Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА VI

ГЛАВА VI

СТО ВТОРАЯ НОЧЬ

  Сколько джигитов в ущельях скитается,
  И обжигает их солнце нещадное.
  Что же за горе им горькое выпало?
  Что за печаль их сердца источила?

  Чеченская народная песня В центре лагеря расположилась квадратная площадка. Это —
майдан. На нем каждую пятницу все взрослое население лагеря
одновременно становилось на намаз. Здесь же заседал Совет и
вершился суд.

На третий день после возвращения делегации из Диарбекира на
майдане собрались начальники отрядов, члены Совета старейшин,
выборные от аулов и до захода солнца совершили предвечерний
намаз.

Теперь в лагере был установлен строжайший порядок. Арзу, после
того как его единогласно избрали старшим, прежде всего взялся
за дисциплину. Каждый тейп имел своего старшего и
беспрекословно подчинялся ему. Из всей массы людей Арзу
отобрал наиболее здоровых и свел их в военные отряды, которыми
командовали тысячные, пятисотенные и так далее. Это войско
насчитывало пять тысяч человек.

Сегодня на майдане предстояло решить, что делать дальше: идти
ли к Диарбекиру или возвращаться домой. Прежде чем направиться
на майдан, старейшины переговорили со своими родичами и узнали
их мнение. И вот сейчас расположились, кто на деревянных
чурках, кто прямо на голой земле. Сидели тихо, опустив головы.
Арзу еще раз пробежал взглядом по лицам. Вон, в заднем ряду
сидит Мовла. Всегда неунывающий, жизнерадостный Мовла. Но в
последнее время и у него погасли и уже не искрятся веселым
задором светлосерые глаза. Рядом с ним пристроился
беспокойный, не в меру горячий Тарам. Чуть сбоку от них —
суетливый и неугомонный Гарей, мрачный Касум, степенный и
немногословный Довта. И Мачиг не вытерпел, пришел незаметно
и тихо, пристроился в самом последнем ряду. Только нет больше
среди них верного Данчи. Нет и никогда уже не будет.

— Братья! — Арзу резко вскинул руку, требуя внимания.- Какие
вести привезли мы из Диарбекира, вы уже знаете. Земля,
выделенная нам султаном, для жизни непригодна. На ней нет ни
воды, ни лесов. Это совершенно голые, безжизненные сопки. А
что касается обещанных домов, то здесь нас просто обманули.
Никаких домов нет и не будет. Я уверен, если мы окажемся там,
то до весны не доживем. Мы все погибнем.

— Не пойдем туда.

— Но сколько можно оставаться здесь?

— Отберем лучшие земли и на них начнем строиться.

— Кто тебе их отдаст?

— Возьмем силой.

— Тогда зачем они нас позвали к себе? Чтобы погубить?

— Тебя лично пригласил турецкий падишах!

— Будь он проклят до седьмого колена!

— Эй, не все сразу. Давайте говорить по одному.

— Все! — отрезал Тарам.- Желающих нет!

— Верно, Тарам.

— Кто еще?

— То же самое скажет любой из нас,- посыпалось со всех сторон.

Встал Довта из Шали.

— Арзу! Люди! Сколько можно говорить об одном и том же? Там
— плохо, здесь — плохо. Людям это уже понятно. Вернуться домой
— вот чего они хотят. Одни уже отправились обратно, другие
ждали твоего возвращения, Арзу. Теперь, когда ты здесь, пора
трогаться и нам.

Так же думал и Арзу. Но имеет ли он право вести их… на
верную смерть? Ведь многими еще не понята вся двусмысленность,
шаткость их положения.

— На нашем обратном пути встанут турки. Русские, в свою
очередь, не пропустят нас через границу. К Эрзеруму уже
стянуты войска, чтобы заставить наших братьев переселиться в
Диарбекир насильно. Потом войска примутся и за нас.

— Попросим русского падишаха! Пусть он поможет вернуть нас
домой,- с надеждой в голосе проговорил Довта.

— Можно подумать, что этот гяур сидит здесь, в Муше. Он же на
другом конце света.

— Не забывай о комиссаре в Эрзеруме.

— В Стамбуле тоже сидит векил от белого падишаха.

— Вот он и мог бы оттуда сообщить…

— Братья! — прервал выкрики Арзу.- Переговоры больше ни к чему
не приведут. Мы только потеряем зря время. Гарей прав, царь
не сидит в Муше. И пока наше письмо через комиссара в Эрзеруме
и посла в Стамбуле дойдет до Петербурга, пройдет год. Кроме
того, я не уверен, что падишах разрешит нам вернуться. Идея
и смысл нашего переселения весьма глубоки и изощренны.

— Нужно спешить! Тронемся сейчас — возможно, до наступления
зимы и доберемся домой.

— Раздумывать дальше у нас нет времени.

— Что ж,- Арзу подождал, пока все успокоятся,- решение, можно
сказать, принято. Теперь нам необходимо составить план.

Одновременно всей массой возвращаться нам будет трудно. Потому
предлагаю разбиться на небольшие группы и каждой из них
придать по отряду воинов человек в триста. Командиры отрядов
будут отвечать за дисциплину и за жизнь доверенных им людей.
Думаю, в этом со мной все согласятся.

Старейшины дружно закивали головами и снова заговорили все
вместе. Арзу вновь поднял руку. Разговоры смолкли.

— Меня очень огорчило, что в мое отсутствие совершены
нападения на Муш. Братья! И наши предки, и мы сами до
последнего времени славились не только мужеством и храбростью,
но человечностью, милосердием и благородством. Эти качества
передавались из поколения в поколение. Не было у нас рабов,
не было и князей. Мы не кичились заслугами, не плакали в дни
горестей. Терпели голод, не дрожали перед смертью. Покидая
родину, каждый поклялся свято беречь честь своего народа.
Теперь на наше доброе имя легло пятно. Нападения на город,
грабежи обесчестили всех нас. Братья! Вы избрали меня старшим
и доверили мне свои жизни. Потому я сейчас спрашиваю вас, кто
и кому дал право совершать набеги на чужой город? За это
отвечать придется командирам.

Над майданом нависла тишина. Четверо сидевших низко опустили
головы. Только Тарам, вроде, чувствовал себя, как ни в чем не
бывало. Он криво усмехался, глядя на Арзу: какая тут еще может
быть дисциплина, когда люди дохнут как мухи.

— Я отвечу! — проговорил он.- Таково было наше общее мнение.

— Не могло такого быть!

— Могло! Мы не хотели и не хотим умирать голодной смертью.

— Ну и как, грабежи спасли вас?

— Арзу! — вспыхнул Тарам.- Посмотри вон туда. Ты видишь
сидящих там детей? А знаешь ли ты, почему они не заходят в
шалаш? Им страшно! Там лежит покойник… Как детям нашим в
глаза смотреть? Мы оказались в таком положении, когда
приходилось выбирать: или просить подаяние, или грабить, или
умирать от голода. Иного выхода я не видел. Если у тебя
имеются другие соображения, то поделись ими. Обвинять легче
всего. Но когда трупный запах преследует людей, они звереют.
К тому же месть придает силы.

— Но при чем тут турки? — вырвалось у Арзу.

— Турки убивают наших, как только подворачивается удобный
случай. Люди же отчаялись. Они бы и без нас напали на Муш.
Если же ты считаешь, что мы виновны, наказывай нас!

Арзу нечем было возразить Тараму. Но и распускать людей
нельзя. Особенно теперь.

— Причины случившегося понятны, — сказал Арзу. — Но если у нас
не будет твердой дисциплины, мы погубим людей. Я требую
прекратить грабежи и навести в лагере жесткий порядок. Впереди
лежит труднейший путь. Турки нас не выпустят, русские закроют
границу. Не исключено, что прорываться придется с боями.
Тарама и Довту я отстраняю от руководства. Вместо них
командовать отрядами будут Маккал и Чора. Поскольку дисциплина
должна быть железной, за каждый проступок буду наказывать
лично сам. Такое право вы мне дали. На снисхождение, заранее
предупреждаю, не надейтесь. Чтобы навести в лагере порядок,
мне потребуется помощь. Маккал, выделишь мне сто человек…

Раздался топот коня. Арзу обернулся. Яростно нахлестывая коня,
к ним мчался всадник.

— С добрыми ли вестями? — не выдержал кто-то.

Всадник на всем скаку соскочил с седла и подбежал к Арзу.

— Что случилось, Гара? — нетерпеливо выкрикнул Арзу.

— Эмин-паша прибыл в Муш и завтра будет здесь.

— Дальше?

— С ним Сайдулла и Шамхал-бек, племянник Алихана.

— Какова численность их отряда?

— Три тысячи всадников.

— С какой целью прибыли?

— Гнать нас за Диарбекир.

— Что еще?

— Переселенцы из Эрзерума движутся сюда. Они на расстоянии
одного дня перехода.

— Где расположилось турецкое войско?

— В городе. На частных квартирах.

— Орудия имеются?

— Да. Шесть.

— Что за орудия?

— Четыре пушки и две мортиры.

— Молодец, Гара! Спасибо. Дозоры увеличить. Будьте бдительны.
Пароль: «Горы зовут». Продолжайте наблюдение.

Дозорный резко повернулся и, придержав рукой шашку, вновь
вскочил на коня и помчался в сторону Муша. Люди молчали.
Ждали, что скажет Арзу. Арзу встал перед товарищами.

— Вы все поняли, что завтра решится наша судьба! — громко
сказал он.- Если мы не пойдем добровольно, то нас попытаются
силой погнать на запад. И там, и здесь нас ждет неминуемая
смерть. Так как нам быть, если нас силой заставят покинуть эти
места?

— Арзу, в этот Диарбекир понесут только мой труп,- быстро
выкрикнул Мовла.- Живым Мовла туда не пойдет!

— Оставим шутки.

— Я и не шучу, Арзу. Кто хочет, тот пусть идет. Но некоторые
из нас, я уверен, окажут сопротивление. Или пойдут в абреки.

— Что скажут остальные?

В круг вошел Довта.

— Можно мне? Привязалось к нам горе, и не вырваться нам из его
пасти. Если вдобавок попадем под пяту турок, то никогда нам
из-под нее не выбраться. Не только нам, но и детям, и нашим
потомкам. Рождаются только раз, и умирают — столько же. Здесь
мы долго не протянем. На запад живыми отсюда лучше не уходить.
А коль так, то и будем биться на смерть.

— Есть еще кому что сказать?

— Сперва попробуем решить вопрос мирно. А уж коль не удастся,
будем драться до конца.

— Кто видит другой выход?

— Нет другого выхода.

— Нас думы уже с ума сводят, так что думать больше не о чем.
Объявляй свою волю, Арзу.

Арзу помолчал, вглядываясь в лица сидящих.

— Хорошо, друзья. Постараемся до последней возможности решить
все мирным путем. Если же турки не захотят нас даже слушать,
нам придется оказать сопротивление.

— Другого выхода нет.

— Тогда посоветуемся, что нам и как делать. Вот мой примерный
план. От моста дорога идет между двух хребтов. Обе стороны
дороги покрыты густыми лесами. Если вали прибудет сюда со
своим войском, то в лагере станет тесно. К тому же лагерь —
крайне неудачное место для боя. Женщины, дети и больные
попадают под удар. А потому думаю, что лучше нам встретить и
принять вали с его войском на поляне за кладбищем. Гайрак,
сколько у нас всего лошадей? — обратился Арзу к Гайраку,
остававшемуся на время его отсутствия старшим в лагере.

— Вместе с истощенными две с половиной тысячи.

— А сколько пригодных к бою?

— Две тысячи.

— Воины и оружие в каком состоянии?

— Правду сказать, бойцы уже не те, какими они были перед твоим
отъездом. Многие умерли, появились больные. Ну, а если мы
вооружим и молодежь, то наберутся и все пять тысяч
боеспособных. Пороха и свинца хватит примерно на неделю.

Арзу задумался.

— Слушайте приказ! На поляне, где мы примем вали, построить
в боевом порядке полторы тысячи всадников. Тремя отрядами по
пятьсот человек в каждом. Лучших всадников на лучших конях
поставить в первые ряды. Командовать этими отрядами будет
Чора. Вдоль леса, под горой, поставить пятьсот пеших воинов
под командой Мовлы. Ты же, Довта, возьмешь самых лучших триста
всадников и самых лучших коней, займешь с ними позицию в
овраге, по эту сторону кладбища. Ты, Гайрак, с пятьюстами
всадниками встанешь в балке у моста. Тарам со своими сотнями
спрячется в лесах вдоль всей дороги от моста к лагерю. Касум
с остальными людьми останется в лагере. Ты, Касум, мобилизуешь
всех здоровых женщин и детей и наведешь в лагере полный
порядок. Все оружие, вплоть до кухонных ножей, осмотри,
подготовь и раздай женщинам, детям и старикам. Далее. Пусть
каждый командир выделит по два бойца для поддержания
постоянной связи со мной. Если турки сделают хоть один выстрел
— открывайте огонь. В первую очередь постарайтесь захватить
орудия и немедленно повернуть их против турок. Ни одного
солдата не выпускать живым в Муш. На рассвете сам лично
проверю готовность каждого. Переговоры с вали я поручаю
Маккалу. Смотрите, не растеряйтесь. Лучшее спасение — это
забыть о спасении. Ну, за дело, братья!..

  * * *

Соип осторожно пробирался узкими улочками турецкого села.
Дорогу он присмотрел заранее — еще днем наведался сюда. Дойдя
до огромного сада, он притаился в ожидании удобного момента.
Людей в этот час на улице было много. Соип поминутно слышал
шаги. Кто ехал на осле, кто шел пешком. Проходили мужчины в
красных фесках и широких шароварах, женщины, закутанные до
глаз темной чадрой.

Порой шаги прохожих стихали, и Соип уже готов был к прыжку
через ограду, но опять кто-то появлялся на улице, и ему снова
приходилось ждать. Да и в доме хозяина все не гас свет.
Видимо, богатый человек жил здесь: и виноградник у него
огромный, и дом такой красивый, что другого такого в селе не
найти.

Кто-то прошел совсем рядом. Соип слышал его тяжелое дыхание
и еще сильнее прижался к ограде. Беспокоили мальчика и собаки
в соседнем дворе. Они, по-видимому, учуяли постороннего и
злобно рычали.

Выглянула луна, вокруг стало совсем светло. Соип расстроился.
Сейчас он глядел на луну с ненавистью. А в Шали любил
отыскивать на ней пастуха с посохом…

Виноград… Ему представилось белое, как диск этой луны, лицо
матери. Некогда румяное и полное, оно теперь стало таким, что
Соип с трудом узнавал его. А умирающая мать бредила
виноградом…

Соип ходил в село, просил. Но его отовсюду гнали. Никто не дал
ни единой грозди. Что же ему теперь оставалось? Только
украсть. Не доведи, Аллах, чтобы мать умерла, так и не поев
винограда. Соип всю жизнь стал бы мучиться. «Лучше бы днем не
ходил и не унижался»,- подумал он. Даже вспоминать теперь было
неприятно, как ходил он по дворам, объяснял, рассказывал,
просил, словно нищий.

Соип вновь прислушался. Собаки перестали лаять, да и шагов на
улице больше не было слышно. Значит, пора! Мальчик поднялся,
проверил, на месте ли отцовский кинжал, и мигом вскарабкался
на ограду. Огляделся еще раз, нет ли кого, кошкой спрыгнул
вниз и опять прислушался. Выждал, пока глаза привыкнут к
темноте, вытащил кинжал из ножен и, крепко сжимая его в правой
руке, бесшумно пошел вперед…

Неяз-бей был первым богачом в своем селе. Кроме красивого дома
и виноградника, имел еще лавку и кофейню. На всех посматривал
свысока: Неяз-бей мало с кем считался. Да и кто на селе мог
потягаться с ним?

Прежде чем отойти ко сну, Неяз-бей решил осмотреть
виноградник, проверить, на месте ли сторож. Только за
последний месяц у Неяз-бея увели корову и отличного скакуна.
Старый хрыч Узун-боба клялся всеми святыми, что он в ту ночь
глаз не сомкнул. Врал, конечно. Вот и сейчас наверняка спит
без задних ног, старый ишак. А за чеченцами нужен глаз да
глаз. Они, как всем известно, весьма ловкие воры. Где уж с
ними дряхлому Узун-бобе справиться. Голодные, они злее волков.
На беду Неяз-бея в горах объявилась и шайка разбойников,
состоящая из турок, армян и курдов. Говорят, теперь у них
новый атаман, какой-то однорукий чеченец. Всех богачей
тиранит. Тут Узун-бобе и подавно не справиться. Пока с одного
конца сада до другого добежит, все добро растащат. Поэтому
теперь Неяз-бей и второго сторожа нанял, поставил его у лавки
и ружье ему дал.

Действительно, Юсуп-боба с ружьем под мышкой важно расхаживал
вокруг лавки, и Неяз-бей остался доволен. За него можно было
не волноваться. А вот Узун-бобу нужно проверять да проверять.
Вернувшись во двор, Неяз-бей отвязал овчарку, пустил ее в сад,
и сам поплелся вслед за ней.

Подбежав к винограднику, овчарка остановилась и навострила
уши. Неяз-бей тоже почувствовал какую-то опасность.

Собака бросилась к кустам. Он же, вырвав кол, поддерживавший
виноградные лозы, побежал за собакой. Уже издали он увидел
чью-то тень, метнувшуюся к ограде…

  * * *

…Соип бежал к забору. Третью гроздь он сорвать так и не
успел, но две лежали у него за пазухой. На бегу Соип ударился
головой о подпорку и упал. Поднялся и, превозмогая боль,
добежал до самой ограды и уже было вскочил на нее, как
разъяренная собака схватила его за ногу и рванула на себя.
Соип упал. Стоявшая над ним овчарка, разинув пасть и злобно
рыча, пыталась вцепиться мальчику в горло. Тогда Соип ловко
выхватил кинжал и вонзил лезвие меж лопаток озверевшего пса.
Собака жалобно заскулила и медленно повалилась на землю.

Мальчик снова бросился к ограде и полез на нее. Но он не
помнил того места, где перелезал в первый раз и теперь только
ранил руки об острые колючки, разложенные по верху широкой
каменной ограды. Кроме того, боль в ноге от укуса не позволяла
ему действовать быстро. Он вновь сполз обратно в сад и
осмотрелся.

Лазейка, которую он расчистил от колючек, пробираясь в сад,
находилась левее. Он бросился туда. Но в этот миг чьи-то
цепкие руки схватили его за воротник. Соип понял, что схватил
его сам хозяин и он не пощадит: или убьет сразу или будет бить
до смерти. И Соип решился держаться до конца. Он вырвался из
сильных рук, прижался спиной к ограде, как разъяренный
тигренок, и замер, обнажив кинжал.

Неяз-бей поднял кол, но Соип мгновенно пригнулся. Сильный удар
чуть не выбил кинжал его руки. Руку пронзила острая боль. И
тогда Соип бросился на своего врага. Неяз-бей отскочил, и Соип
уже предвкушал свободу, как вдруг что-то тяжелое обрушилось
ему на голову, и он, словно подкошенный, рухнул на землю.

— Что здесь случилось, бей-эфенди? — испуганно вскричал
подоспевший на шум Узун-боба.

— Это я у тебя должен спрашивать, бездельник! — вне себя от
ярости орал Неяз-бей, указывая пальцем на труп собаки.- Вот,
любуйся! Из-за твоей лени, из-за трусливой душонки погибла
такая собака! Я ее щенком купил за две лиры!

— А кто же убил ее, бей-эфенди?

— Да вот тот чеченский оборванец,- Неяз-бей кивнул головой на
распростертое тело Соипа.

Только теперь Узун-боба увидел окровавленного мальчика. Он
встал на колени и осторожно приподнял его голову. Череп был
пробит, из огромной раны широкой струей стекала кровь. Старик
перевернул мальчика на спину, расстегнул на нем черкеску и
приник ухом к груди. Сердце не билось!

Подняв смятую гроздь винограда, он горестно вскинул голову и
тихо сказал:

— Бей-эфенди, ты убил ребенка.

Глаза старика наполнились слезами. Таким же худым и бледным
от постоянного недоедания был и его внук, которого теперь тоже
нет. Его забрали в аскеры, и он погиб в последней войне с
русскими. Разве Узун-боба знал русских? Почему его внук должен
был с ними воевать? Какое ему было дело до них?

— Бедняга, зачем ты забрался в это логово зверя? Хозяин
здесь ведь хуже зверя. Разве ты не знал? Пришел бы ко мне и
сказал: «Узун-боба, узюм берин1». И старый Узун-боба не
отказал бы. О, Аллах, пусть отсохнет рука у того, кто
совершил столь черное дело!

1 Узюм берин — дайте виноград (турецк.).

— Ты что бормочешь? — рявкнул Неяз-бей.

Старик промолчал.

— Да сгорит он в аду! — кричал Неяз-бей.- О, как было бы
хорошо, если бы все чеченцы лежали мертвыми! Иди быстро за
Юсуфом.

Старый Узун-боба, проклиная в душе хозяина, сгорбившись, исчез
в потемках.

Неяз-бей был настолько же труслив, насколько и жаден. Он
мгновенно сообразил, что, если чеченцы узнают, кто убил их
мальчишку, пощады от них не жди! Мстили чеченцы жестоко, и об
этом Неяз-бей знал. Поэтому, принимая сейчас решение, он не
обращал никакого внимания на двух стариков, пришедших и молча
стоявших поодаль.

— Слушайте меня,- наконец обратился он к ним.- Вынесите его
за село, найдите обрыв, под которым есть густой кустарник, и
сбросьте его туда. А утром похороните мою собаку. Как я любил
ее! — Он присел на корточки и провел рукой по мягкой шерсти.-
Только что говорить не умела, а сама понимала все.

Старики продолжали стоять молча.

— Ну, чего стоите? — рявкнул на них Неяз-бей.

Узун-боба, собрав всю свою смелость, сказал с упреком:

— Разве можно так, бей-эфенди? Ведь он такой же мусульманин,
как и мы…

— А ты бы чего хотел? — Неяз-бей подступил к нему — Чтоб
завтра я собрал все село и пригласил чеченцев хоронить этого
идиота по всем правилам?

— Неужели он хуже твоей собаки?.. Хоть ночью, тайком похороним
его, как положено мусульманину…

— Молчи! — замахнулся бей на Юсуф-бобу, заступившегося за
товарища. Потом, одумавшись, сбавил тон:- Ослы вы безмозглые,
разве вы не знаете чеченцев? Пронюхай они о случившемся, не
только нас троих укокошат, но и наши семьи перережут. Мне-то,
собственно, и бояться нечего. У меня в хозяйстве два сторожа.
Они ночью стерегут мое добро, я же ночью сплю. Вам и отвечать
за то, что случилось. Вся вина лежит на вас. Станете
оправдываться? А кто поверит вам, оборванцы? Старые ишаки!
Хотите, забирайте этого выродка к себе домой, хотите, сбросьте
под обрыв. Я ничего не видел, я ничего не знаю, я спал.

Неяз-бей ушел.

— Не знаю, Узун-боба. Никак не могу еще сообразить. А ты-то
как думаешь?

— Что бы ни орала эта свинья, мальчика надо похоронить по всем
нашим правилам.

— Успеть бы. Ночь сейчас коротка. Пока мы с тобою найдем
лопаты, кирку, носилки, пока мы его вынесем за село,
рассветет. И яму надо копать,- бормотал Юсуф-боба.- Ладно.
Может, успеем до утра. Я сейчас принесу лопаты и кирку, а ты
иди за лестницей. У вас, кажется, в саду есть. Сойдет за
носилки.

Юсуф-боба подошел к Соипу, склонился над ним.

— Бедные дети, вас-то за что наказывают,- погладил он холодную
щеку мальчика.- Да покарает Аллах того, кто поднял на тебя
руку, всех, кто угнетает бедняков.

  * * *

Недалеко от лагеря переселенцев, на противоположном берегу
реки Муш, раскинулось еще одно турецкое село. В тот час, когда
погиб Соип, там, в одном из домов, который по красоте своей,
пожалуй, не уступал дому Неяз-бея, ярко светились два окна…
По убранству комнат нетрудно было догадаться, что хозяин дома
— горец: по стенкам развешано оружие, у стены на деревянных
нарах сложены постельные принадлежности. В углу, возле двери
— скамейка из длинной, широкой доски для кудалов1, рядом стоит
круглый медный столик на трех коротких ножках.

На нарах, по-восточному скрестив ноги, сидел старик с пышной
седой бородой и жадно ел чепалгаш. Тучное, рыхлое его тело,
казалось, раздувалось еще больше по мере того, как в черном
провале его рта один за другим исчезали мягкие куски
чепалгаша. Только тогда, когда на дне тарелки осталось лишь
несколько маленьких кусочков, он наконец выпрямился и, вытерев
жирные руки о шаровары, с трудом произнес:

— Алхамдуллила, алхамдуллила2…- После чего обратил свой взор
на молодую женщину, сидевшую на полу у порога. — На, Эсет,
поешь,- сказал старик, отодвигая от себя тарелку. Женщина
встала, взяла тарелку и, повернувшись к старику спиной, съела
пару кусков. Затем накрыла тарелку миской и поставила ее в
нишу стены около печки.

1 Кудал — медный кувшин с узким горлышком.
2 Алхамдуллила — слава Аллаху (арабск.).

— Ты совсем не ешь,- ласково упрекнул старик.

— Я сыта…

— Ты не стесняйся,- все так же нежно продолжал он. — Благодаря
Аллаху мы ни в чем нужды не терпим, нам надолго всего хватит.
Что понравится — одень, что захочется — скушай.

Молодую женщину неприятно удивляла перемена, происшедшая с
деверем. В последнее время он стал что-то уж слишком
предупредителен и необычно вежлив. И перед ней не то —
смущался, не то робел. Странно. Ведь она знала и помнила
его совсем другим: злым, грубым, вечно чем-то недовольным.
Ему просто невозможно было чем-либо угодить. Потому раньше
один даже взгляд деверя приводил ее в трепет. Что бы она ни
сделала, он ни разу не похвалил ее. Что же с ним случилось
теперь? Может, сердце смягчилось после того, как он похоронил
жену и брата, а сына своего, Хабиба, отправил в армию?
Иначе, в чем же причина его доброты и мягкости?

Шахби, а это был он, недолго прожил в лагере переселенцев. Он
удачно купил у богатого турка дом, обставил его, как подобает
состоятельному человеку, после чего приступил к осуществлению
своей самой заветной мечты — устроить Хабиба на службу в
турецкую армию. Он свел знакомство с Кундуховым, а через него
Хабиба определили на службу в чине младшего офицера. Сам же
Шахби с помощью все того же Кундухова стал кадием села.

Словом, как и предвидел старик, деньги и в Турции не теряли
своей магической силы. И Аллах не забывал о рабе своем Шахби.
Но уж больно часто отвлекался Всевышний от своих главных дел
и забот во имя этого благочестивого мусульманина. Его самого
Аллах сделал кадием, а его сына — офицером. Как тут не
возблагодарить всемогущество, для чего Шахби, разумеется, лез
из кожи. Правоверным приходилось лишь удивляться, наблюдая,
как благочестиво исполняет он все Божьи предначертания. В этом
Шахби был силен. Как говорится, умел пустить пыль в глаза.

Но Шахби был уже стар. Все его надежды — на сына. Хабиб молод,
здоров и, что самое важное, храбр. Кто знает, может, через
несколько лет он станет и пашой. Иншалла, тогда он поведет
свое войско в Чечню, освободит ее от гяуров и сделается
имамом. Дальше этого воображение Шахби пока не шло.

Правда, лично для него не все складывалось благополучно. Он
похоронил свою дородную, пышную Бежу, затем брата Гати. Но
Шахби не особенно убивался. Он прочитал Коран в честь
усопших, но не пожертвовал на них ни одной копейки. Мирские
дела казались ему важнее.

После пятого намаза Шахби поудобнее развалился на нарах,
подложил подушку и попросил Эсет подать ему четки.

— Сядь поближе, Эсет,- обратился он к молодой женщине,
принимая из рук ее четки.- У меня есть к тебе дело.

Шахби быстро перебрал четки, прошептал молитвы. Все это время
взгляд его из-под тяжелых бровей был обращен на сноху.
Отложив, наконец, четки, он придвинулся к Эсет и взял ее
ладони в свои.

— Потрескались, посинели руки твои,- зашептал мулла.-
Огрубели. Разве черная работа им под силу? Вон как
потрескались… И волосы спутались…

«Еще бы,- подумала Эсет.- Гнуть на тебя спину с утра до
вечера… А волосы… Ради кого мне теперь наряжаться…»

— Трудно тебе, знаю,- продолжал мулла.- Все хозяйство на твоих
плечах. Но я решил положить этому конец. Наймем служанок.
Заплатим, сколько попросят. Они будут делать все, ты же только
пищу станешь готовить. Ты очень красива, Эсет, тебе надо
беречь красоту…

От таких слов деверя Эсет совсем растерялась. Внимание старика
тронуло ее до слез. С того дня, как она покинула дом и
рассталась с матерью, ей не довелось больше видеть ласки.
Гати, хотя и был добр и заботлив с ней, но нежности от него
она так и не видела. Эсет высвободила руки и концом платка
прикрыла заплаканные глаза.

— Не плачь, дорогая,- еще проникновеннее заговорил Шахби,
сделав безуспешную попытку оторвать ее руки от лица.- Я больше
не допущу, чтобы из твоих глаз упала хоть одна слезинка. И я
это сделаю, если ты… согласна,- Шахби, казалось, сам
испугался своих слов и тревожно глянул на сноху.

Но Эсет их и не слышала. Она опять вспомнила Гати-Юрт и
расставание с матерью. Братья и сестры умоляли ее остаться,
худыми ручонками обнимали ее ноги… Но что она могла
изменить: Гати уезжал. Нет, не видать ей больше родного аула,
Гати-Юрта… Разлука с родиной и свела преждевременно мужа в
могилу. Пусть он был калека, но все-таки — муж. И человек был
хороший. Теперь же она совсем одна осталась… А Арзу? Сердце
ее сладко замерло. Она все еще любила и где-то в глубине
сердца не теряла надежды. Теперь же им ничего не мешает. Они
оба свободны…

Молчание снохи Шахби понял по-своему. Предположив, что его
расчеты оправдываются, старик решил немедленно продолжить
начатый разговор. Если бы мулла умел читать чужие мысли! О,
он, несомненно, воздержался бы от этого! Но Шахби хотя и был
муллой, в конечном счете оставался простым смертным. Потому
и продолжил так:

— Вот, Эсет, опустели наши гнезда. Злой рок и беспощадные
ветры времени разорили их. Жена оставила меня, найдя вечный
покой. Единственный сын мой, услада старости, навещает меня
редко. Но я на него не в обиде, у него свой путь. Отделим его,
женим на знатной турчанке. Иначе ему не пробиться наверх.
Словом, он свою жизнь устроит. А вот наши с тобой гнезда
разорены… Ты не смотри, Эсет, что я уже стар.

Под старость мужчине особенно необходима подруга. Мне трудно
без жены. Ты и сама видишь. Все мне Аллах дал: и дом, и сад,
и деньги. Но к чему мне теперь все это? Никакой радости… В
лагере подходящей жены мне не найти, хотя любая девушка оттуда
с радостью согласится прийти в такой богатый дом. Но как я
могу жить с человеком, не зная, какого он роду-племени? Не
знаю, Эсет… Не было еще на земле случая, чтобы мертвые
возвратились… Я похоронил жену, ты — мужа. Вторично выйти
замуж гораздо труднее, чем жениться. И потом наших людей скоро
переселят в другое место, да и мрут они сейчас как мухи. Если
ты уйдешь к ним, тоже погибнешь от голода.

Эсет никак не могла взять в толк, к чему же клонит старик.

— Так вот, я думаю, лучший выход для нас с тобой — это
соединить наши судьбы. Шариат не только не запрещает, а
наоборот, даже поощряет женитьбу на вдове брата. И если ты
согласна…

— Что ты сказал, кант? — прошептала пораженная Эсет.

— Если ты согласна, говорю, стать моей женою… то мы…
будем… счастливы.

Эсет отскочила от него, как от змеи, и замерла посреди
комнаты. Мелькнула мысль, а уж не рехнулся ли деверь? Нет,
вроде бы он в своем уме. Она пристально посмотрела на его
рыхлое тело, на дряблые отвислые щеки и бесцветные слюнявые
губы, искривленные ехидной усмешкой… Посмотрела и брезгливо
поморщилась: таким омерзительным он ей показался.

— Ты… шутишь?

— Нет, Эсет.

— Мой муж… был твоим братом…

— Мы живые, нам и нужно жить…

Так вот почему он прикидывался ягненком! Вот почему так
заигрывал, обхаживал да всякие ласковые слова говорил ей…

— А когда люди узнают об этом?

— Никто и не узнает. Мы же тихо, тайно…

— Но я-то буду знать! Куда же ты мою совесть спрячешь? Нет,
не бывать такому, Шахби! — вскричала Эсет, впервые называя
деверя по имени.

— Я не тороплю. Ты сперва подумай хорошенько.

— Подумаю, но все равно ничего не изменится! — твердо
произнесла Эсет.

— Тогда убирайся с моего двора! — закричал, брызгая слюной,
Шахби.- Чтобы ноги твоей, духа твоего здесь больше не было!
Слышишь? Подыхай там! — И Шахби ткнул пальцем в ту сторону,
где, по его мнению, находился лагерь.- Ты очень скоро на
коленях приползешь обратно…

— Не надейся! Скорее брошусь в огонь…