Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА III

ГЛАВА III

У КОСТРА

  Не навязывайте здешнему народу
  не соответствующих его нравам
  и обычаям законов, которых никто
  не принимает.

  Л. С. Грибоедов

На лагерь опускалась ночь. Небо чуть бледнело, вспыхивало
миллиардами звезд. Млечный путь туманным сиянием протянулся
над головой. Но небо это чужое. И ночь чужая. И чужие люди
вокруг на этой чужой земле…

Но нельзя беспрестанно лить слезы, не пристало горцу
простирать руки, взывая к небу. Не мужское дело поддаться горю
и жить, опустив голову и разучившись смеяться. «Эге-ей, кенти!
Вы что, приуныли? Тогда зажигай костры!» Робкие язычки огня
облизывают сучья. И вот уже слышится смех то здесь, то там.
И тьма отступает перед пламенем костра.

— Расскажу-ка я вам, что случилось под Аллероем,- слышен
звонкий голос.- Жил в нашем ауле здоровяк по имени Бута.
Шестигирдовыми мешками играл, как пуховыми подушками. Да. Но
силою был — богатырь, а душой — настоящий заяц. Как услышит
стрельбу — мгновенно в лес. И сидит там вместе с женщинами
рядом. Женщины речи заводят, дескать, какие у них мужчины,
смелые да храбрые, да какие они сильные. Бута соглашается:
«Да, мы такие!» Женщины и дальше языками чешут, дескать, какие
же несчастные мужчины, ни сна они не знают, ни отдыха, все в
седле, все в походах. «Такова наша доля»,- заявляет Бута.
Однажды, отсидевшись в лесу, возвращаются они в аул. И вдруг
где-то совсем рядом раздался выстрел. Бута как стоял, так и
рухнул. «Аллах, убили меня!» — только и успел воскликнуть.
Женщины засуетились, бросились к нему, спрашивают: «Что с
тобой? Куда тебя ранило?» — «Пуля попала в самое сердце!» —
«Ой, несчастный, берег-берег свою душонку, да так и не
сберег». Обнажили женщины его богатырскую грудь, а раны-то не
находят. Только жука нашли ночного у него за пазухой. Женщины
и навалились на Буту: «Держи свою пулю! Трус и от такой может
подохнуть».

Дошла очередь до зандаковца.

— Однажды приехал в наш аул гость из Гойты,- начал он.- Гостит
день, другой. Пора бы и домой уже ему собираться. Но он вот
с чем обратился к хозяину: «Говорят, тут где-то живут еще одни
наши сородичи. Сам подумай, приеду я домой, а меня спросят,
видел ли я их? Что мне ответить? Покажи их мне, пожалуйста».
Вышли гость и хозяин на улицу, а навстречу идет хромой. «Вот
человек вашего тейпа1″,- показывает хозяин. Гость промолчал
и прошел мимо. Хромой ему не понравился. Идут дальше.
Встречается горбун. «Вот тоже ваш человек». Гость покрутил
головой и отвернулся. И тут впереди появился высокий, статный,
добротно одетый мужчина, но немного косой. «А этот как, тоже
наш?» — спрашивает гость. «Ваш», — отвечает хозяин. «Слушай,-
говорит ему гость,- ты теперь ноги напрасно не бей,
возвращайся, а своих сородичей я теперь и сам как-нибудь
распознаю».

1 Тейп — род, племя, родовая община.

Когда смех затих, разговор незаметно перекинулся на военные
темы. Вспомнили о временах шейха Мансура, Бейбулата, вспомнили
чеченских наибов, истории их побед и поражений. И снова
вернулись к настоящему дню.

— Напрасно пролили мы столько крови,- тяжело вздохнул
молчавший до сих пор Касум.- Сколько людей погибло, сколько
пропало без вести! Не счесть. А во имя чего? Что мы получили
взамен? Как вспомню день, когда решился поехать сюда,
застрелиться хочется. Да накажет Аллах бесчестных, надоумивших
нас забраться в такой ад. Жену и троих детей Аллах по дороге
прибрал. Двое теперь осталось, но и к ним уже стучится смерть.
Даже голод на родной земле — еще не голод, кенти. Дома хоть
какой, а найдешь выход. А где и как его искать здесь? Куда
пойти? Что предпринять? Подаяния просить? Не смогу!
Единственный выход — грабить по дорогам да воровать по
домам…

— Ты прав, Касум, придется все добывать силой,- поддержал его
Мовла, своровавший ночью полмешка ячменя с гумна турецкого
бека. — Здешние турки и армяне поначалу нам помогали. Спасибо
им. Теперь перестали. Может, надоело, а может, у самих ничего
не осталось. Они будут теперь нас грабить, а мы — их. Как
говорят, не тот хозяин башни, кто ее построил, а тот, кто ее
завоевал.

Али недовольно поморщился.

— Плохие твои слова, Мовла,- упрекнул он.- Ты слышал, какая
молва уже пошла про нас? Но разве мы воры? Нет. А отдельные
грабежи и кражи позорят всех, создают неправильное
представление о нас.

— Али, ты о чем? Да разве нас здесь хоть кто-нибудь за людей
принимает?

— Грабят и воруют не от жира. Ты что же, советуешь с голоду
подохнуть? Хватит, терпение-то почти уже иссякло. Издевались
дома, теперь пригнали сюда для издевательств. Еще более
худших.

— А обещали рай!

— Вон, наш мулла Нуркиши как спроваживал нас. Горы золотые
сулил. А сам остался, не поехал с нами. Он наперед знал, что
нас тут ожидало.

— А нас обманули Успанов Сайдулла, шалинский Хадиз и
майртупский Жанар-Али. Тоже сладко пели, что султан Хонкары
ждет нас, не дождется,- возмущались гехинцы.- Поверили,
потащились за ними следом. А где они сейчас?

— Подпевать хозяину, на чьей арбе едут, они умеют. Муллы и
наибы при Шамиле жили припеваючи, а при царских стали жить еще
лучше. Они и тут как сыр в масле. Помните муллу Шахби? Он
живет теперь в турецком ауле, шею отъел не в обхват, живот,
как у женщины на сносях. Вокруг головы — девятиаршинная чалма,
в руках — пятисотенные четки. Ни дать ни взять — ангел Божий.
И какое его собачье дело до нас? Он родного брата не пожалел.

— Говорят, он, бедняга, умер?

— Шахби его голодом уморил.

— Да трижды будь прокляты эти муллы! Научились читать Коран
и водят нас, темных людей, за нос.

Мачиг, притулившийся под боком Маккала, нервно заерзал и
дернул головой.

— Не говори так, Мовла,- он сделал предостерегающий жест
рукой. — Не все муллы подлецы.

— Я согласен с тобой, Мачиг, и не говорю, что все муллы
одинаковы,- устыдился Мовла Маккала. И поспешно добавил: — Вот
ты совсем другой человек.

— Али прав, Мовла,- ответил Маккал.- И шариат, и наш обычай
запрещают обижать слабого. Грабежи и воровство к добру не
приведут. Вот вы напали на Муш. И чего же вы в результате
добились? Да только того, что теперь местное население от нас
отвернулось. Мы лишились и его помощи.

— Какая там была помощь? Крохи какие-то со стола…

— А ты ждал, что они восемнадцать тысяч душ безропотно возьмут
на откорм? — спросил кто-то.

— Валлахи ва биллахи1, турки и армяне — еще терпеливые народы!
— горячо воскликнул Маккал.- Ведь мы самовольно заняли их
огромное пространство, где мы сейчас сидим. Берем у них, что
приглянется. Как у родных дядей. Они нас жалеют и терпят. А
вот мы терпеть не умеем. Нам даже не хватило терпения
дождаться возвращения Арзу. Предупреждали вас, вы не
послушались…

1 Валлахи ва биллахи — клятва именем Аллаха (арабск.).

— Э-э, Маккал, голодный желудок не уговоришь. Ему не до
проповедей. Он своего требует.

И Касуму не понравились наставления Маккала. Обезображенная
правая щека его начала дергаться, а глаз налился кровью, что
было первым признаком сильного волнения.

— Ты, Маккал, сказки здесь не рассказывай,- выпалил он.-
Нам их уже рассказали и жизнь сказочную посулили. Что же
вышло на деле? А то, что мы стоим сейчас на краю могилы. Ни
у тебя, ни у Арзу семей нет, потому вам легче не только
терпеть, но и поучать других. Послушать вас, так нам одно
остается: лишь умереть. Да еще воспеть славу выгнавшим нас
с родной земли. Значит, со мной можно поступать, как с
последней собакой, а я не имею права защитить себя? Меня
приговаривают к медленной голодной смерти, и я должен
говорить за то спасибо? Они люди, а я — червь? — крикнул
Касум, ударив себя кулаком в грудь.- Нет! Во мне сидит
зверь! И я буду беспощаден к тем, кто предал меня и наплевал
мне в душу!

Маккал спокойно смотрел на Касума. Человек разуверился во
всем, и ему было искренне жаль его.

— Да продлит Аллах твою жизнь, Касум. Только почему свою
ненависть ты направляешь не в ту сторону? Причем здесь армяне
и турки? Ты не знал их раньше. Точно так же и они ничего не
знали о тебе. Нет, не турки и не армяне виноваты в твоем
сегодняшнем несчастье.

— А кто же? Кто лишил меня глаза? Мовлу — руки? Усмана — ноги?
Кто нас забросил сюда? Ты думаешь, Маккал, если я не улем, то
я дурак? Разве я не знал о существовании русских еще до того,
как они со штыками ворвались в мой дом? Что я им плохого
сделал, чем не угодил? Я сбежал не от счастья. Меня унижали
и оскорбляли, отбирали последний кусок хлеба. За куском хлеба
я приехал сюда. И вышло, что убежав от воды, попал под
мельницу. Теперь я уверен, что в Сибири мне было бы лучше, чем
здесь.- Касум умолк, уставившись горящим глазом на Маккала.

Все молчали.

Мачиг подбросил дров в костер. Через минуту огонь вспыхнул с
новой силой. Мачиг отодвинулся назад.

— Что тебе ответить, Касум? — проговорил наконец Маккал.- Я
такой же человек, как все. И я многого не понимаю. Но все
мы в положении дичи, убегающей от охотника. И не только мы.
Вы видели здешние аулы. Они мало чем отличаются от наших.
Такие же, как у нас, лачуги. Но и среди них есть настоящие
дома. А кто в них живет? Старосты, муллы, кадии, торговцы. Это
в аулах. В городах — князья, генералы. Драконы, одним словом.
Но я-то о чем спрашивал? Кого из вас бедняк тронул хотя бы
пальцем, обидел, оскорбил? С кем он не поделился своим
последним? Так кто же тогда наш враг? Одно выходит — богатей.
И неважно, чьи они, наши или турецкие. Наверное, это им надо
мстить, Касум.

Касум задумчиво глядел на пламя костра. Гнев его уже остыл.

— А кто такие мы, чтобы мстить царям и генералам?
Ничтожества…- Он поднял голову от колен.- Да и времени для
этого у нас нет. Лично я, например, не знаю, доживу ли до
завтра. Но жить рабом и нищим я больше не хочу.

Так теперь думали все переселенцы, Касум же лишь выражал их
общее мнение. Маккал подыскивал слова утешения, но не находил.

— Согласен, наше положение, действительно, незавидное.
Возможно, через месяц-другой нас некому будет даже и
оплакивать. Но, если успеют вернуться наши товарищи, мы все
вместе найдем выход.

— Нам только один выход,- бросил кто-то,- в могилу.

— Клянусь Аллахом, знал бы, что турецкий рай горше нашего ада,
ни за какие деньги не перебрался бы через речку Мичик.

— Надо было в свою Сибирь ехать. Откуда и вернуться можно
было бы.

— Стыдно, кенти! Даже женщины так не ноют! Мы что, не дрались
с русским царем? Или мы смерти боялись? Что-то не припомню
такого! — Мовла вскочил.- Клянусь грудью матери, если дойдет
до того, буду рубить головы и турецким янычарам.

— Смерти, Мовла, никто и не боится. Позор — вот что страшнее
смерти. Лучше тысячу раз в день умереть, чем тысячу дней
скитаться бездомным бродягой.

— Тогда и горевать не о чем. Ружья наши не заржавели, сабли
не затупились. Будем драться. А смерть-то, вон она из темноты
глаза на нас таращит. Выбирает, к кому бы ей сегодня ночью
явиться в гости. Впрочем, не хочу даже думать об этом. Ты мне,
Маккал, вот на какой вопрос ответь: если я какому-нибудь паше
турецкому отсеку при случае голову, на том свете как
благодеяние… зачтется мне это Аллахом?

В глазах Маккала заиграли веселые огоньки. Лицо тронула
улыбка, он лукаво подмигнул:

— О сын Адама, раб Аллаха, нищий турпал1 Мовла! Внимать
священному писанию пристало лишь сытым и бездельникам. В наших
же желудках гуляет ветер. Но времени у нас хоть отбавляй. А
потому я отвечу на твой вопрос. Священное писание
предписывает: цари, князья, приставы и все прочие кровопийцы
поставлены над тобой Аллахом, а потому ты должен их терпеть
и помалкивать. Далее святое писание говорит так: «О верный раб
Аллаха, Мовла! Все гяуры — твои враги. Убьешь их — и Аллах
тебя возвысит, убьют тебя — он и в этом случае возвысит тебя.
И пред тобою откроются райские врата, прекрасные гурии поведут
тебя в чудесные сады, где текут молочные реки».

1 Турпал — богатырь, герой.

— Заманчиво, черт возьми! Но как-то хитро. При любом исходе
в рай идти предстоит одному мне. А когда же неверный сможет
попасть туда?

— Ха-ха-ха! Никогда! Это же будет несправедливо!

— Не везет гяурам!

— Подожди, Зарма. И у меня есть к мулле вопрос. К примеру,
есть среди мусульман люди и похуже гяуров. Если они примут
смерть от моей руки, попаду я в рай?

— Конечно бы, следовало. Да только в писании об этом ничего
не сказано.

Мовла огорченно зацокал языком:

— Серьезную ошибку сделал тот, кто писал эту жейну.

— А нельзя ли вписать пару строк о том, что и убийце самых
подлых мусульман в раю тоже найдется местечко? Ха-ха-ха!

— Придумал!

Маккал выждал, пока прекратится смех.

— Я другое тебе скажу, Мовла. Среди христиан добрых людей
немало. И добрых христиан после их смерти, говорится в
писании, будут перевозить в рай на белых верблюдах, а подлых
мусульман на черных ишаках — в ад.

— Сколько же работы у ангелов!

— Бог даст, скоро собака Шахби подохнет. Тогда я через неделю
открою его могилу и, может, увижу в ней своего друга Егора,-
с серьезным выражением на лице проговорил Мовла.- Конечно,
клянусь Кораном, есть и среди гяуров очень много хороших
людей. Маккал правду сказал, солдаты воевали с нами не по
своей охоте. Заставили их — и куда им деться было. Они и
живуг-то хуже нашего. Я видел, когда два года в плену провел.
Вместе с мужиками Рангал-инарлы1 работал. У мужиков земли
мало, можно сказать, совсем ее нет. Вся она у богатых. Да и
собственная жизнь-то не им принадлежала. Князь его мог
продать, обменять, проиграть в карты. Стоило мужику
провиниться, как с него сдирали штаны и по голому заду
охаживали прутьями или палками. А с мужицкими женами и
дочерьми что вытворяли? Мужики рассказывали, что когда у князя
сдохла ощенившаяся сука, то князь заставил только что родивших
мужицких жен в первую очередь кормить грудью щенят, а потом
уже младенцев.

1 Генерал Врангель.

— О Аллах, да допустимо ли это? Неужели у русских мужиков руки
отсохли?

— Валлахи ва биллахи, да если бы кто заставил кормить щенка
молоком жены, я бы ему снес голову и ее бы дал щенку.

— Мужики сопротивляются, но царь на стороне помещика, и в его
руках войско.

— Короче, у мужиков жизнь хуже собачьей.

— Лучше раз погибнуть, чем терпеть такой вот позор.

— Видно, на земле нигде правды нет. А разве здесь, у турок,
не то же самое?

— Тихо! Тихо! Вы послушайте меня дальше,- призывал к
спокойствию Мовла.- Был у меня друг, Егор. Старый уже. В
молодости любил он одну девушку, но у них был закон: без
разрешения князя мужик не имел права выдать свою дочь замуж.
И пока Егор ждал такого разрешения, его и забрали в солдаты.
А через год ему отписали, что ту девушку изнасиловал княжеский
сынок, она же, не выдержав позора, повесилась. Вы, наверное,
слышали, что в русской армии служба длится двадцать пять лет.
И Егор вернулся домой почти стариком, он так и не женился. Вот
он мне и помог бежать. А когда прощались в лесу, сказал: «Ты,
Мовла, если доберешься до Кавказа, то по возможности руби
головы тех и стреляй в тех, кто носит золотые погоны. Солдаты
же, сам видел,- это несчастные люди».

— Он по-нашему говорил?

— Да нет. Я русский язык знал.

— Поклянись!

— Валлахи ва биллахи, знал!

— Переведи, как ты сказал?

— Да это совсем не трудно, — Мовла окинул всех гордым
взглядом.- «Наш барин Рангал изнаешь?» — спрашивает он.
«Изнай», — говорю. «Йо, башка долой, золотой пагон эпсар башка
долой. Висе золотой пагон эпсар саббак. Салти-мужиги, один
биднак». А я ему: «Яхши, Егор, яхши. Висе золотой пагон башка
долой изделаем».

— Ну и Мовла! — зацокали со всех сторон.

— Настоящий урус!

— Вот только нос у него другой.

— Длинноват, точно!

— Ничего, зато они ему одну руку подрезали.

— Мовла, а ты сдержал данное слово?

— Аллах помог мне добраться до Нохчичо. И как замечал золотой
погон, так сразу Егора вспоминал. И ни одного случая не
упустил. Так что свое слово я сдержал. Вот почему мне и
интересно будет заглянуть в могилу Шахби. Если верить Маккалу,
то Шахби должен попасть в ад, а Егор — в рай. Они же и
могилами должны поменяться.

— Ошибаешься,- впервые мрачно засмеялся Касум. — Шахби —
мулла, значит, его поменяют только на русского попа…

Костер догорал. Люди стали понемногу расходиться. Усталость
и недоедание брали свое.

— И сегодня они не вернулись, — тихо проговорил кто-то. Ему
не ответили.

Из ближайшей землянки до них доносится жалобный голос ребенка:

— Нана…

Мать не отозвалась. — Нана…

— Что тебе, моя хорошая?

— Я сискал хочу…

— Где ж его взять, радость моя?

— Нана, хоть немножко…

— Вот рано утром пойду в село и принесу много-много хлеба. А
сейчас спи, спи… пока.

— Нана…

Девочка замолчала. В землянке стало тихо. Потом в этой тишине
послышалось рыдание матери…

Мужчины, опустив головы, хмуро глядели на догорающие угли
костра. Они, закаленные в боях войны, давились слезами,
вспоминая своих собственных детей, кого уже мертвых, а кого
живых, но таких же голодных, как эта плакавшая в ночи
девочка…

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров