Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА XIV

ГЛАВА XIV

  БРАТЬЯ

  Горят аулы. Нет у них защиты.
  Врагом сыны отечества разбиты.
  И зарево, как вечный метеор,
  Играя в облаках, пугает взор,
  Как хищный зверь, в смиренную обитель
  Врывается штыками победитель,
  Он убивает старцев и детей,
  Невинных дев и юных матерей
  Ласкает он кровавою рукою…

  М. Ю. Лермонтов Арзу и Маккал остановились на сопке, возвышавшейся над
Гати-Юртом. Внизу, у Черной речки, где раскинулось их поле,
Арзу заметил запряженную пару быков и Али, хлопотавшего над
плугом.

— Разузнаю, что у него там, — сказал Арзу, тронув коня рысью.
— А ты отправляйся домой.

Маккал поехал шагом. День выдался погожий, по-весеннему грело
солнце. То здесь, то там по холмам и низинам двигались фигурки
людей. Издали они казались крохотными, едва заметными.
«Хлопочет, хлопочет человек, надеется на что-то, а в конце
концов все равно приходит к неизбежному, так и не разобравшись
толком, ради чего и кому понадобилось его присутствие в этом
мире. Неужели без него нельзя было обойтись? Прожить десятки
лет подобно кроту в норке, чтобы в положенный срок уйти, так
и не узнав, стоило ли жить такой жизнью вообще. Что они видят?
— размышлял Маккал.- От зари до зари труд. Домой придут
усталые, еле доплетутся до постели, а с рассветом все
повторяется сначала. И так до тех пор, пока не явится смерть
и не избавит их от бесконечного и тяжкого однообразия».

Оставшись один на один с девственной природой, Маккал
почувствовал, что его охватывает глубокая печаль. Не потому,
что скоро придется разлучаться с родиной. Ему не раз
приходилось странствовать вдали от нее. Раз вместе с
Юсупом-Хаджи месяц он был в Стамбуле, где от имени Шамиля вел
переговоры с турецким султаном. Около года провел в русском
плену. Так что ему не впервые расставаться с родиной. Без
всяких на то причин он часто задумывался над своим
одиночеством. Особенно, когда поднимался на этот хребет,
откуда открывалась широкая Чеченская равнина на западе.
Вопреки его воле мысли уносились в далекий родной аул и
трагическое детство.

Маккал хорошо помнил своего отца и трех братьев. Погибли они
в один день; ему тогда было шесть лет. Мать умерла еще раньше,
а сестер у него вообще не было.

Родился Маккал в Герменчуке, одном из самых старинных и
больших аулов Чечни. Его отец Абдурахман был одним из немногих
высокообразованных и уважаемых мулл в Чечне. Его медресе, в
котором дети бедняков обучались бесплатно, считалось лучшим
в Чечне. После смерти жены несмотря на уговоры близких
Абдурахман не женился вторично: не хотел, чтобы у детей была
мачеха.

Маленький Маккал был свидетелем трагической гибели отца и
братьев. В тот летний день вместе с соседскими мальчишками он
купался в речке недалеко от родного дома. Внезапно на западной
окраине аула раздались ружейные выстрелы, вслед за ними
тревожные крики и призывы. Дети хорошо знали, что последует
за ними. Вооруженные мужчины, выбегающие из саклей, быстро
выводили детей и женщин из аула. Женщины носили детей на
спинах, на руках, вели за руки. Один из старших муталимов
пробежал мимо Маккала, ведя за собой детей младщих классов.
Не успели жители покинуть аул, как загрохотали пушки.
Раскаленные докрасна пушечные ядра падали в аул. Высохшие под
знойным летним солнцем дома, сараи, стога сена загорелись. В
дыму и пламени, обезумев от страха, кричали дети, истошно
вопили женщины. Крики несчастных тонули в грохоте пушек и
треске ружей. Ища спасения, по аулу метались собаки, куры,
скотина.

Застигнутые врасплох аульчане не успели организовать отпор,
но шестьдесят один человек засел в помещении медресе. Среди
них находился и старый Абдурахман с тремя старшими сыновьями.

Благодаря внезапному нападению и отсутствию серьезного
сопротивления в аул ворвался Московский пехотный полк. Узнав,
что в медресе засели защитники аула, майор Филиппов дал
команду сломать дверь. Однако защитники меткими выстрелами из
окон не подпускали солдат близко к зданию. После первых же
выстрелов майор был убит.

Шестьдесят один защитник поклялся не сдаваться живым. Когда
офицер, принявший команду, предложил сдаться, они ответили
боевой песней:

  О, Аллах, нас к себе приближай,
  Благослови наш священный газават,
  В судный день нас возвышай,
  Открой нам райские врата!
  Наступает мгла черная без ночи,
  И в ясный день грозовые тучи,
  Идет война на невинных людей.
  О, Аллах, вражескую силу одолей!
  Павшего на газавате не омоют,
  Саваном его тело не оденут,
  У могилы мулла заам не прочтет,
  И ангелы допросу не подвергнут…1

1 По мусульманскому верованию, в первую же ночь после смерти
человека в могилу приходят ангелы Мункар и Некир, которые
допрашивают его о вере. Поэтому мулла после погребения
умершего у изголовья могилы читает заам, в котором содержатся
ответы на всевозможные вопросы ангелов. Погибшие на священной
войне — газавате не подлежат омовению, их не допрашивают
ангелы.

Маленький Маккал и его товарищи, затаившись в канаве за
соседним домом, с ужасом наблюдали за всем происходившим. Трое
солдат с охапками сена подобрались к задней стороне медресе.
Но сено догорело, не причинив вреда глинобитным стенам.
Высокий толстый офицер бегал, сердито размахивая шашкой и о
чем-то крича на своем языке. Вскоре подкатили орудие на
высоких колесах, установили напротив медресе. Пушку зарядили,
а солдат в высокой шапке с козырьком поднес к стволу дымящийся
фитиль. Грохнуло так, что Маккал свалился на дно канавы. Когда
же он пришел в себя, то увидел огромную дыру в передней стене
медресе, зиявшую между окном и дверью. Теперь отстреливались
осажденные и сквозь нее. Пушка грохотала раз за разом, но
ружейные выстрелы и песня не умолкали.

Тогда в дом полетели гранаты. Они рвались, сотрясая стены.
Горцы отстреливались с отчаянием обреченных. Метко посланные
пули косили солдат. Разъяренный офицер еще яростней кричал и
размахивал шашкой. Подъехал генерал — позже, спустя много лет,
Маккал узнал, что это был генерал-майор Волхонский. Офицер
отрапортовал ему и получил от генерала какие-то приказания.
Солдаты рассыпались, а вскоре появились с охапками дров и
соломы. Солому связывали жгутами, поджигали и бросали в
дымоход. Туда же полетели и сухие поленья. Дом загорелся. Из
окон, двери и пробоин в стенах валил густой дым. Стрельба
прекратилась, раздавались лишь отдельные редкие выстрелы. Но
песня не умолкала:

  О братья, творите молитву,
  С кинжалами ринемся в путь,
  Ломай их о вражью грудь…
  По трупам — бесстрашного путь.
  Слава нам! Смерть врагу!
  Аллах, Аллах, Аллах!..

Выкрикивая слова песни, осажденные выскакивали из горящего
дома и с кинжалами бросались на солдат, но натыкались на
острые штыки и падали замертво. Отца и братьев Маккала среди
убитых не было, они сгорели заживо…

Черби, друг отца из Ичкерии, приютил осиротевшего Маккала
(мать свою он не помнил: она умерла, когда ему шел второй
год). Черби, заменивший мальчику отца, отдал его учиться к
лучшему мулле Ичкерии, и через несколько лет Маккал превзошел
своего учителя, в совершенстве овладев арабским и турецким
языками. Но муллой Маккал так и не стал. Он жаждал мести. И
потому вступил в войско мичикского наиба Эски.

Здесь Маккал и встретился с Арзу. Ему понравился этот всегда
спокойный и бесстрашный сотник. И Арзу, в свою очередь,
полюбился молодой богослов. Так завязалась их дружба, а вскоре
Маккал стал правой рукой командира. Малограмотный Арзу не
переставал восхищаться его знаниями. Маккал был незаменим: он
выполнял обязанности и врача, и писаря, и муллы. После того
как Арзу вызволил Маккала из русского плена, они стали
побратимами.

Произошло это так. Лет тринадцать назад в Большой Чечне у аула
Автуры собрались все наибы и улемы судить изменника
Хаджи-Мурата. Возвращаясь оттуда, Маккал наткнулся на отряд
русских. В перестрелке его тяжело ранили и взяли в плен.
Генерал Вревский, узнав, что пленник человек образованный,
бывал на советах у Шамиля, отправил его в Грозную в госпиталь.
После выздоровления Маккала увезли в поместье Вревского на
Псковщину. Вревский сделал это отнюдь не из милосердия и не
из любви к Маккалу. Генералом руководили иные мотивы. Да, если
в руки ему попадался более или менее известный и образованный
горец, то генерал обходился с ним достаточно мягко из
следующих соображений: во-первых, дешевая рабочая сила;
во-вторых, в случае нужды можно совершить выгодный обмен. И
такой случай вскоре представился. Арзу очень тяжело переживал
потерю друга и искал его по всей Чечне. Спустя несколько
месяцев он узнал, что Маккал жив, но находится в России. Арзу
не стал долго раздумывать. Взяв в помощники Али и Чору, днем
и ночью он стал охотиться за генералом и его друзьями. Наконец
им удалось захватить полковника, близкого приятеля генерала.
Арзу привез его в Гати-Юрт, а генералу направил письмо:

«Генерал Вревский! 14 ноября мой побратим возвращался из аула
Автуры. В пути он столкнулся с твоим отрядом и раненый попал
в плен. Зовут его Маккал, левая рука без пальцев. Ранен в
правое плечо насквозь. Я похитил твоего друга, чтобы выкупить
своего. Если не вернешь его мне ровно через два месяца, то
душа твоего друга улетит на тот свет. Дашь мне ответ через
подателя сего письма. Обмен произведем на том месте, где
пленили моего побратима.

  Арзу, сын Абубакара из аула Гати-Юрт».

Ниже плененный полковник приписал:

«Дружище Ипполит Александрович! Человек, который захватил
меня,- пятисотенный командир, прославленный в Ичкерии воин,
хотя и из племени дикарей, но характера рыцарского. Здоровье
мое не сказать превосходное, но чувствую себя хорошо,
относятся ко мне неплохо. А жизнь моя в твоих руках. Извини.

  До могилы твой. Саша».

Через два месяца обмен состоялся.

Короткое пребывание в России и поездка через Грузию в Турцию
приоткрыли перед Маккалом неизвестный дотоле мир и расширили
его кругозор. В России, в Грузии и в Турции он внимательно
приглядывался ко всему, но всюду видел одно и то же: бесправие
и нищету одних, роскошь и своеволие других. Будучи в России
Маккал убедился в том, что не русский мужик, жестоко
страдающий под игом крепостника-помещика, виновен в гибели его
отца и братьев. Много передумал Маккал за это время, многое
ему стало понятно.

Все предыдущие годы Маккал был верным воином газавата. Теперь
же он не только отрекся от идеи газавата, но и решительно
осуждал ее. Он призывал теперь и других руководителей
использовать народные выступления против царя в любой части
России для установления тесных связей с их предводителями для
совместных действий, для налаживания добрых взаимоотношений
с иноверцами. Поворот в его взглядах вызвал решительное
сопротивление со стороны многих горских предводителей,
боровшихся с царскими войсками. Но особенно много врагов
появилось у Маккала среди духовенства. Они прозвали его
«мунапиком». Долгое время у Маккала не было сторонников, кроме
Арзу. Лишь значительно позднее появился, наконец, Берс.

Когда-то в молодости Маккал преклонялся перед Шамилем, чье имя
было для него символом борьбы за веру и свободу. Но в
последние десять лет войны, особенно после выступлений главных
богословов Дагестана и Чечни — Магомед-Кадия, Сулейман-Муллы
и Джемал-Эддина, беспредельная вера Маккала в святость Шамиля
заметно поколебалась.

Эти богословы осуждали имама за то, что он сбился с пути
шариата, что шариат он приспособил для своих личных и
государственных целей, что его наибы и мюриды грабят народ,
а беспорядки в Дагестане и Чечне, война и вражда — все это
результат неправильных действий имама…

Потом письмо Сулейман-Муллы Шамилю, вроде, было напечатано в
русской газете1.

1 Сулейман-Эфенди. Описание поступков Шамиля, противных
шариату. Сборник газеты «Кавказ». Т. 1. 1847, Тифлис.

Мысли Маккала опять вернулись к Шамилю.

«Что бы ни говорили о нем эти ученые-алимы,- думал Маккал,-
Шамиль был великим человеком. Мудрым, мужественным, храбрым,
неповторимым. Только он один смог объединить несколько
десятков разноязычных, разнохарактерных народов в единый
кулак, организовать их, в течение двадцати пяти лет успешно
руководить их борьбой против могущественного русского царя.
Мог ли Шамиль не допускать ошибок, будучи руководителем этих
буйных, разнохарактерных, разноязычных народов в
двадцатипятилетней беспрерывной войне? Ведь Шамиль, каким бы
умным ни был, остается лишь человеком, а не пророком. Разве
бывает человек без ошибок?»

Потому такой героической и трагической была вся жизнь Шамиля.

Вообще жизнь великих людей не бывает иной: их убивают или
изгоняют из отечества, они умирают на чужбине, влача
нищенскую, голодную жизнь.

Не зря говорится, что нет пророка в своем отечестве.

Великий чеченец шейх Мансур был первым имамом горских народов,
живущих между двумя морями. Но чеченцы в первый же год
вынудили его оставить родную Чечню и уйти к западным горцам.
Там в течение шести лет он возглавлял борьбу адыгейских
народов против русского царя, благодаря чему стал известен на
всем Кавказе и далеко за его пределами. Говорят, когда русские
окружили турецкую крепость Анапу, в которой находилось
десятитысячное войско, и турецкий паша хотел сдать крепость
русскому генералу, шейх Мансур заставил пашу отказаться от
своего намерения и продолжать сопротивление еще несколько
дней. Но паша в конце концов капитулировал. Когда русские
солдаты ворвались в крепость, шейх Мансур с горящим факелом
бросился в пороховой погреб, чтобы взорвать крепость. Однако
солдаты настигли его, свалили, связали и увезли на север
России, где он и пропал без вести1.

После шейха Мансура борьбу чеченцев против русского царя в
течение нескольких лет возглавлял знаменитый Бейбулат Таймиев.
Чеченцы никак не признавали его своим имамом и избрали имамом
другого. В старческом возрасте больного Бейбулата убил его
кровник — один из кумыкских князей2.

1 Шейх Мансур был взят в плен генералом Гудовичем 21 июня 1791
года и заточен в Шлиссельбургскую крепость, где 13 апреля 1794
года умер таинственной смертью.
2 Согласно одной из версий, убийство Бейбулата, о котором в
своем «Путешествии в Арзрум» так тепло и восхищенно писал А.
С. Пушкин, было организовано русскими властями на Кавказе.

Героической смертью в Гимрах пал великий сын аварского народа
Кази-Мулла.

Но величайшим среди великих сынов Кавказских гор был аварец
Шамиль. Даже он, после первых пяти лет своего имамства в
Дагестане, вынужденный уйти из родных гор, нашел убежище в
Чечне. Будучи имамом Чечни и Дагестана в течение двадцати пяти
лет он и его семья разделили с рядовыми горцами все горести
и беды. На войне погибли его жена, сын, сестра. Старшего сына
в восьмилетнем возрасте взяли в аманаты, увезли в Россию и
возвратили Шамилю молодым офицером, который, однако, вскоре
умер от чахотки.

После пленения вместе со всей семьей Шамиля увезли в Россию,
томиться вдали от родных гор. Говорят, там уже умерли
несколько членов его семьи. И вряд ли русский царь разрешит
ему вернуться в родной Дагестан или Чечню…

Вырвавшись из блокады Гуниба, Бойсангур вместе со своими
соратниками Атаби и Уммой поднял восстание против царских
властей. После подавления восстания брошенный всеми Бойсангур
со своей семьей скрылся в пещере вблизи Беноя. Однако его
нашли, взяли в плен и повесили в Хасав-Юрте. Двух его сыновей
отправили в Сибирь на двадцать лет, а Атаби и Умму — в
ссылку…1

1 Восстание в Нагорной Чечне под руководством Бойсангура
Беноевского началось в июне 1860 года. 17 февраля 1861 года
в пещере вблизи аула Беной он был взят в плен. Однако
восстание продолжалось до ноября 1861 года. Атаби и Умма
добровольно сдались в плен генералу Святополк-Мирскому
соответственно в ноябре и декабре 1861 года и были сосланы на
север России.

Сослали на север России святого шейха Кунту-Хаджи, который
проповедовал людям мир, братство, выступая против войн,
насилия, неуклонно следовал по пути, завещанному Аллахом и его
пророком Мухаммадом.

Теперь Маккал и его товарищи готовят новое восстание. Но чтобы
возглавить его, у них нет таких умных, мужественных и
просвещенных людей, какими были шейх Мансур, Бейбулат,
Кази-Мулла, Шамиль…

Нет тех благородных и смелых воинов, которые воевали против
могущественной России в течение последних восьмидесяти лет.
От них остались только заросшие травой надмогильные холмы.

Чем же закончится их затея? Смогут ли они завоевать свободу
или это опять кончится напрасными жертвами?..

  * * *

Оглядываясь назад, Маккал как бы заново переосмысливал
пройденный им путь. Лет пятнадцать назад он стал ярым
противником газавата, видя, какой непоправимый ущерб он
наносит делу свободы. Газават призывал горцев к борьбе против
всех иноверцев, а значит, вбивал клин между мусульманскими и
немусульманскими народами Кавказа. Мешал им объединиться,
распылял их силы.

Короткий русский плен на многое раскрыл ему глаза. Горцев в
России считали непримиримыми врагами всего русского. Разжигали
в народе ненависть к горцам. Но кто спрашивал русского мужика
или горца, чего они-то хотят? Да никто и никогда!

Конечно, размышлял Маккал, горцы не желали покориться русскому
царю. Ни один уважающий себя человек, а следовательно, и народ
не наденет добровольно на свою шею ярмо рабства. Противились
этому и горцы. Во времена Мансура и Бейбулата горцы еще верили
в свои силы, верили в победу. Но уже при Шамиле начали
сомневаться, узнав, какой могущественный противник им
противостоит. И ничего не было бы в том постыдного, если бы
вовремя отступили. Повоевали бы да и помирились с русскими.
Ведь сколько жили до того дружно и мирно. Кто знает, со
временем, может, и объединились бы. Да и теперь сделать это
еще не поздно. В душе Маккал верил, что когда-нибудь все
угнетенные будут сражаться на одной стороне. Верили этому и
Арзу, и Берс. Они-то лучше кого-либо знают, сколько иноверцев
сражалось на стороне горцев. Вот и нужно убедить всех в том,
что свобода — общее дело всех угнетенных. Убедить не только
горцев, но и русских.

Много лет назад Маккал предложил эту идею Шамилю и его дивану,
сплошь состоявшему из духовных лиц. Что тогда было! Какой
поднялся гвалт! Называли его и безбожником, и предателем…

Что же! Теперь нет Шамиля, нет его сподвижников. Пришли другие
времена и другие люди. Вот они и поднимут новое знамя, не
газавата, а знамя общей борьбы за свободу…

Маккал не заметил, как въехал в село. Пустым показался ему
Гати-Юрт. Улицы как будто вымерли. Только кое-где, прижавшись
к заборам, сидели на бревнах старики и тихо переговаривались.
Ни смеха не было слышно, ни острой шутки. Даже собаки не
лаяли, а высунув языки, печально взирали на прохожих.

  * * *

Аржхи переводится с чеченского как Черная река. В сущности же
это крошечная речушка на дне глубокого оврага, заросшего
пустым лесом и кустарником. Она почти незаметна, только в
тихую погоду и услышишь ее неторопливый говорок. Летом вода
в ней ледяная, а зимой теплая, так как много родников питает
ее. Она и образовалась-то из них. Основной же источник
находится на горе Шал-Дук, он выбивается из-под многовекового
бука. К одному из таких родников и направился Арзу, чтобы
напоить коня и совершить полуденный намаз. Он спешился, бросил
повод на шею коня и по крутой узкой тропинке сбежал вниз.
Вороной конь с белой звездочкой на лбу и белыми чулками на
ногах, не отставая от него ни на шаг, тыкался мордой в спину,
звенел серебряными стременами.

У родника Арзу заметил женщину и остановился в раздумье.
Приподняв черное платье до колен, женщина мыла у ручья ноги.
Взгляд его на миг задержался на гибкой спине, на оголенных
смуглых икрах. Вороной, словно угадав намерение хозяина,
фыркнул. Женщина испуганно вскрикнула и обернулась. Арзу узнал
Эсет. Глаза его расширились, а брови, как крылья черной
ласточки, взлетели вверх. На красивом лице — и испуг, и
удивление, и… радость. Арзу растерялся. Эсет опустила платье
и спрятала голые руки за спину. Арзу подумал, что она
нисколько не изменилась, по-прежнему хороша, только глаза
немного потемнели, вернее утратили прежний блеск.

— Эсет? — он не смог скрыть своего замешательства.- Извини,
я… не думал… пришел коня напоить… Не буду мешать…
пойду…

Он уже взялся было за поводья, но, услышав голос женщины,
замер.

— Арзу, не уходи! — прошептала она.

Ему же показалось, что Эсет крикнула. Он обернулся. Эсет
потупилась:

— Побудь… немного… рядом со мной.

— Что скажут люди? — спросил он.

— Я тебя много дней ждала… хотела поговорить…

— Будь разумней. Ты же замужем…

Голос его дрогнул. Зарубцевавшаяся было рана открылась вновь.
Ведь уже пять лет прошло. Он старался не думать об Эсет,
выкинуть ее из сердца. За все эти годы он ни разу не
встретился с ней, ни разу не услышал ее голоса. Он стал вроде
бы забывать ее, и на время утихла сердечная боль, прошла и
обида.

— Прошлое не вернешь, Эсет. Ты чужая жена…

— Но ты ведь не знаешь, почему? — с отчаяньем в голосе
воскликнула она, и слезы выступили на глазах.

— Знаю… — жестко ответил Арзу.- Только и я бы не меньше
помогал твоей семье, чем помогает Гати…

— Ты не мог! Не мог! Ты был далеко… С Бойсангуром… А у
меня не было другого выхода. Но пойми, какая мука жить с
нелюбимым человеком! Меня утешало, что ты все-таки был где-то
рядом, иногда я могла тебя видеть… Теперь и эту радость у
меня отнимают…

— Судьба, Эсет… Но и Гати не виноват, что он стал калекой…

— Я не потому его не люблю. Ты… был у меня и ты остался…
Только одного тебя…

— Терпи… Но не оскорбляй Гати. Он хороший человек.

Эсет встрепенулась. Она гордо вскинула голову и в упор
посмотрела на Арзу.

— Как ты мог подумать, что я изменю мужу! Да сгореть мне в
огне… Я верю тебе. Поверь и мне… Прощай, Арзу! Возможно,
на том свете Аллах и соединит нас.

Резким движением Эсет поправила съехавший платок, взяла кувшин
и, ступая босыми ногами по камням, направилась в аул.

— Я не хотел тебя обидеть! — крикнул ей вдогонку Арзу.- Я
верю тебе… Мы будем вместе… Я ведь тоже еду… туда…

Эсет вздрогнула, уронила кувшин и опустилась на колени…

  * * *

Приход весны — праздник для всего живого. Весна несет с собой
любовь и счастье. Только сердце Али оставалось равнодушным к
весне. Чему радоваться? Жизни, похожей на холодный пасмурный
день? Хотя к кому-то, наверное, пришли с весною и счастье, и
радость, и любовь…

Над головой его широко раскинулись ветви бука. Между крепкими
корнями могучего дерева бил родник. Кто-то заботливо обнес его
деревянной оградой, а рядом повесил на колышек глиняную
кружку. Видавшее виды дерево особенно дорого Али. Тридцать
четыре года назад он родился под этим буком.

…Однажды весенним днем пушечные залпы нарушили тихую и
мирную жизнь аула. Это генерал Розен сеял смерть в верховьях
Аксая. Женщины и дети укрылись в лесу. Мужчины защищали аул.
В их рядах находились его отец и старший брат,
четырнадцатилетний Леми. Лишь спустя несколько лет Али узнал,
что тогда оставшиеся в живых защитники аула, захватив с собою
убитых и раненых, отступили в лес, оставив перед матерью
бездыханное тело отца и тяжело раненного Леми. Мать закричала,
забилась… В этот страшный день и родился преждевременно
Али… Леми заменил ему отца. Но прожил он недолго.

С противоположного склона донеслась протяжная песня:

  …А я в плену тюремного засова,
  Закован я в булатные оковы.
  За то, что полюбил свободу я,
  Врагами воля связана моя.
  Оповести ж, порхающая птица,
  Что царская меня сковала власть…

Не допев песню, голос оборвался.

Да, ему сейчас всего только тридцать четыре года. А кажется,
что три жизни прожил. Здесь впервые увидел он небо, здесь
началась его жизнь. И всегда чувствовал он себя под открытым
небом. И всегда шагал по жизни, как по краю пропасти. А если
остался жив, то благодаря бесстрашию и хладнокровию. Больше
половины жизни провел в лесах и сраженьях… Война
преждевременно состарила его поколение. А детства-то у него
почти и не было. Только иногда смутно, как в тумане,
проступает в памяти утопающий в зелени аул, над ним бездонное
голубое небо, где, распластав широкие крылья, парит орел,
высокий обрывистый берег бурного Аксая, где гнездились стаи
птиц и где он со своими сверстниками пропадал целые дни. Было
ли все это когда-то? Не верится… Долгие годы войны стерли
в памяти слишком многое, оставив в душе лишь тяжелый осадок
горечи и безысходности…

Конечно, хорошо без войны. Какой бы тяжкой ни была жизнь, но
она дана человеку для радости. А чему радоваться сейчас, когда
не слышно ни стука топора, ни крика пахарей, ни радостных
песен молодежи. Пришла весна, а земля лежит невспаханной.
Многие даже не выходят в поле, не собираются сеять. Одни
готовятся ехать в Турцию. Продали пожитки, получили паспорта
и ждут известий от инарла Кундухова, который, говорят, тоже
едет вместе с ними. А куда деваться тому, кому и продать-то
нечего? Таких в ауле немало. И до Турции им не добраться. Что
же ждет их здесь? Сибирь? Новая война?

С противоположного склона вновь донеслась протяжная печальная
песня. И вновь оборвалась, и вновь наступила тишина,
прерываемая лишь пением птиц.

А что делать ему? В последние дни он все чаще задумывается об
этом. «Уехать вместе со всеми? — Попробуй, скажи о том
старшему брату, Арзу и слушать не желает. Разве в Сибири лучше
будет? — который уже раз спрашивал себя Али.- Оттуда живыми
не выпустят. Неужели его Умар и Усман станут христианами? О
Аллах, благодарю тебя, что дал ты мне сыновей! А если бы
дочерей? Что бы с ними случилось после моей смерти…»

— Али!

Он узнал голос брата.

— Ва-а, Али!

— Ва-а-вай! — отозвался Али.

— Где ты?

— Здесь, под буком.

— Подожди, я спущусь.

Али заметил на тропинке спускавшегося к нему брата, побежал
ему навстречу, взял из его рук ружье и саблю. Легкой бесшумной
походкой Арзу подошел к роднику и, опустившись на корточки,
сполоснул волосатые жилистые руки, потом набрал воды в
пригоршню и отпил несколько глотков. Обмыл лицо студеной
водой, вытерся полой черкески и, отойдя в сторону, присел на
искривленный корень бука.

Али молча поглядывал на брата. Он заметил, как сильно похудело
его лицо за последние дни, заметил и две новые глубокие
морщины, которые пересекли высокий лоб. Арзу тоже молчал.
«Значит, недобрые вести принес»,- подумал Али.

— Почему не пашешь? — спросил Арзу.

— Чорин бык захромал.

— Надо было комья разбить. Айза где?

— Отправили домой.

— Тишина тут,- шумно вздохнув, промолвил Арзу — Птицы поют,
а людей не слышно. Ехал, смотрел вокруг — ни одной души. Это
во время пахоты! Разговоры о Турции и Сибири совсем сбили
людей с толку.

— Люди не виноваты. Было время, когда и я осуждал даже тех,
кто уходил за Терек.

— Если суждено умереть, то не лучше ли умереть свободным
человеком? Но люди не слушают меня. Возможно, они и правы, кто
знает.

Оба долго сидели молча.

— Что слышно в Беное? — спросил Али, чтобы хоть как-то
нарушить гнетущее молчание.

— Ничего там нового нет. Солта-Мурад, Шоип и Берс справлялись
о тебе. Привет передавали.

— Спасибо. Я думал, ты вернешься поздно.

— Делать там больше нечего было.- И, немного помолчав,
добавил: — Я и Маккал едем в Турцию…

Али сразу и не нашелся, что ответить брату.

— То вы сами же отговаривали народ, а теперь…

— Да, теперь и мы едем. Но, не думай, я не переселяюсь. Нас
посылает Совет. Мы с Маккалом должны заручиться поддержкой
турецкого падишаха. Чтобы в случае восстания он поддержал нас.
Попутно мы должны узнать, как настроены грузины, абхазы и
прочие наши соседи. Берс же едет на север. Мы отправимся с
переселенцами, чтобы не возбудить подозрений у властей.
Приедем туда, увидим, как люди будут устраиваться, тогда
станет ясно, одобрять переселение или любым путем остановить.
Никто о нашем задании не должен знать. Если тебя станут
спрашивать, почему не уехал вместе со мной, отвечай, что
поедешь после, когда устроюсь там я. Сейчас мы с Маккалом
отправимся в Солжа-Калу за паспортами. Я же заехал сюда,
чтобы тебя предупредить.

— Почему именно вас посылают?

— Так надо.

— Обо мне ты забыл? — спросил Али.

— А при чем тут ты?

— Мне тоже нужен паспорт.

— Тебе-то зачем?

— Поеду с тобой! — Али вскочил, словно сей момент собирался
ехать.

— Куда? — удивленно спросил Арзу.

— В Хонкару.

— С ума сошел!

— Ты что, собираешься ехать без меня?

— Я же вернусь.

— Вот и хорошо. Вернемся вместе.

— Али!

— Нет, без меня ты не уедешь! Я тебя не отпущу.

— Ни слова об этом. Я только что встретился с Чорой, он мне
не давал покоя, теперь ты…

— Вот видишь. Друг, и тот боится отпускать тебя одного, а ты
брату родному запрещаешь. Нет, Арзу, я поеду с тобой.

— У меня нет времени заниматься с тобой пустыми разговорами,
— Арзу повысил голос — Кто о семье позаботится, если мы оба
уедем? Дети должны вырасти, иначе угаснет наш род.

— Арзу, — твердо сказал Али, впервые в упор взглянув на
брата. — Я поеду, если даже буду знать, что на второй день
после моего отъезда они все сгорят. У меня один-единственный
брат — это ты!

— У тебя дети.

— Дети? — воскликнул Али. — Детей Аллах может еще дать. Но
мать наша уже не даст мне второго брата…- Он перевел дух и
спросил: — Арзу, скажи правду, ты бы сам отпустил меня одного
в чужую страну?

— Да, если… в интересах дела.

Али рассмеялся.

— А глаза, Арзу, глаза? Они же другое говорят!

— Замолчи, сопляк! Из дома — ни шагу! Я запрещаю! Понял?

— Война кончилась, Арзу. Ты мне больше не командир.

— Я старше тебя. Этого достаточно! — гневно выкрикнул Арзу.-
Говоришь, война кончилась?.. Нет, брат, она продолжается. И
будет продолжаться до тех пор, пока мы не вернем себе свободу
и землю. И до тех пор я твой командир, а ты в боевом строю.
Я подчиняюсь Совету вождей, ты — мне!

— Правильно,- согласился Али. Озорное выражение не сходило с
его лица.- Ты мой старший брат и командир. Вот поэтому и не
могу отпустить тебя одного. Иначе кому выполнять твои приказы?

— Тебе нужен паспорт…

— Возьми.

— Нет!

— Что ж, обойдусь без него…

— Али, не выводи меня из терпения,- взмолился Арзу.- Клянусь
Аллахом, поступлю с тобой, как с непослушным буйволом.

Лицо младшего брата вдруг исказилось, шутливое выражение
слетело с него. Али бросился к Арзу и, обняв его колени,
торопливо заговорил:

— Арзу! Я не могу тебя покинуть. Ты был мне отцом, матерью,
сестрой. Как я буду без тебя? Я не вынесу разлуки. Ради
Всевышнего, создавшего нас, возьми меня с собой. Пойми, ты
едешь в далекую страну. Там может случиться всякое. Неужели
ты не хочешь, чтобы я был при тебе?.. Арзу… Я ни разу не
ослушался тебя… Не вынуждай меня и не лишай жизни…

— Встань, Али,- тихо сказал Арзу.- Пойми и ты: оставлять детей
одних нельзя!

— Отец Айзы возьмет их к себе,- с надеждой в голосе ответил
Али.

Сердце Арзу не выдержало. Тронутое братской любовью, оно
сдалось. Арзу показалось, что перед ним и сейчас тот же
ребенок, которого он когда-то качал на коленях, потом провел
с собой через горнило войн, пока он не достиг совершеннолетия.
На какое-то мгновение к нему словно вернулось прошлое.

— Али! — вскрикнул он и, судорожно прижав к себе брата, стал
ласково гладить его голову. Как в давние-давние времена…

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров