
генерал Розен 1-й.

Первым в Чечне под знамена Шамиля встал опять-таки Нохчмохк.
Именно здесь, сначала в Дарго, а зачем в Ведено, Шамиль,
изгнанный из Дагестана, создал свою резиденцию.

Выходцами из Нохчмохк были и знаменитые наибы Шамиля —
Шоип-мулла Центороевский, Соиб Эрсеноевский, Батуко и Талгик
Курчалоевские, Эски Пойбердипский, Гойтемир и Уллубай
Ауховские, Соаду Мичикский.

Нохчмохк дал чеченскому народу руководителя крестьянского
восстания 1877 года молодого Алибека Симсирского, а в начале
XX века — знаменитого чеченского абрека Зелимхана
Харачоевского.

Здесь в 1842 году генерал Граббе за один день потерял убитыми
тысячу семьсот солдат и офицеров, а спустя три года князь
Воронцов завершил свой печальный поход в горы, который вошел
в историю под названием «Сухарной экспедиции», или
«Даргинского похода».

После 1845 года, вплоть до 1859 года ни один русский солдат
не ступил на землю Нохчмохк.

Аул Беной был последним селением Чечни, сдавшимся русским
войскам в июле 1859 года. В 1860 — 1861 годы он стал центром
восстания во главе с Бойсангуром, а потом и восстания 1877
года под руководством Алибека Симсирского.

  * * *

Аксай и Ямансу разделены крутым извилистым хребтом с густыми
вековыми лесами. К юго-востоку от хребта ответвляется
Терга-Дук. Вот на его-то отлогих склонах и раскинулись все
постройки аула Беной. Беноевцы хорошо известны и в Ичкерии,
и за ее пределами своим буйным и мятежным нравом. Не
удивительно, что и теперь центром восстания избран именно
Беной. Улиц в ауле нет, дома разбросаны по склонам лесистых
холмов и оврагов. И это обстоятельство играло немаловажную
роль.

Был поздний вечер, и казалось, все вокруг уже погрузилось в
мягкий глубокий сон. Лишь кое-где мерцали огоньки, да слышался
лай одичавших собак. Луна выбралась из-за туч, и на высоком
холме в ее свете ясно обозначились силуэты двух всадников. Они
стояли, оглядывая окрестности. Отсюда им хорошо был виден
Беной-Ведено, чуть выше Дарго, а еще дальше, у самой вершины
Центорой, родина прославленного Шоипа, и гордалинские аулы.

Всадники медленно спустились в глубокий овраг, за которым уже
начинался аул. Из лесу доносился терпкий аромат распустившихся
почек. Резкий окрик остановил всадников:

— Кто идет?

— Мы — нохчи1, — ответил Арзу, сдерживая коня.

1 Нохчи — самоназвание чеченцев.

— Пароль?

— Свобода!

— Иначе?

— Смерть!

На тропинку, залитую лунным светом, вышли, держа ружья
наперевес, двое, зорким взглядом осмотрели всадников.

— Откуда?

— Из Гати-Юрта.

— Следуйте за нами.

Их повели по узкой тропе, которая то забирала круто вверх, то
снова ныряла в овраг, коих на пути было великое множество.
Дом, к которому наконец их привели, стоял отдельно на другом
конце аула. Слышно было, как где-то журчит ручей.

И снова пикет:

— Кто такие?

Арзу ответил.

— Пароль?

— Свобода!

— Иначе?

— Смерть!

— Проходите.

Они подъехали к калитке. Здесь у них приняли коней и куда-то
повели через пустой двор. Стояла мертвая тишина. Казалось, что
вокруг нет ни единой живой души. Но, приглядевшись
повнимательней, приезжие заметили тени, мелькавшие где-то в
глубине двора, за сараем. Люди занимались своими делами молча,
привычно. Стройный юноша, шедший впереди, отступил в сторону.
Просторное помещение, куда они вошли, было заполнено до
отказа. При тусклом свете коптилки, стоявшей в нише дальней
стены, вдоль которой чинно восседали почтенные старцы, оба
спутника стали различать знакомые лица. Переступив порог, они
громко поздоровались. За исключением стариков, все поднялись
в знак уважения и приветствовали прибывших стоя. Их попросили
пройти вперед, на более почетные места, но Арзу и Маккал
поблагодарили и остались у двери среди своих сверстников. Так
им было удобнее.

Люди сидели на полу, застеленном войлоком. Когда глаза
окончательно привыкли к полумраку, Арзу осмотрелся. Он увидел
голые, черные от копоти, потрескавшиеся стены, дверь,
затянутую старым паласом, прибитым к порогу двумя деревянными
гвоздями. Крохотные оконца затянули бычьи пузыри. Ветер
шаловливо стучал в них, словно хлопал в ладоши. Взгляд Арзу
задержался на противоположной стене, покрытой войлочным ковром
с незатейливым орнаментом и увешанной оружием: серебряными
шашками, кинжалами, ружьями и пистолетами.

В большом очаге слегка потрескивали поленья, пламя облизывало
массивный котел, висевший на толстых цепях.

Среди почетных гостей были всем известные Солта-Мурад из
Беноя, Болатха из Регити, Богало из Зандака, Залма из Дзумсоя.
Ближе к порогу расположились более молодые гости — это Дада
из Зумсоя, Берс из Шали, Губха из Гуноя, Тозурка из Алероя,
Шоип из Майртупа, Тоза из Харачоя, Сулим-Хаджи и Сайдул-Хаджи
из Беноя.

Солта-Мурад сказал что-то на ухо Болатхе, и тот объявил пятый
намаз. Все поднялись, скинули с себя черкески, шубы и,
расстелив их перед собой, пристроились за спиной Болатхи.

— Аллаху акбар1… — повторяли вслед за ним остальные, то и
дело опускаясь на колени и отбивая поклоны.

1 Аллаху акбар — Аллах велик (арабск.).

Намаз длился долго. Исполнив все молитвенные ритуалы, Болатха
воздел руки:

— О всемогущий Аллах, помоги и возвысь своих сыновей и
дочерей, погибших в борьбе за родину и правоверный ислам…

— Амин!

— Аллаху амин!

— О всемогущий Аллах, будь опорой нам, освободи нас от гнета
неверных…

— Амин!

— Аллаху амин!

— Фатиха!

Прошептав первый стих Корана, все одновременно провели
ладонями по лицу и оделись. После чего в комнату вошли двое
юношей, сняли котел, продев деревянную палку через ручку, и
унесли его. А вскоре перед гостями появились низкие круглые
столики, заставленные гурмой и сискалом.

  * * *

— Кенти,- косматые рыжие брови Солта-Мурада поползли вверх.-
Почти все наши товарищи собрались. Не явилось всего лишь
несколько человек. Будем ждать их? Или начнем? Как считаете?

— Начнем.

— Не будем терять время.

— В таком случае попросим Берса, сына Рохмада, коротко
рассказать о положении дел в крае. Затем каждый из вас
выскажет свое мнение по двум вопросам: как нам поступать с
теми, кто изъявил желание переселиться в Хонкару, и когда
лучше начать восстание — этой весной или подождать более
удобного момента? Но прежде хочу вот о чем спросить. Есть ли
здесь, среди вас, люди, которые потеряли веру в наше дело или
же решили остаться в стороне?

Все переглянулись. — Нет.

— Если есть, то пусть они потихоньку уйдут.

— Нет таких, Солта-Мурад, нет.

— Тогда,- сказал радостно Солта-Мурад,- послушаем, что нам
скажет Берс.

Берс начал издалека. Он вспомнил о долголетней борьбе народа
за свою свободу, о жестокости царских генералов и чиновников.

— Тогда дальнейшее наше сопротивление было бессмысленным,-
голос его окреп,- ибо грозило нам полным истреблением. Мы
вынуждены были поверить обещаниям генералов, которые и не
думали выполнять их. Нам не только не вернули наши земли, но
и задавили непосильными поборами, несправедливостью. Народ
недоволен новыми порядками. Он слышит лишь грубые окрики и
брань. Как терпеть это? Смириться? Нет. Власти знают, что мы
не смирились, и вот что они задумали: переселить половину
населения Чечни в Россию, отделить горные аулы от равнинных
новыми казачьими станицами, построить новые крепости от
Грозной до Ведено и по Аргуну до Шатоя. Если им удастся
осуществить этот план, то тело нашего края будет разделено на
пять частей. В результате мы лишимся не только внешней помощи,
но и поддержки друг друга.

— Покарай их Аллах!

— Мы поднимемся все, как один!

— Поэтому,- продолжал Берс,- было решено стянуть сюда войска,
арестовать вожаков, разоружить население, непокорных же
отправлять в солдаты. Но от этого нас, кажется, спасло желание
некоторых переселиться в Турцию. Ведь падишаху все равно, куда
мы денемся, лишь бы подальше убрались с его глаз. Но есть
здесь серьезное недопонимание. Многие считают, что раз турки
мусульмане, значит, они наши братья. А разве вы не слышали о
страшной судьбе адыгов, уже переселившихся в Турцию? Они
продают своих детей, умирают от голода и болезней, нанимаются
в турецкую армию. То же самое ожидает и нас, но люди словно
потеряли рассудок и не хотят внимать голосу разума. А удержать
их мы не можем, у нас нет сил. Вот такое положение на
сегодняшний день.

На некоторое время воцарилась тишина. Нелегкие мысли охватили
каждого. Солта-Мурад задумчиво гладил пушистого кота,
устроившегося у него на коленях. Болатха, глядя на пол,
перебирал четки.

— Разрешите мне,- попросил Залма, убедившись, что пока никто
не собирается говорить.- Война — это единственное, что может
остановить переселение в Хонкару. Надо немедленно начинать
восстание.

— Нет, нельзя! — возразил Берс — Мы только погубим себя. Да
и как поднять людей, уверовавших в турецкий рай? И в наших
рядах, к сожалению, нет единства. Лучших наших людей сослали
в Сибирь. Восстание в Польше подавлено, русских крестьян
усмирили. Отношение России с другими государствами мирные.
Россия ни с кем не воюет. Многие наши люди, польстившись на
дорогие подарки, переметнулись к царским властям. Так что
своим выступлением мы сейчас только развяжем руки падишаху и
начнем лить воду на его мельницу.

— Значит, никакого выхода нет? — подскочил тощий, долговязый
харачоевский Тоза. Он весь подался вперед, словно намеревался
напасть на Берса. Сильно вытянутая голова его дергалась на
длинной жилистой шее с выпирающим кадыком.- Так какого черта
мы теряем время? Нужно бросить клич по всей Чечне. Чем жить
курицей, лучше погибнуть петухом! Аллах нам поможет.

— Не шуми, Тоза, не шуми! — оборвал его Маккал.- В Шали тоже
уповали на Аллаха, а чем все кончилось? Твои воззвания к
харачоевцам не приведут к добру. Ты вредишь общему делу, и
твое поведение требует осуждения.

— Что ты хочешь этим сказать? — Тоза положил руку на рукоять
кинжала.

— Я говорю, надо иметь голову на плечах и не своевольничать.
Речь идет не только об одной твоей жизни. Ты ставишь под удар
всех нас и дело всего народа.

Тоза дернулся, как будто его ударили по лицу, но Солта-Мурад
жестом остановил его и сказал:

— Сядь и успокойся, Тоза. Маккал прав. Кто еще желает
высказаться?

— Вы затыкаете мне рот. А я говорю правду. Убьем Алхазова
Мусу, Успанова Сайдуллу, Хадисова Женарали и других собак,
склоняющих народ к переселению в Турцию, и тогда никто не
отважится на переселение. Газават нужен! Газават!

Солта-Мурад отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и
обратился к Болатхе:

— У тебя есть что сказать, Болатха?

Болатха неторопливо сложил четки и положил их в карман
бешмета. Пропустил сквозь кулак седую бороду.

— Я внимательно слушал вас. Да, наших людей ссылают в Сибирь.
И там они пропадают. Людям нечего есть. Нет земли. Ходят слухи
о нашем предстоящем насильственном переселении в Россию. Одни
уже собираются в Хонкару, другие пребывают в растерянности.
Мы теряем людей. Нас становится все меньше. Властям потом
будет еще легче расправляться с нами. Нас ожидает участь
осетин и татар. Их крестили. У нас отняли все, теперь отнимают
веру. Одно из двух: или Хонкара, или газават. Третьего я не
вижу.

Болатха был ярый кунта-хаджиец и стоял близко к устазу.
Конечно, его точка зрения опасна. И все-таки они доверяли ему.
По своей природе Болатха не был способен на предательство.
Кроме того, за ним стояла сила. И его участие в совете могло
поднять авторитет всего дела.

Тоза был человек недалекого ума и не состоял в числе векилей
Кунты-Хаджи. Непомерно честолюбивый, он тем не менее умел
своим красноречием расположить к себе мюридов. Сам он даже
считал, что может стать преемником устаза! Но мысли свои вслух
не высказывал. Однако присутствующие поняли, на что намекал
Маккал, и это приводило Тозу в бешенство. Кроме того, ходили
слухи, что Тоза наделен необыкновенным пророческим даром.
Слухи, разумеется, распускались не без его помощи. Харачоевцы
сделали вид, что поверили.

— Твоя очередь, Залма,- напомнил Солта-Мурад.

Но тот ловко уклонился:

— Послушаю, что скажут молодые.

— А ты, Арзу?

— Пусть сначала выскажутся муллы Богало и Маккал. Они мудрее
меня.

Богало — личность в Ичкерии известная. Оратор. Слушать его —
одно удовольствие. Никто не может состязаться с ним в
красноречии, кроме разве что Нуркиши из Билти. Вначале Нуркиши
горячо агитировал народ переселиться в Турцию, когда же дошло
до дела — ушел в кусты. Коварный, хитрый, он умел ладить со
всеми. И у властей был в почете. Правда, в последнее время к
нему уже не было прежнего доверия. Богало же резко отличался
от него. Он, как и гатиюртовский мулла Шахби, глубоко
ненавидел царских служак и их власть. Богало открыто призывал
народ к переселению, и сам готовился выехать с первой же
партией.

— Болатха прав,- сказал он.- Хонкара или газават!

Видимо, сам он уже запасся паспортом, а судьба ближнего его
мало интересовала.

Богало опять принялся за четки. Впрочем, ничего другого от
него и не ожидали. В сердце этого человека не было боли,
ненависть к русским лишила его и разума, и ясности мысли. На
него не обижались. Его занимали лишь хлопоты, связанные с
домочадцами, все же, что выходило за этот круг, было для него
делом второстепенным.

Маккалу была понятна причина — слово Богало, поэтому он никого
не стремился переубедить, говорил обо всем ровно, без лишней
горячности, как о чем-то обыденном, но и в каждом его слове
чувствовалась правда и выстраданная боль, слова его шли из
глубины сердца. Ему невозможно было не верить еще и потому,
что его тревоги и его переживания были обращены не на себя,
а на народ, на его настоящее и будущее.

— Кому ведома тоска по родине, тот знает, что такое чужбина,-
говорил он мягким голосом.- Грушевое дерево под родным окном
дороже любых земных богатств. Сейчас же не одна-две семьи
покидают родину, а целый народ. Это несчастье, это большое
горе. Одна только мысль об этом уже разрывает мне сердце. Я
не верю никому, не верю ни падишаху-мусульманину, ни
падишаху-христианину. И тот и другой преследует свои цели, и
никого из них нисколько не волнует судьба несчастных горцев.
В Хонкаре нет клочка свободной земли. Нас же рассеют по всей
стране. Если и не умрем от голода, то наши потомки через
два-три поколения забудут родной язык и обычаи предков. То
есть, они станут турками. То же самое ожидает нас и в России.
Но тут наши внуки станут христианами. Вы говорите — вера. Я
не против. Но к чему она нам, если наш народ исчезает с лица
земли? А что можно придумать страшнее этого? Мы не вынесем
жестокости турок. Там мы лишимся даже тех прав, которые нам
даны русскими властями. В Турции нет свободных людей. И там
один угнетает другого. И там богатый делает с бедным что
захочет. Не лучше и в России. Я бывал там и своими глазами
видел российскую действительность.

— Значит, тебе безразлична судьба нашей веры? — перебил его
Богало.

Холодная усмешка пробежала по лицу Маккала. Он сверкнул
глазами, но ни одним движением не выдал своих чувств. И также
спокойно продолжил:

— Люди поддались обману. Их зовут за собою богатеи и муллы.
Обещаниями земных благ они затуманили мозги беднякам, но им
нет дела ни до кого из них. Богатые едут туда с набитыми
карманами и надеются и там неплохо устроиться. Могу поклясться
на Коране, что они уже договорились об этом с турками и каждый
подыскал себе теплое местечко. А за ними слепо потянулись их
бедные родичи, которые не имеют сил переехать не то что в
Турцию, а из Беноя в соседнее Дарго. Вот кого жаль. Вот о ком
нужно беспокоиться. Но их невозможно удержать, и посему лучше
отпустить их. Пусть побудут в турецком раю. Я уверен, что они
прозреют и побегут обратно. Тогда оставшиеся не тронутся с
места.

— Так что ты конкретно предлагаешь, Маккал? — прервал его
Солта-Мурад.

— Предлагаю не мешать переселению в этом году. Пусть едут.

— Как ты считаешь, нам этой весной следует начать восстание?

— Наше мнение с Арзу высказал Берс. Начало восстания
необходимо отсрочить до более удобного момента. Кроме того,
мы категорически против газавата. Одно это слово отпугивает
от нас даже ближайших наших христиан-соседей, не говоря уж о
дальних христианских народах. Это тянется со времен
Кази-Муллы. Пора отказаться от ставшего сегодня вредным
призыва. Тогда мы найдем поддержку у сочувствующих и в Грузии,
и в России. Мы не должны повторять ошибки наших отцов. Вот что
я хотел сказать.

— Надо полагать, ты высказал не только свое мнение, но и Арзу,
и Берса?

— Да.

— Что ты скажешь на это, Залма?

— Я согласен с ними.

— Тозурка?

— Молодежь права.

— Губха?

— Они дело говорят.

— Сайдул-Хаджи?

— Умереть мы всегда успеем. Подождем.

— Шоип?

— Я не против. Но я вот о чем думаю. Война России с другими
государствами может начаться в любой момент. А нас мало,
Маккал и Берс правы. Своими силами нам не победить. Думаю,
воспользовавшись переселением, стоит попросить помощи у
турецкого падишаха.

— Как же, дождешься от него помощи!

— Так или иначе, ждать нам придется.

— Можно и помощи попросить. На всякий случай.

— А чем мы заплатим? Бесплатно тебе никто не поможет.

— Вообще-то попытаться следует.- подал голос Берс.- Вражда
между царями никогда не утихнет. На случай войны каждый
заранее создает себе опору в стане противника. Россия ищет эту
опору среди турецких христиан, а турецкий султан — среди
российских мусульман. В прошлом султан не раз предлагал нам
свою помощь. Но взамен требовал нашу землю и нашу свободу, на
что, конечно, мы не могли согласиться. Теперь турки и в нас
потеряли надежду. Здесь укрепилась Россия. Но в стране султана
тоже нет мира. Христианские народы, жестоко угнетаемые
турецкими властями, доведены до отчаяния. Если там начнется
заваруха, то русские непременно поддержат своих единоверцев.
И тогда султан попросит нас ударить в спину русским. Он будет
рад заключить с нами союз.

— Русские и турки все время били и бьют друг друга. Это
правда. Но зачем нам встревать в их ссору? Чтобы уподобиться
зернышку между двумя жерновами? Война в конце концов кончится.
Не думаю, что победят турки.

— Ты, Берс, много ездил по свету, учился в русской школе.
Посоветуй, что нам делать, стоит ли начинать восстание?

— Нет,- ответил Берс. — Оно погубит нас. Одни мы ничего не
добьемся. Подождем, когда поднимутся другие народы России.
Тогда только мы сможем победить.

— Сколько же ждать? Берс пожал плечами.

— А как жить?

— Ведь жили наши отцы в мире с казаками. Неплохо жили.

— Да, то было давно,- сказал Шоип из Майртупа.- Тогда еще
не было царя на Тереке. Теперь на Тереке, Сунже, Ассе живут
другие казаки, которых царь специально расселил на наших
землях. Червленские и гребенские казаки — это наши кунаки.
С ними-то наши предки всегда в мире жили. А вот с другими
мы никогда не поладим. Во всяком случае, пока они не вернут
нам наши земли.

— Их вины в том нет: им приказали жить, и они живут.

— И все же с ними придется мириться,- сказал Берс — И люди в
этих станицах не все одинаковы, Шоип. Есть богатые и бедные,
хорошие и плохие… Если начнется переселение в Малую Кабарду,
народ восстанет. Вот это восстание мы поддержим. При всех
других обстоятельствах с русскими нам надо жить в мире. Я
уверен, что этот мир для нашего народа будет полезным. Не
забывайте, что на наших землях сидят не только казаки.
Соседние князья — Турловы, Эльдаровы, Алхазовы или наши
собственные чеченские богачи — Бота, Орцу, Давлетмирза, Чомак,
Хоту и другие, чем они лучше казаков? Нам предстоит борьба не
с казаками и русскими, а теми, кто нас угнетает, в чьих руках
власть. И это — единственный правильный путь.

Каждый уже высказал свое мнение, и теперь Солта-Мурад дал волю
поговорить меж собой. Сам в разговор не вмешивался. По
возрасту только Болатха был старше его. Солта-Мурад
пользовался среди населения большой популярностью.
Прославленный воин, бывший наиб Шамиля, он как никто другой
чувствовал, что пришло совсем другое время, а вместе с ним и
другое поколение. Поколение, ни в чем не уступающее старшим,
поколение умное, трезвое и способное продолжить начатое ими
дело. Он сидел молча, восхищаясь молодежью. Он гордился ею.
Сам же старался весь свой богатый жизненный опыт передать
молодым, учил их выдержке, терпению, умению трезво оценивать
обстановку. Он уважал молодых и никогда не пользовался правами
старшего, не переходил на жесткий тон, не допускающий никаких
возражений. Нет, он был такой же собеседник, как и все
остальные, лишь с несколько большими заслугами и большим
опытом.

— Расскажи, Берс,- попросил он,- как обстоят дела в Польше и
России? Что там нового?

— Все по-старому, Солта-Мурад. И, видимо, не скоро мы дождемся
новых волнений в России.

— Все-таки мы должны быть в курсе. Думаю, будет правильно,
если мы пошлем одного-двух человек для переговоров с султаном,
а одного — в Польшу, чтобы установить связь с поляками.
Средства на такие расходы имеются. Как вы, согласны со мной?

— Согласны, согласны, Солта-Мурад.

— Значит, договорились. Люди, которые поедут к султану, должны
выступить в роли переселенцев. Их задача — переговорить с
султаном и доставить нам точные сведения об участи
переселенцев. Прошу вас хорошо подумать и назвать имена тех,
на кого мы смогли бы возложить эти нелегкие обязанности.

В Польшу единогласно решили послать Берса. Но вокруг
кандидатур для поездки в Турцию разгорелся жаркий спор. Тогда
слово попросил Арзу:

— Люди, чьи имена были названы здесь,- сказал он,- безусловно,
достойные, мужественные, готовые на любые жертвы. Но тот, кто
отправится в Турцию, вернется оттуда не скоро. И вполне может
случиться, что и вовсе не вернется. У них же дома есть семьи,
дети. Кто вспашет землю, посеет кукурузу, заготовит корм? А
я и Маккал оба холостые, детей не имеем, плакать по нам
некому. Мы и отправимся в Турцию. Кроме того, Маккал человек
грамотный, знает арабский, турецкий и неплохо говорит на
грузинском и русском языках. Так что лучшего посла к султану
и отыскать трудно. Я же буду его сопровождать.

Так и договорились.

— Вас я тоже имел в виду,- сказал Солта-Мурад.- Но хотелось,
чтобы вы были здесь рядом. Мало ли что может случиться. Но
ничего не поделаешь. Поезжайте. Учить вас не нужно, вы сами
знаете, как и что делать. Думаю, и мы здесь не будем сидеть
сложа руки. Пока не разошлись, вот еще о чем хочу сказать. На
дворе весна. Народ в панике. Многие не сеют хлеб. Это опасно.
Нам грозит голод. В Хонкару поедут не все, но остающиеся пусть
думают о завтрашнем дне, пора приступить к севу. Заботу о них
поручите нашим людям в мулах, пусть разъясняют всем, что к
чему. Но ни в коем случае не ослабляйте подготовку к
восстанию. В нем ведущее место займет молодежь. Молодых людей
следует готовить и духовно, и физически. Все наши планы должны
храниться в тайне. Маккал, проследи, чтобы все поклялись на
Коране.

Вопрос о принесении присяги на Коране после каждого заседания
— кхеташо — был решен с первого же дня. Но тогда мюридов
Кунты-Хаджи оскорбило привлечение к присяге Болатхи,
ближайшего сподвижника и возможного преемника их устаза.
«Таким людям нужно верить на слово»,- требовали они. Но тогда
еще живой Вара из Атаги резко оборвал их:

— Безгрешен один Аллах.

Маккал принял из рук молодого человека Коран, завернутый в
кусок атласа; первым произнести слова клятвы он пригласил
Солта-Мурада. Тот положил правую руку на раскрытый Коран.

— Аузу биллахи мина шайтони ражийм. Бисмиллахи рахмани
рахийма,- затянул Маккал бархатным голосом.

Солта-Мурад повторял за ним:

— На этом Коране, ниспосланном нам всевышним Аллахом через
своего посланника пророка Мухаммада, клянусь, что услышанное,
увиденное, сказанное, совершенное здесь сегодня и раньше, я
ни устами, ни письменно, ни жестом, ни от себя, ни через
других не передам никому, сохраню все это в тайне. Клянусь
беспрекословно выполнять приказы вышестоящих баччи. Клянусь
ни ради земных богатств, ни ради других благ и не из страха
не предавать честь и интересы своего народа; пока бьется
сердце, бороться за свободу и за правоверный ислам. Для меня
свобода моего народа превыше интересов родителей, братьев,
сестер. Если я нарушу эту клятву мою, я прощаю свою кровь
присутствующим здесь товарищам и тому, кто их приговор
исполнит.

После того как было покончено с клятвой, собравшиеся прочитали
еще одну, заключительную, молитву. Разъехались уже на
рассвете.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров