Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА IV

ГЛАВА IV

МАТЕРИНСКОЕ СЕРДЦЕ

  Журавль пролагает свой путь в небесах,
  Из черного облака кличет «курлы»,
  Изгнанника гонят надежда и страх,
  Что может он в мире, где люди так злы?

  О. Туманян

Путники вошли в лагерь, соблюдая полную тишину, словно
сопровождали покойника на кладбище.

И лагерь молчал, но это не означало, что все люди в нем спали.

Вот и Тарам стал с недавних пор страдать бессонницей. Как ни
заставлял себя, а уснуть никак не мог. Впрочем, оно и понятно,
какой может быть сон на голодный желудок. Где же в конце
концов эта самая справедливость? Да и существует ли она
вообще? Тарам в периоды ночных бдений проклинал весь белый
свет, настолько опостылела ему жизнь. Жену и четверых детей
схоронил Тарам, и разве уснешь, если вопрошающие глаза ни в
чем не повинных детей постоянно преследуют тебя, а особенно,
в ночные часы.

Тарам глядел в темноту, и жизнь казалась ему такой же
беспросветной, как и эта окружавшая его ночь. Жгучая ненависть
все сильнее и сильнее овладевала им, разгоралась с небывалой
дотоле силой. И рука невольно судорожно стискивала холодную
рукоять кинжала. Раньше с такой же ненавистью он рубил своих
врагов на поле боя, и скольких врагов! Не щадя никого. Но
тогда Тарам видел их в лицо. Это они разоряли аулы, убивали,
грабили, уничтожали посевы. Потому Тарам и бился с ними
насмерть. А теперь здесь, сейчас враг невидим. И с ним не
вступишь в бой, хотя его соотечественники, земляки Тарама, все
гибнут и гибнут по вине этого скрытого врага-невидимки…

Дважды не выдерживал Тарам и дважды водил людей на штурм Муша.
Разграбил его окрестности, и на душе вроде полегчало. Но что
он скажет теперь Арзу? Как и чем будет оправдываться перед
ним? А Арзу рассвирепеет… Да, Аллах с ним! Зато Тарам хоть
чуть-чуть душу отвел…

Темные силуэты каких-то людей показались на дороге к лагерю.
Во мраке и не различишь — свои это или чужие. Вот они
поравнялись уже с землянкой Тарама.

— Ассалам алейкум, да послужит добру твой ясный ум,-
Арзу чуть замедлил шаг, приветствуя Тарама.

— Ва алейкум салам! — чуть не подпрыгнул от неожиданности
Тарам.- Да будет добрым ваш приход. Не унесла ли кого из наших
неумолимая смерть?

— Слава Богу, пока все живы. Только вот Данча захворал,- Арзу
указал на носилки.

— Да поможет ему Аллах! — сказал Тарам и присоединился к
группе.

Уже издали они заметили высокую худую женщину, застывшую у
входа в землянку. Это Хеди, заслышав знакомые голоса, вышла
встречать мужа.

Данча попросил опустить носилки. Встал сам, оттолкнув
попытавшегося поддержать его Чору, медленно пошел к своей
землянке. Принесли бы его на носилках, вся семья бы
переполошилась. Нет, этого Данча не мог допустить.

Но Хеди все видела и поняла, что мужу очень худо. Но виду не
подала.

О том, чтобы зайти в землянку и посидеть всем вместе, не могло
быть и речи. Ни в одной не уместилось бы столько людей сразу.
Поэтому, поговорив немного с Хеди и успокоив ее, все разошлись
по своим землянкам.

Данча прилег на постланный в углу войлок. Состояние его было
тяжелым, но он не стонал и старался дышать как можно ровнее.

— Тебе очень плохо? — тихо спросила Хеди.

— Ничего… Может, и пройдет,- чуть помедлив, ответил Данча.

Хеди растерянно сидела у его ног, не зная, что же ей
предпринять. «Может, он голоден?» — подумала она.

— У меня сыру немного осталось. Нам одна армянка принесла. Для
тебя сохранила. Покушаешь?

— Не хочется. Устал я с дороги.

Хеди на своем веку немало повидала и мертвых, и тяжелобольных.
Но видеть, как мучается самый близкий человек, было для нее
невыносимо.

— Жена, ты что плачешь? — спросил Данча, расслышав сдавленный
стон и рыдания.

И тогда Хеди заплакала, уже не сдерживаясь.

— Ну вот тебе и встреча! — попытался шутить Данча.- Муж устал,
прилег с дороги, ну, прихворнул немного, а она уже и хоронить
его готова… Нет, жена, будь мужественной! Ты же не плакала,
когда меня насквозь проткнули штыком, выломали четыре ребра,
и я был без сознания? Почему же ты тогда не плакала? Ну…
ладно, ладно… А то детей разбудишь…

— Я и тогда плакала,- всхлипнула Хеди.- Потихоньку от тебя.

Данча помолчал. Потом окликнул жену:

— Хеди!

— Что?

— Ты успокоилась?

— Да.

— Вытри глаза… Нам с тобой нужно поговорить… Но первая моя
просьба к тебе — не плакать, что бы со мной ни случилось.
Надеюсь, тебе ясно? — Данча выдержал паузу.- Интересный вы
народ, женщины! На войне всегда были рядом с нами, с
мужчинами, не моргнув глазом принимали любую смерть, всего
насмотрелись. А здесь, на чужбине, вы вдруг стали женщинами,
причем чувствительными: чуть что — сразу в слезы… Не
забывай, что чеченская мать должна быть смелой и стойкой. Ибо
ее сыновья принадлежат не ей, а народу, родине. Ты знаешь,
Хеди, никогда не думал и не говорил о смерти, но сейчас
приходится… Конечно, я надеюсь на лучшее, но кто знает, что
может случиться. Поэтому и хочу тебе сказать все заранее…

Хеди почувствовала всю серьезность положения. Если муж так
говорит, то… надежд у него нет никаких…

— В жизни я совершил одну-единственную ошибку — привез вас
сюда. Берс меня убеждал не делать этого. Арзу и Маккал
уговаривали. Но живя среди людей, ты уже не принадлежишь
только одному себе. Все мои родичи поехали, значит, и я с
ними. Конечно, будет очень обидно умереть здесь. Мне следовало
бы лежать в той земле, за которую пролил кровь.- Данча
передохнул, провел языком по пересохшим губам.- Из
родственников уже почти никого нет. Те же, что остались,
думают только о себе. И вот какая моя вторая, главная просьба
к вам: будете живы, любой ценой уезжайте отсюда. Здесь ни в
коем случае не оставайтесь, даже если тебе посулят золотые
горы, а сына сделают пашой. Дети должны помнить, откуда они
и чьи они, и говорить на родном языке… Если не сможете
вернуться домой сразу, постарайтесь сперва добраться хоть до
Грузии. Она начинается сразу же за чертой границы. Пусть
грузины и другой веры, но они все же горцы, можно даже
сказать, одной крови с нами. Я буду считать, что вы уже почти
на родине… — Данча вздохнул. — Наверное, я оказался плохим
мужчиной, Хеди, если покинул родину. Что я искал? Лучшей
жизни? Но вдали от родины она невозможна… Нет, невозможна!
А я слишком поздно это понял. Хотя предвидел, что и здесь не
рай. Пусть никогда не забывает об этом Болат. Рассказывай ему
все, что ты увидела, что услышала, попытайся объяснить, почему
мы уехали из родного дома, вспомни подробности нашей жизни,
жизни наших отцов и дедов. Пусть все это он передаст и своим
детям. Потомки обязаны знать и помнить о нас.

Тяжело дыша, Данча повернулся на правый бок, Хеди поправила
на нем бурку.

— Хеди, ты все поняла?

— Да, Данча…

— Не забудь… А теперь ложись и отдыхай… Пусть Бог нам
поможет…

Хеди легла, но успокоиться, а тем более уснуть не могла. «Что
делать? Что делать?» — спрашивала себя, а ответа не
находила…

Хотя не одна она задавалась этим же вопросом…

  * * *

Многое повидал, ко многому привык Маккал. Но то, что ему
пришлось испытать в последние дни, невозможно передать
словами. Каждое утро он чуть свет поднимал на ноги всех
умевших читать ясин, чтобы похоронить покойников. Похороны на
чужбине — дело тяжелое и изнурительное, и основная тяжесть их
организации и проведения ложилась на его плечи. По вечерам он
так уставал, что еле добирался до своей землянки. Пальцы не
сгибались, тело ныло и болело, как после жестоких побоев.

Он укладывался, но сон не приходил к нему. В душе его
беспрестанно росла тревога. Он более других ждал возвращения
Арзу с товарищами. Месяц назад отправились они в Диарбекирский
виллает осмотреть предназначенные для переселенцев земли. А
Маккал еще раньше уехал в Стамбул на переговоры с султаном.
Вернувшись, он уже не застал Арзу. Выходит, что почти два
месяца не виделся со своим побратимом.

Поехать в Стамбул вместе, как было решено на Совете старейшин
в Беное, им не удалось. Обстановка требовала присутствия в
лагере хотя бы одного из них для поддержания порядка.
Отправить в Стамбул одного Арзу? Нельзя. Во-первых, он человек
прямой, резкий, горячий, и кроме родного, другого языка не
знает. Во-вторых, лагерю требовался человек, способный твердой
рукой сдерживать голодных, разоренных и доведенных до отчаяния
людей. Это было под силу только Арзу. Он умел подчинять себе
людей. Арзу и Чора остались в лагере, Маккал же и Али
отправились в Стамбул, тем более, что Маккалу уже довелось
побывать в турецкой столице…

Али уже спал, когда наконец сон сморил и Маккала. Но сон
всегда один и тот же. Сначала ему виделись родные горы, потом
всплывало прошлое: плен, далекий север, пленение Шамиля,
Бойсангур, предсмертная агония Жабраила, кровопролитие у Шали.
Видел и друзей: Солта-Мурада, Залму, Берса, Дада…

Проснулся Маккал от шума и топота. А потом услышал зычный
голос Арзу. Маккал вскочил и, еще не совсем веря своим ушам,
подумал, что это продолжение сна.

— Есть здесь кто живой?

Маккал кинулся к побратиму, потом к Чоре.

— Опять страшный сон видел. Случилось что-нибудь?

— Данча приболел.

Вошел Али. Обнял Чору, с любовью посмотрел на брата.

Тарам и здесь не отстал. Он вынул из кармана бешмета видавшую
виды трубку, набил ее душистым табаком. Потом долго
прикуривал, высекая огонь обломком кинжала из кремня и
рассыпая в темноте снопы искр.

— Как съездили, Арзу? — у Тарама уже иссякло терпение.

— Плохо, Тарам, — ответил Арзу. — Нас обманули.

— А Нурсет-паша1 говорил, что там самые плодородные земли.

1 Искаженное Нусрет-паша.

— Врал Нурсет-паша. Как врали и все остальные.

— Но люди-то там есть? Живет хоть кто-то?

— Люди живут везде. И там тоже. В основном курды, кочевники
племени эшират. Говорят, они разбойники и грабят армян. К
востоку расположен Диарбекир, по словам проводника-армянина
— «турецкая Сибирь». И еще проводник говорил, что в Турции
живут народы разных национальностей и что молятся они самым
разным богам. Так что, Маккал, не одни мы такие храбрые. Не
только мы поднимем оружие против властей, многие народы
мечтают о свободе. И в самой Турции воюют против султана,
особенно христиане, живущие за морем. В Диарбекире имеется
огромная тюрьма с круглыми башнями. В нее бросают всех: и
турок, и христиан. Я еще подумал, а не гонят ли нас специально
поближе к этой тюрьме?

Нет! Невозможно было слушать слова Арзу. Ум отказывался
понимать, сердце отказывалось верить. В Турции еще хуже, чем
в России. Пленных горцев в России отправляли в Сибирь или в
имения помещиков. Пусть в оковах, но там можно было дышать
свежим воздухом и греться на солнце. В крайнем случае не так
уж трудно было и сбежать. Турецкая же тюрьма по рассказам
походила на зиндан Шамиля, если даже не хуже.

— Как ты считаешь, Арзу? — спросил Маккал. — Нам следует
отправляться туда?

— Один я ничего не решаю. Спросим людей.

— Лично мое мнение такое,- заворчал Тарам.- В набахти я всегда
успею. А потому останусь здесь. Земля тут плодородная. Если
нечего будет есть — заберем силой. А то, что Нурсет-паша нас
обманывал, я заранее чувствовал. И непонятно, чего мы ждем
дальше. Кто нам отдаст хорошую землю? Таких дураков на свете
не найдется. Почему нас выгнал русский падишах, ясно. Он —
гяур. Но турецкий! Он же мусульманин. А поступил хуже гяура.
Свинья! — возмущался Тарам.

— Любой царь хорош, когда он мертв. А что слышно из Эрзерума?
— спросил Маккал.

— Там наших собралось около пяти тысяч. И их тоже гонят в
Диарбекир, сказав, что мы туда уже ушли. Более двух тысяч
человек снялись с мест и отправились к Диарбекиру. В Чубакчуре
мы с ними встретились и рассказали всю правду. Они немедленно
повернули назад. Но уже не в Эрзерум, а сюда к нам. Дней через
десять они будут здесь.

— Их нам только и не хватало!

— Они тоже голодают?

— Там еще тяжелее. Нурсет-паша безвыездно сидит в Эрзеруме.
Со всех соседних виллаетов туда стянуты войска.

— Может быть, нам лучше расселяться группами,- нерешительно
произнес Али,- Тогда мы и прокормиться сможем.

— Этого нельзя делать ни в коем случае,- решительно возразил
Маккал и с грустью добавил:- Конечно, всем вместе было бы
лучше. Легче язык свой сохранить, обычаи. Видно было бы и
лицо народа.

Уставшие Арзу и Чора начали дремать сидя. Тарам вычистил
трубку.

— Несчастный народ на земле, — ворчал он.- Начинить бы всю
землю порохом да взорвать! Столько прожить и не увидеть ни
одного радостного дня! Что мы сделали, чтобы над нами так
измывались? Вот ты говорил, Маккал, дескать, нападение на Муш
— позор для нас. Я и сам сперва удерживал народ, а потом пусть
нехотя, но повел. Но теперь! Сам призову и сам поведу на Муш.
Кто станет сопротивляться — отправится на тот свет. Нас не
жалеют, и мы никого жалеть больше не должны.

Возмущение Тарама перерастало в ярость. В темноте глаза его
заблестели, как у озлобленного голодного волка.

— Успокойся, Тарам, успокойся,- обратился к нему Али.- Не мути
словами своими народ. Ему и без тебя тошно. Вы скверно
поступили, напав на Муш. Теперь туркам ничего не стоит собрать
войско и уничтожить нас. У них есть зацепка. А ее им дали вы.

— Кто турок боится, пусть держится за подол жены.

— Не забывайся! Здесь ты не у себя в горах. Здесь совсем
другая ситуация. А с нами женщины и дети. Их ты куда денешь?
От турок пощады ждать нечего.

— Тем лучше для всех нас. Сразу подохнем и не будем мучиться.
На том свете нас даже предки не признают, если предстанем пред
ними такими скелетами. И райские гурии отвернутся от подобных
мужчин. Правильно я говорю, Маккал?

— Все ты говоришь верно. Но пойми и другое. Нельзя сейчас
накликать на себя еще большую беду. Ваше нападение на Муш …
Ну что я теперь скажу Арзу?

— Слова-то ты какие хорошие говоришь: долг, благочестие,
благородство… — Тарам словно рассуждал сам с собой,- Я
всегда поднимался на гору и смотрел оттуда, как турки и армяне
работали на полях, а курды, разбив шатры, пасли овец. Не знаю,
может быть, зерно, что они убирают, и овцы, которых они пасут,
им не принадлежат. Может быть, эти люди, как ты говоришь, и
работают не на себя. Но у них есть все же свой клочок земли,
есть своя кровля над головой, и они могут трудиться. А вот я
двадцать лет мечтал о такой же мирной жизни: о праве пахать,
о праве сеять, о праве убирать зерно. Мечтал, будучи в неволе.
Захотел я убежать из нее. И куда попал? Но все-таки я им
завидую. И скажи ты мне, ну в чем моя вина, за что меня
преследуют столько лет? Маккал, я хочу мирной жизни, а
приходится грабить и убивать. Так вот, пусть Аллах потом и
рассудит, кто в том виноват. Я или он.

— Не пори горячку, Тарам. Потерпи. Да и отдохнуть всем пора.
Эти двое до смерти устали. И нам спать уже хочется.

От громкого голоса Тарама Арзу проснулся. Он подождал, пока
Тарам уйдет, потом спросил:

— А что ты привез из Стамбула?

Маккал вздохнул.

— Говорил с Абдул-Межидом и Али-пашой. Им не до нас. С
русскими у них мир, и затевать с ними ссору они пока не
собираются. Если же такое случится, то мы должны будем ударить
русским в спину. Теперь же нам следует набраться терпения и
ждать.. Короче говоря, все обстоит так, как и предсказывал
Берс. По мнению турок, сильнее их нет никого на свете и только
они одни способны защитить нас от русских. Только все это одни
слова. Реальной пользы от них нет никакой. Порядок в Стамбуле
отсутствует, всюду произвол. Народ доведен до полной нищеты.
Все малые народы уже поднимаются против владычества турок.
Западные христиане, курды и арабы от Багдада до Алеппо.
Восстание вот-вот перекинется на Сирию. А тут мы со своей
просьбой о помощи пожаловали. Турки сами сейчас нуждаются в
ней. Отряды, созданные из переселенных черкесов, брошены на
заморских христиан. По своей жестокости они даже превосходят
своих хозяев. Вот и нас, видимо, турки хотят использовать в
том же качестве.

— Не допустим,- отрезал Арзу.

На время в землянке воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным
похрапыванием Чоры.

— Куда же все-таки решено расселять нас?

— В Диарбекирский виллает.

— Это все равно что обречь нас на смерть… Мусу или Сайдуллу
не встречал?

— Видел их. В Эрзеруме. Муса уже стал пашой. Сайдулла пока
официальной должности не имеет. Оба живут неплохо.

Арзу облокотился о подушку.

— А как жизнь в лагере?

— Нас осталось уже шестнадцать тысяч. Две тысячи человек лежат
на кладбище. Я подсчитал, в среднем в сутки умирает по сто
человек.

— Новых заболеваний нет?

— Болезни все те же — дизентерия, малярия, тиф.

— Сколько зерна осталось?

— Вчера считал. Получилось меньше двадцати мешков кукурузы.
Мы распорядились сделать из нее крупу, чтобы кормить больных
и детей супом. Остальные пусть позаботятся о себе сами.

— Как наши гатиюртовцы?

— У Мачига умерли жена и двое детей. Похоронили мы и Ибрагима.
Последнего в семье.

— Упокой его душу Аллах.

— Аминь.

Арзу надолго замолчал. Думая, что он уснул, начал укладываться
и Маккал. Однако Арзу не спал.

— Мне послышалось, будто Тарам говорил что-то о нападении на
Муш. Это было?

— Было. Воспользовались вашим отсутствием, сбились в группу
и дважды штурмовали Муш. Слава Богу, обошлось без крови.
Высокие каменные стены защитили город. Но дома тех, кто жил
вне его стен, разграбили дочиста.

— Остопиралла! — невольно вырвалось у Арзу.- Как же мы теперь
им в глаза смотреть будем?

— История очень неприятная.

— Кто зачинщики?

— Этого я не знаю. Говорят, какие-то люди мутили народ.
Призывали идти, чтобы добыть еды или погибнуть с оружием в
руках. Когда же дошло до дела, во главе оказались Тарам и
Довта.

— Сволочи! Все испортили, представили нас ворами и
разбойниками. Если мы еще могли надеяться на хорошие земли и
на мирную жизнь, то теперь все пропало. Кому захочется иметь
дело с грабителями?

Арзу долго не мог успокоиться.

— Как настроены люди в целом? — спросил он, немного остыв.

— Большинство намерено вернуться. Кое-кто уже тронулся в
обратный путь.

— А твое мнение?

— Я согласен с ними.

— Да, для нас теперь это единственно возможный выход,- твердо
сказал Арзу.- До весны нам не дотянуть. Вернемся. Уж лучше в
Сибири прожить год, чем один день здесь… Собери завтра
аульских старшин и начальников отрядов. Будем решать все
вместе…

Последние слова Арзу произнес почти засыпая. Но заснуть им не
дал отчаянный мальчишеский крик:

— Арзу! Маккал! Дада умирает…

Болат уткнулся в горячее плечо Арзу и затрясся всем телом.

Данча умирал…