Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА IX

ГЛАВА IX

  ИМПЕРАТОРСКИЙ КОМИССАР

  Чего только мы не умеем? —
  Считаем звезды, гречку сеем,
  Браним французов. Продаем
  Или за карточным столом
  Проигрываем крепостных —
  Людей крещеных… но простых,
  Мы не плантаторы! Не станем
  Мы краденое покупать,
  Мы поступаем по закону…

  Т. Г. Шевченко Итак, вопрос о переселении чеченцев был решен окончательно,
и кавказское начальство направило своего наблюдателя в
Эрзерум. Шел уже пятый месяц, как штабс-капитан Генерального
штаба Александр Семенович Зеленый приступил к исполнению своих
обязанностей.

Годы службы на Кавказе оказались, пожалуй, самыми трудными в
жизни штабс-капитана. Развлечения, если они и случались,
вызывали в его душе, скорее, горькую досаду, нежели радость
и удовольствие. С грустью и недоумением вспоминал он то время,
когда его одолевала романтика Кавказа, его экзотика. Обычаи
и законы гор и поныне тревожили фантазию северян. К тому же,
никому не известный захудалый дворянин из захолустья мог
сделать здесь неплохую карьеру и даже стать в этих горах
большим начальником. На Кавказе такие ловцы удачи довольно
легко взбирались по административной лестнице. Тем более, что
ни исключительных достоинств, ни особого ума для этого не
требовалось.

Требовалось быть жестоким, коварным, не давать пощады никому
из местных жителей, но одновременно уметь угождать и тонко
льстить начальству.

Не обладая даже этими, столь простыми качествами, Александр
Семенович, естественно, не мог рассчитывать на особенно
высокий чин, а потому, дослужившись до штабс-капитана, как бы
достиг своего потолка. Несмотря на это, он продолжал
оставаться образцовым офицером. Даже Великий князь Михаил не
раз выказывал ему свое расположение, и остальное кавказское
начальство ничего не имело против Александра Семеновича. Он
аккуратно, не задумываясь, исполнял все приказы сверху.
Александр Семенович считал себя человеком незаметным и
бессильным что-либо изменить. Хотя некоторые его родственники
и занимали высокие посты в правительстве, сам он по воле
судьбы и характера всегда ютился на задворках. Александр
Семенович сам изъявил желание служить в «жалкой Сибири»,
будучи в душе якобинцем, он, тем не менее, вынужден был
выполнять приказы. А потому штабс-капитан Зеленый постоянно
чувствовал себя охотничьей собакой, которую безжалостный и
хитрый хозяин пустил по следу нужного ему зверя. И зверя
весьма опасного.

«Что поделаешь,- с горечью думал Александр Семенович. — Раз
надо, то мы и пострадать готовы ради России. Пусть себе
высокопоставленные сановники набивают ненасытную утробу
царскими подарками. Преподнес вон царь своему
генерал-адъютанту князю Святополк-Мирскому подарок в две
тысячи триста шестьдесят семь десятин лучшей земли Кутаисской
губернии. За какие такие воинские подвиги? Во многих уголках
Азии и Европы проливают кровь русские солдаты, но ведут их не
святополк-мирские, а такие же простые офицеры, как и я…
Значит, так устроен мир. Так предписано свыше».

Занятый подобными мыслями Александр Семенович отодвинул от
себя бумагу, бросил на стол карандаш и подошел к окну. Небо
заволокло тучами, холодный туман стлался по земле. Неуютно и
мрачно. И оттого стало еще тоскливее и горше на душе.

С первого же дня пребывания чеченцев в Турции у него возникли
разногласия с местными и центральными властями. Через русских
консулов, находящихся в Трапезунде и Эрзеруме, Зеленый узнал,
что в нарушение договора между двумя правительствами турки
решили поселить чеченцев в Ванском пашалыке1. Удивленный и
обеспокоенный полученными сведениями Александр Семенович
немедленно заявил генералу Нусрет-паше о допускаемых
нарушениях договора. Но тот никак не отреагировал на демарш
штабс-капитана.

1 Пашалык — владение паши (турецк.).

— Господин комиссар, вы что, принимаете меня за дурака? Разве
бы я взялся своей волей решать столь серьезные вопросы? В
инструкции же, данной мне моим правительством,
местопребыванием чеченцев указаны Битлис, Муш, Гинджа, Карпут,
Эрзиган и этот самый Ван,- сказал он весьма спокойно.

— Но я тоже имею инструкцию моего правительства,- Зеленого
сильно задел тон турецкого генерала.- И в письме посланника
Российской империи генерала Игнатьева Главному штабу
Кавказской армии весьма определенно сказано, что по соглашению
с вашим правительством чеченцы никак не должны быть водворены
в местах к востоку от Диарбекира и Эрзинджака. Поэтому я
решительно протестую.

— Сожалею, что мои действия для вас столь неприятны, но ничем
не могу помочь,- Нусрет-паша артистически развел руками.- Я
тоже вынужден скрупулезно и точно выполнять данные мне
инструкции, где Ван и Муш указаны как места поселения чеченцев
в ряду других аналогичных мест. Потому я уже сделал
распоряжение об отводе там земель, на которые направляется
более полутора тысяч чеченских семейств. В Ванском пашалыке
мы построили им хорошие дома. Других горцев поселят в сторону
Карпута, а в Диарбекире их располагать никак нельзя. Однако
чтобы не нарушить наши с вами добрые отношения, я сделаю
запрос из Эрзерума в Константинополь по разъяснению всех этих
мелких недоразумений.

Александр Семенович приободрился: сказанное генералом походило
на уступку.

— Кроме того,- бросился штабс-капитан в новую атаку,- я должен
предупредить, что до сих пор ни одна партия переселенцев так
и не перешла за Эрзерум. Направьте новые партии в Карпут, а
не к Мушу и Вану. Я это говорю, дабы избежать недоразумений
в дальнейшем.

— Хорошо, хорошо, господин комиссар. Пока я не получу из
Стамбула новых инструкций, я не направлю ни одной партии к
Мушу или Вану.

На второй день после этого разговора Зеленый вручил
Нусрет-паше письменный протест. Быстрый ответ, полученный от
генерала, его немало удивил. Нусрет-паша писал, что все без
исключения чеченцы будут поселены в Ване и Муше.

О направлении первых партий к Карпуту и о получении новых
инструкций от Порты даже не упоминалось. Зато в письме было
прямо сказано, что размещение чеченцев за Диарбекиром или
Эрзинганом приведет к их гибели.

Вот тут-то Зеленый разгадал скрытую хитрость плана Кундухова:
поселить чеченцев сплошной полосой от Назчи через Муш и Битлис
до южного берега озера Ван.

Вскоре после этого в Эрзерум пожаловал и сам Кундухов.
Александр Семенович имел с ним длительную беседу по поводу
поданного протеста и изложенных в нем фактов. Но Кундухов
стоял на своем.

— Я не уверен, дорогой Александр Семенович, что коль Россия
так покровительствует чеченцам, что даже разрешила им это
переселение, то вряд ли она согласится на их гибель здесь,-
вкрадчиво говорил он Зеленому — Нельзя же гнать людей на
верную смерть. Диарбекир — это же самое страшное место.
Безводная, каменистая пустыня с нездоровым климатом. Нет,
господин капитан, я решительно не могу согласиться на
расселение чеченцев в столь гибельном регионе. Не могу я
принять на себя грех, посылая на верную смерть несколько тысяч
человек. Нет, я поведу их в Ванский пашалык мимо Муша и Назчи.
Если же начальство не согласится на поселение горцев у Муша
и Битлиса, то я вынужден буду написать в Чечню и, чтобы больше
не вводить горцев в заблуждение, прямо сказать, что русские
их обманывают.

Поверьте, я считаю это своим священным долгом перед чеченским
народом и перед своей совестью.

Столь категоричное заявление Кундухова смутило Александра
Семеновича.

— Я предвижу немалые затруднения в деле расселения чеченцев
в Ванском пашалыке, особенно около Вана, — попытался возразить
он.- И до получения мною новых инструкций я убедительно прошу
вас оказать содействие Нусрет-паше по направлению первых
партий в Карпут.

Но Кундухов об этом и слышать не хотел.

— Простите меня, капитан, этого я не могу сделать,- твердо
ответил он и покачал головой.- Чеченцы уже достаточно
наслышаны от местных жителей о гибельном климате Диарбекира.
Поэтому содействовать их движению в Карпут я никогда не
решусь. Более того, я даже уверен в том, что кавказское
начальство не станет возражать против поселения чеченцев у
Муша и Вана. Скорее даже — одобрит. Иначе сорвалось бы
дальнейшее переселение чеченцев в будущем году, что для России
вовсе нежелательно. Напишите в Тифлис о здешней обстановке.
А пока вы получите оттуда ответ, я задержу чеченцев на
некоторое время в этих местах.

— Не думаю, что Тифлис ответит положительно,- вяло
сопротивлялся Александр Семенович.- О моих переговорах с
Нусрет-пашой я уже туда сообщил. И даже не получив еще новых
инструкций, могу с уверенностью сказать, что в настоящее время
весь Ванский пашалык, Муш и Битлис исключаются Тифлисом из
мест поселения. Лучше отпустите чеченцев в Диарбекир. Учтите,
если мы своевременно не устроим каждую новоприбывшую партию,
если все эти пять тысяч семейств соберутся в одном месте, то
последствия будут непредсказуемы. Ведь их надо кормить, им
потребуется кров. А откуда все это взять? Кто будет заботиться
о них?

Кундухов молчал и, казалось, вовсе не разделял опасений
капитана.

— Что ж, если в Муше и Битлисе окажется достаточно места, то
я постараюсь не посылать их в Ван,- ответил он после долгого
раздумья.- В Карпут же можно поселить ограниченное число
людей.

С тем они и расстались. Теперь Зеленый окончательно убедился
в том, что категорический отказ чеченцев отправиться в
Диарбекир — дело рук Кундухова. Нет, не из любви к чеченцам
стремился он поселить их в одном месте, вблизи российских
границ, а для каких-то своих личных целей. Но для каких
именно?

С тех пор прошло два месяца. Вопрос об устройстве чеченцев так
и остался открытым. И случилось именно то, чего больше всего
опасался Александр Семенович. Из двадцати восьми партий
чеченцев, прибывших из России, восемь остановились в Эрзеруме,
а двадцать — около Муша. И турки пускались на самые
неожиданные уловки, чтобы чеченцы оставались именно там.
Теперь уже и самим чеченцам это внушало непонятную тревогу.

Александр Семенович отлично видел суть турецкой политики.
Турецкое правительство хотело любой ценой привлечь на свою
сторону чеченцев, хотело овладеть этим могучим и гибким
оружием Кавказских гор, воспользоваться им и против России,
и против национально-освободительной борьбы внутри своей
империи. Черкесы уже отличились на этом поприще. Теперь
Кундухов, Сайдулла и Шамхал-бек прилагали все усилия, чтобы
из чеченцев создать карательный отряд. Но попытки их были пока
безуспешными, хотя, кто знает, как развернутся события в
дальнейшем?

Преследуя собственные цели и осуществляя свои планы по
устройству чеченцев, турецкие власти вначале всячески
препятствовали их отправке на запад. Но потом, убедившись, что
поселить их в приграничных районах не удастся, попытались
взяться за дело как положено. Но было уже поздно. Получив от
великого визиря султана категорический приказ о немедленной
отправке чеченцев в Диарбекирский виллает, комиссар по
устройству чеченских переселенцев генерал Нусрет-паша, в свою
очередь, настоятельно потребовал от Эрзерумского вали
Исмаил-паши отчета о движении партий из Эрзерума в Карпут.
Исмаил-паша взялся за дело с исключительным равнодушием и тем
самым совершенно парализовал действия Нусрет-паши. За провал
дела Исмаил-пашу отстранили от должности, а вскоре та же
участь постигла и Нусрет-пашу.

Устройство чеченцев возложили на нового Эрзерумского вали
Мухлис Эмин-пашу. Новый комиссар уверенно и весьма ретиво
взялся за исполнение своих обязанностей. Две недели назад,
имея три тысячи всадников, он отправился в Ванский пашалык,
чтобы прогнать чеченских переселенцев, остановившихся у Муша,
дальше на запад, но здесь-то и столкнулся с непредвиденным.
В тот же день он телеграфировал в Стамбул, что чеченцы
добровольно эти места не оставят, что ему требуется разрешение
на применение оружия против них и что он нуждается в
подкреплении. Разрешение на применение оружия ему было дано.

«Хорошо, если все дело окончится так, как мы договорились,-
думал Александр Семенович.- Кто знает, может, они под видом
больных и истощенных оставят там до весны слишком много
переселенцев. Весной же заявят, что чеченцы не хотят уходить
из этих мест. От турок всего можно ожидать…»

Зеленый отправил в Тифлис два рапорта с подробным изложением
своих переговоров с Нусрет-пашой и Кундуховым, приложив к ним
также письма Нусрет-паши и свой ответ ему.

Александр Семенович слышал, что осторожный Карцов, ничего не
решая и не предпринимая лично, переправил их во Владикавказ
генерал-лейтенанту Лорис-Меликову.

Конечно, стремление русского правительства любой ценой, любыми
средствами переправить горцев в Диарбекирский виллает было
вопиющей, бесчеловечной жестокостью. В каждом письме в Тифлис
Александр Семенович выражал свое мнение и личное недовольство
по этому поводу, хотя прекрасно понимал, что все его добрые
намерения, все доводы — глас вопиющего в пустыне.

Появление помощника, щеголеватого поручика Шелковникова,
вывело его из задумчивости.

— Почта из Тифлиса, Александр Семенович, — сказал он своим
медовым голосом.- Пакет из Главного штаба.

Зеленый бросил взгляд на казенный конверт с пятью сургучными
печатями — четыре по углам и одна в середине.

— А нам нет писем? — спросил он.

— Забыли нас, Александр Семенович, забыли. Ведь взбрело же
кому-то в голову заслать меня сюда. Жил я среди тифлисских
барышень, словно птичка в райском саду. Хочешь нашу, русскую,
люби, хочешь — грузиночку или армяночку. Цветочки! Я как
пчела перелетал с цветка на цветок и собирал с них нектар.
Теперь это кажется сказочным сном…

— Ну, это вы зря, господин поручик! — засмеялся Зеленый. — Ты,
кажется, и здесь не теряешь времени даром? Порхаешь вокруг
консульской дочки, как мотылек вокруг горящей свечи. Будь
осторожен, крылья обожжешь! Поберегись!

— Это как посмотреть. Порой это я чувствую себя лампой, вокруг
которой вьются мотыльки… Знаете, Александр Семенович, вчера
я имел счастье познакомиться с одной турчанкой. С дочерью
паши. Если бы вы видели ее глаза! Агат. А брови? Нет, словами
не передать. При случае я покажу ее вам.

— Позвольте, позвольте, господин поручик, а что же будет с
мадемуазель Жабо?

— О, это уже прошлое! — махнул рукой поручик. — Будут ли
срочные поручения на сегодня?

— Нет. А что?

— У меня тут… свиданьице с одной…

— В таком случае не смею задерживать…

Поручик выскользнул за дверь, оставив в комнате легкий аромат
дорогих духов. «Странный человек. Любит прихвастнуть. Но
офицер неплохой! Интересно, что там пишет Тифлис?»

Зеленый ножницами вскрыл пакет.

  «Эрзерум. В русское консульство.
  Капитану Генерального штаба А. С. Зеленому.

Господин капитан!

Копия вашего письма Нусрет-паше, его ответ вам от 25 июня, а
также копия ваших рапортов Главному штабу за № 8 и 10 от 25
и 26 июля по воле Его Императорского Высочества направлены
начальнику Терской области генерал-лейтенанту Лорис-Меликову,
дабы узнать его мнение по вашему запросу, т. е. по решению
турецких властей водворить чеченских переселенцев к западу от
Битлиса, по южному склону Шамского хребта.

Предлагаем вам в дальнейшем при устройстве чеченских
переселенцев в Турции руководствоваться указаниями
генерал-лейтенанта Лорис-Меликова.

  Полковник Богуславский».

Во втором пакете был ответ Лорис-Меликова начальнику Главного
штаба Карцову.

«Милостивый государь Александр Петрович!

На письмо вашего превосходительства от 30 июля № 40,
полученное мною сегодня, имею честь уведомить: возникновение
вопроса о месте водворения переселенцев вновь, особенно после
того, как он уже был разрешен окончательным соглашением и
обещанием, данным турецким правительством посланнику нашему
в Константинополе, имеет особое значение, причем независимо
даже от тех соображений, кои были мной изложены в докладе по
этому делу, поданному Его Императорскому Высочеству 15 ноября
прошлого года.

В настоящее время уже не подлежит никакому сомнению, что
приходящее к концу переселение нынешнего года выполнено таким
удовлетворительным образом и дает такие результаты, что
громадные труды и значительные денежные расходы, на это
потраченные, окупятся. Я не говорю уже о выгодах, полученных
за счет оставшихся земель, которые так необходимы и для
населения, и для казачества. Достигнуть таких результатов
можно было только при одном условии — надежно удерживать весь
процесс в своих руках, и первоначальные предположения о месте
водворения переселенцев в Турции давали тому полную гарантию.
Но дальность перехода и доходившие сюда сведения о некоторых
невыгодах местности, им предназначенной, заставляли большую
часть населения колебаться в окончательном решении; пользуясь
этим, мы могли действовать по своему усмотрению и удалять из
края тех, кого желали сами, т. е. личностей, наиболее
беспокойных и вредных делу, предпринятому здесь
правительством. В этих условиях кроется, без сомнения, и одна
из причин, почему переселение шло до настоящего времени таким
мирным путем. Но нет никакого сомнения, что с изменением
предположения относительно мест водворения переселенцев
характер дела извратится совершенно. Узнав, что водворение их
в Турции состоится в местностях, о которых хлопочет Муса
Кундухов, получая сведения о действительно благодатной почве
этой земли, увлеченное близостью переезда и соседством наших
кордонов, население может всецело предаться идее переселения,
и тогда, конечно, последствия такого стремления вынудят нас
прибегнуть к таким мерам, на избежание которых употреблено
было кавказским начальством в последнее еще время столько
усилий. Тогда не только будущее переселение не представит ныне
тех удобств, в видах которых был поднят весь этот вопрос, но
нельзя не предвидеть, что и настоящее движение далеко не
принесет той пользы, которую оно должно оказать при удалении
переселенцев от границ наших в места, первоначально
предназначенные…»

— Какое неслыханное двуличие! — возмутился Зеленый.- Намного
приличнее выглядело бы их насильственное изгнание с родины.
Какой произвол творят с этими несчастными!

«…Смею уверить Ваше Превосходительство, что в основании всех
заявлений моих относительно водворения переселенцев вдали от
границ наших лежит твердое убеждение, что без этого коренного
условия переселение, предпринятое в Терской области, только
усложнит разрешение вопроса о введении здесь прочного
благоустройства. В этом случае я не могу не прийти к
убеждению, что после выполнения со стороны главного
кавказского начальства всех условий, которые были поставлены
турецким правительством, на обязанности посланника нашего в
Константинополе лежит неуклонное требование, дабы Портой
строго выполнены были основания, на которых состоялось
соглашение по переселению, и что в этом случае на него же
должна пасть и вся ответственность за последствия, к которым
неизбежно повлечет удовлетворение турецким правительством
желаний Кундухова. Что касается требуемого от меня мнения о
возможности водворения чеченцев западнее Битлиса, то хотя
означенная местность и не вполне мне знакома, но я должен,
во-первых, доложить, что условие это, как высказанное
Нусрет-пашой словесно, ничем не гарантировано, и, во-вторых,
зная хорошо условия турецкой администрации, как я имел честь
доложить в письме от 21 февраля № 73, Битлис послужит только
номинально точкой водворения, которая, вместо того чтобы
направиться на запад от этого пункта, неизбежно начнет
распространяться и на север к нашей границе, особенно при
дальнейшем переселении. Мне кажется, что генерал-адъютант
Игнатьев и для защиты значения поста своего, и для достижения
тех государственных интересов, в силу которых кавказское
начальство обратилось к содействию его в деле переселения, не
может и не должен допустить тех изменений в назначении
местности для переселенцев, которых добивается Муса Кундухов.

  Генерал-лейтенант Лорис-Меликов.
  № 61. 1 августа 1865 года».

— Да, если Лорис-Меликов — лиса, то Карцов — хвост этой лисы,-
невольно усмехнулся Александр Семенович.- Ответ на мой запрос
поручил Лорис-Меликову, сам же отошел в сторону. Но если
когда-нибудь придется отвечать за содеянную жестокость над
этими несчастными людьми, то отвечать будете оба вместе. А
вообще, было бы хорошо обоих вас сейчас взять да и вздернуть
на первом попавшемся суку. Вместе с инициатором всего этого
ужаса тупым генералом Евдокимовым…

Выругав всех таким вот образом, он успокоился. Затем, собрав
бумаги, положил в специальную папку с надписью: «Переписка с
Главным штабом Кавказской армии».

Короче говоря, работа ему предстоит трудная. Эмин-паша со
своими головорезами пошел в Муш, испросив разрешения в случае
чего применять оружие. Надо полагать, согласие визиря он
получил. Следует держать ухо востро с этими басурманами. Они
говорят одно, а делают совсем другое. Доверять им нельзя ни
в коем случае…

  * * *

Как всегда бесшумно вошел денщик Ефим Чеботарев. При одном
взгляде на штабс-капитана солдат понял, что его господин
чем-то растревожен. Поэтому и застыл у двери в ожидании, когда
обратят на него внимание.

— Тебе чего, Анисимыч? — повернулся наконец к нему
штабс-капитан.

— Ваше благородие…

— Случилось что?

— Александр Семенович, чеченцы пришли…

— Опять чеченцы? О господи! Никакого сладу с ними. Сколько их?

— Четверо.

— Анисимыч, ну будет ли когда-нибудь конец твоему добродушию?
Ты уже растратил все свое жалованье за три месяца вперед. И
на что же, спрашивается? Пойми, всех голодных ты все равно
никогда не накормишь. А нуждающихся чеченцев сейчас столько
развелось, что позаботиться о них теперь никому уже не под
силу. А ты и одежду всю раздал…

— Виноват, Александр Семенович!

— Виноват, виноват,- махнул рукой Зеленый.- Я не осуждаю тебя,
Анисимыч. Наоборот, мне очень приятно, что ты искренне и от
всей души стремишься помочь им. Желание твое благородно, оно
и чисто по-человечески прекрасно, только они-то как
воспринимают все это. Такой народ никакими подачками не
задобришь.

Пока офицер в раздумье мерил комнату, солдата вдруг прорвало:

— А как вы мне еще прикажете поступать, Александр Семенович?
Пусть чеченцы и басурманы, и противники наши, но они люди с
достоинством и смелостью. Если ты им друг, то и они тебе
друзья. А уж если откровенно говорить, то правда-то на их
стороне. Это же мы сами к ним сунулись. Нам что, больше места
не было? Разве они первыми напали на наши линии? Линии-то ведь
находились на их земле. Они дрались за свою землю, за свое
отечество, свободу свою отстаивали. А мы взяли и враз лишили
их всего. Землю отобрали — терпи. Отцов поубивали — терпи. Из
дому выгнали — тоже терпи. Вы только на меня не сердитесь,
Александр Семенович, за слова мои, но нам, беднякам, делить
с чеченцами нечего. Теперь вот подались они в Турцию. Коли
правду сказать, так ведь их насильно заставили идти туда. Не
нравятся им наши порядки. А деться-то некуда. Крепко мы их
схватили за горло. Вы же сами видите, что здесь делается:
голод, нищета. Сердце же у нас, у русских, не каменное… Как
не пожалеть. Ведь дети и женщины мучаются… А ведь кто довел
их до такого состояния? Конечно, не мы! Мы только помогали!
Не понимали многого, Александр Семенович, а служили верой и
правдой, долг вроде бы свой исполняли…

Слова денщика звучали как упрек. Зеленый слушал его молча, ни
разу не перебив и не подняв глаз. Ему говорили правду.
Впрочем, он и сам так думал. И денщик о том знал. Будь иначе,
разве посмел бы солдат при нем, при офицере, высказывать
подобные мысли?

Заложив руки за спину, штабс-капитан мелкими шагами ходил взад
и вперед. Шесть шагов туда, шесть — обратно. Таково было
расстояние от стола до солдата.

А Чеботарев торопился выговориться, словно боялся, что его
остановят, потребуют замолчать. И говорил он, не отводя
взгляда от своего хозяина. Круглое лицо Зеленого не было ни
злым, ни добродушным: небольшой широкий нос, грустные синие
глаза, красиво закрученные усы, немного наклоненная набок
голова. Ему не было еще и тридцати, а выглядел он значительно
старше. Около четырех месяцев они знакомы, и Чеботарев за это
время успел полюбить штабс-капитана. С первой встречи он
понял, что Зеленый — человек с чистой и доброй душой. А
поговорив с ним один раз, убедился в том окончательно.

Зеленый все так же размеренным шагом продолжал ходить по
комнате, глядя куда-то мимо солдата. Он словно бы стыдился
поднять на него глаза. Каждое слово, сказанное Чеботаревым,
было искренним, было правдой, а потому и вызывало в нем острую
боль.

«То ли еще будет, господин штабс-капитан,- думал Чеботарев,
наблюдая за ним.- Трудно тебе. Но кто виноват? Боишься карьеру
испортить? Думаешь-то одно, а делаешь другое».

Наконец штабс-капитан остановился перед солдатом, поднял на
него взгляд и по-дружески положил руку на плечо.

— Который год ты в армии, Ефим Анисимович?

— Двадцать седьмой,- ответил Чеботарев.

— А сколько воюешь?

— Двадцать три.

— И все двадцать три в Чечне?

— Да. Я же рассказывал вам об этом, Александр Семенович.

— Помню, помню. А вот ответь-ка мне на такой вопрос,- офицер
снова взглянул в глаза Чеботареву,- за что тебя судили в
крепости Внезапной?

— Ничего секретного в том нет, ваше благородие. Все о том
знают. Судили за то, что я помог трем нашим солдатам
перебежать к чеченцам…

— Почему?

Солдат было задумался, но тут же махнул рукой, дескать, была
не была, и спокойно ответил:

— Видите ли, Александр Семенович, солдатам надоело воевать в
горах. Здесь только и слышишь: война, война, война. Три
поколения русских солдат проливали в горах свою кровь. А за
что? Чеченцы понятно — они свое отечество отстаивают. А мы?
И какая же благодарность нам? Да никакой! После стольких лет
на Кавказе — и опять к помещику! Вот и все, что ожидает нашего
брата. Мы это хорошо поняли. И что бы там ни было, что бы ни
говорили, но здесь в горах больше свободы человеку.

— Так почему же ты сам не ушел вместе с ними? — допытывался
Зеленый.

Чеботарев пожал плечами.

— Понимаете, Александр Семенович, у каждого своя голова на
плечах. Это все-таки не так просто — перебежать к чеченцам,
и дело с концом. Отказаться от своей веры и забыть родину не
всякий сможет. Я не мог так поступить. Как бы трудно ни было
в России, но там я у себя дома. Чеченцы ведь тоже покидают
горы не добровольно.

Офицер одобрительно похлопал солдата по плечу.

— Правильно, Анисимыч, правильно! Отечество! Хорошее ли оно,
плохое ли, но оно наше отечество! Так ведь? И никуда ты от
него не убежишь. Вот бы власть почеловечней, Анисимыч. Не знаю
когда, но придет время, и люди вздохнут свободно, перестанет
напрасно проливаться кровь. А пока скажу тебе, что и у меня
не меньше, чем у тебя, Анисимыч, болит душа за чеченцев. Будь
моя воля, не трогал бы я их. Но как ни бейся, Анисимыч, а не
в нашей воле это…

Чеботарев не уходил, ждал.

— Ваше благородие, Александр Семенович, они ведь не за
милостыней пришли. По-моему, с какой-то просьбой к вам.

— Ежели так, пусть войдут.

Солдат отдал честь, повернулся и вышел. Через минуту Чеботарев
появился вновь.

— Вот, ваше благородие, привел,- доложил он.- А двое остались
сторожить коней.

Шедший впереди горец со спокойным лицом и голубыми глазами
поздоровался по-русски. Офицер подошел к ним и пожал каждому
руку, затем пригласил к столу.

— Прошу,- Зеленый пододвинул стулья,- располагайтесь,
Анисимыч,- обратился он к денщику,- всем известно твое
кулинарное искусство. Так постарайся и на сей раз, не ударь
перед гостями лицом в грязь. А тех, кто на улице, проведи на
кухню и тоже накорми.

— Александр Семенович, не так это все делается,- покачал
головой солдат.

— Почему?

— Обычай у них другой.

— Не понимаю…

— Гость сначала должен поесть, и только потом хозяин может
спросить его о деле.

— Ну, так действуй,- махнул рукой офицер.

Денщик обернулся быстро: поставил на стол белый хлеб, сладкий
чай, хурму и бутылку вина.

Штабс-капитан разлил вино по стаканам, взял свой и встал.
Поднялись и гости.

— Выпьем за знакомство,- сказал Зеленый, протягивая через стол
руку со стаканом.

Но гости к вину не притронулись.

— Простите нас, господин офицер,- на довольно правильном
русском языке произнес высокий чеченец с голубыми глазами.-
Мы готовы пожертвовать жизнью за этот дом, но вина мы не пьем.
Спасибо!

— В таком случае,- Зеленый поставил свой стакан обратно,-
будем пить чай.

Гости ели молча. Двумя пальцами отламывали кусочки хлеба, не
спеша клали в рот и медленно разжевывали. Зеленый незаметно
изучал гостей. Он успел заметить, что на левой руке одного из
них не хватает пальцев. Во всем облике этого горца
чувствовались решимость и воля. Не нужно было обладать особой
проницательностью, дабы понять, что этот человек — политик и
таковым его сделала война. Кроме того, Зеленый уже отметил
острый ум и чистоту души будущего собеседника. В том же, что
именно он явится главным действующим лицом в предстоящем
разговоре, штабс-капитан нисколько не сомневался. Вид второго
был суров и внушителен. Скроен ладно, надежно. Лицо строгое
и слегка печальное. Держится с достоинством, подбородок чуть
приподнят, а потому кажется, что он вот-вот наговорит
дерзостей. И как-то особенно неловко чувствовал себя Зеленый
именно под его быстрыми, изучающими взглядами. Словно Зеленый
набедокурил и его вот-вот должны наказать за это.

— Мы приехали из Муша, господин офицер,- как штабс-капитан и
предполагал, первым нарушил молчание человек с голубыми
глазами.

— Из Муша? — встрепенулся Зеленый.

— Да, господин офицер, из Муша.

— В такую даль?..

— Несчастье далеко может гнать человека, господин офицер. Оно
погнало нас туда: думали там найти покой. Ошиблись. Да,
возможно, вы и сами понимаете, каково нам. Что пережили —
рассказать трудно. Говорят, есть на том свете геенна огненная.
Так вот, мы через нее уже прошли.

Александр Семенович кивнул головой в знак согласия. Чеченец
говорил правду. Положение у них сложилось, действительно,
безвыходное.

— Наши предки жили в горах,- бесстрастным голосом продолжал
тот.- Жили они свободно, никого не трогали. Пришли русские и
поселились у Терека. Отцы наши сказали: «Земли на всех
хватит». И стали жить как родные братья. Вместе делили
радости, помогали друг другу. Горя не знали. Друг к другу
ходили, как к себе домой. И никого в обиду не давали. И одна
лишь власть была — справедливость. Она и споры разрешала, и
мирила, и наставляла на путь истинный. Но вот явились царские
войска, и с той поры словно черная кошка пробежала между
чеченцами и русскими. Стали отдаляться друг от друга. И
отдаление такое превратилось, наконец, во вражду. Чеченцы
оберегали свой дом, свои семьи, свои жизни, а прежние друзья
старались лишить их всего этого. Той вражде уже восемьдесят
лет. Восемьдесят лет льется кровь, и конца ей еще не видно.
Я не виню в том ваш народ, господин офицер. Каждому чеченцу
хорошо известно, что с русским человеком можно жить в мире и
дружбе. Хоть и недолго, но мне довелось быть в России, и
даже за столь короткое время я понял, что русскому мужику
чужая земля не нужна. Но тем не менее кровь лилась. Кто в
том повинен — Бог видит и знает. На вашей стороне сила. Нас
же слишком мало. Потому царь и победил.

Зеленый, склонив голову, молча слушал.

— Да, вы победили,- продолжал Маккал.- И вы отобрали у нас
самое дорогое — свободу. Если вам довелось бывать в аулах, то
наверняка обратили внимание на наших голодных детей и
оборванных стариков. Люди пухнут от голода. Власти разоряют
аулы, забирают все, что попадется. Кому-то понадобилось
распускать слухи о том, что нас сошлют в Сибирь и превратят
в христиан. Кому понадобилось? Теперь-то мы поняли, кому. Но
тогда посчитали слухи правдой. И вот пополз уже другой слух:
дескать, турецкий падишах зовет нас к себе, дает нам землю.
Кто об этом говорил? Кундухов Муса и Успанов Сайдулла. Причем
клялись, что все это правда. Приходилось ли нам выбирать?
Остаться дома и умереть с голоду? Стать в Сибири христианами?
Или же податься в Турцию? Многие избрали последнее.
Собственно, другого выхода у них и не было. Теперь только
стало ясно, как они ошиблись, как цинично и жестоко Кундухов
и Сайдулла обманули нас. Земли, выделенные нам в Турции,
оказались непригодными, мертвыми, и жить на них невозможно.

Кончив говорить, Маккал облизнул пересохшие губы. Видно было,
как нелегки были ему воспоминания. Лицо его напряглось и
побледнело, у виска вздулась вена. Александр Семенович налил
из графина воды в хрустальный стакан и подал ему. Сделав
несколько глотков, Маккал продолжил:

— Люди не хотят идти туда за своей погибелью, господин офицер.
Они совершили огромную ошибку, поверив специально
распространенным лживым слухам. За Диарбекиром переселенцев
ждет голодная смерть. То же самое и у Муша. Который месяц мы
стоим там. Под палящим зноем, под проливными дождями.
Надвигается осень. За ней последует суровая зима. А у нас над
головой нет крыши, нет одежды, нет хлеба. Пользуясь столь
тяжелым положением, турки предложили нам стать наемниками.
Если мы дадим согласие, они нам обещают золотые горы. Но
чеченцы не хотят становиться наемными убийцами. Если бы нам
разрешили поселиться вокруг Муша, Вана и Карса, к весне, с
Божьей помощью, мы бы что-нибудь придумали. Но говорят, ваш
царь против. Неделю назад в Муш с тремя тысячами войск прибыл
Эмин-паша. Встретился с нами, предупредив, что если мы не
уйдем оттуда добром, то он нас заставит сделать это силой. И
дал неделю на раздумья. Люди поклялись умереть, но не сделают
ни одного шагу на запад. Отпущенный нам срок истекает сегодня.
Если не нынче, то завтра-послезавтра польется кровь. Умереть
готовы все: и женщины, и стар, и млад. Что нам делать,
господин офицер? Как поступить? В чьих руках наша жизнь? С
этими словами Маккал вынул из нагрудного кармана лист бумаги
и протянул его Зеленому. Тот повертел листок в руках, но
прочитать не смог — лист был исписан мелкой арабской вязью.

— О чем здесь идет речь?

— Тут вся наша боль, все наше горе. Или мы поселимся у Муша
и Вана, или же вернемся назад, домой. Одно из двух.

Александр Семенович вышел из-за стола и минуты три в раздумье
ходил по комнате. Гости молчали. В тишине раздавался только
скрип начищенных до блеска офицерских сапог. Штабс-капитан
непроизвольно ссутулился, словно огромная тяжесть легла на его
плечи и не давала ему распрямиться. Он то останавливался,
рассеянно глядя куда-то в угол, то ускорял шаги. Маккал и Арзу
отлично понимали, что творилось в его душе. «Конечно, он
человек честный, но что в его силах?» — думали оба, чувствуя,
что сейчас, возможно, решается судьба многих тысяч людей.
Русскому офицеру излишне было объяснять всю трагичность
сложившегося положения, что отчаявшийся человек готов пойти
на любые крайности. Пусть все будет ясно, определенно, им не
надо больше ни пустых обещаний, ни красивых слов.

— Как же мне помочь вам, друзья мои? — проговорил наконец
Зеленый.- Все ваши требования вполне законны и чисто
по-человечески оправданны. Но,- Александр Семенович развел
руками,- лично я бессилен что-либо предпринять. Выполнять
указания сверху — вот и вся моя власть. Решает Тифлис, я же
исполнитель его воли.

— Мы просим вас, господин офицер, отошлите вот эту бумагу в
Тифлис,- обратился молчавший до сих пор Арзу.- Может, узнав
о нашей беде, там и помогут нам.

Александр Семенович невесело рассмеялся и покачал головой.

— Они там не хуже вашего осведомлены о ситуации. Я самолично
писал туда дважды.

— И что они вам ответили?

— Нельзя, мол, нарушать договор…

— Не верю,- покачал головой Арзу — Не верю, такого не может
быть. Как бросить на гибель столько людей? Договор —
договором, но люди-то при чем? Разве у властей в Тифлисе нет
жалости? Ведь они обрекают всех нас на верную смерть. Если
сардар прочтет нашу бумагу, неужели не дрогнет его сердце? О
Аллах!

Александр Семенович тяжело опустился в кресло и сидел молча,
задумчиво постукивая пальцами по столу. Взгляд его вновь
остановился на бумаге. Он взял ее, растерянно вглядываясь в
чужие, незнакомые буквы.

— Как бы долго мы ни говорили здесь, что бы мы ни предлагали,-
промолвил он наконец,- никак делу не поможешь. Я еще раз
повторяю, что это, к сожалению, не в моих силах. Я всем
сердцем сочувствую вам и сделал бы все возможное, что могло
бы хоть как-то облегчить вашу участь. Но, увы. Я слишком
маленький человек, чиновник…

— Что вы посоветуете нам делать?

Офицер пожал плечами. Он очутился в крайне нелепом и
двусмысленном положении: два чеченца видели в нем своего
спасителя, он же только разводил руками. Если их сейчас чем-то
обнадежить? Это значит вновь обмануть их.

— Послушайте меня. Вы жестоко обмануты. Я не вправе говорить
вам такое. Но, понимая всю критичность положения, не стану о
том умалчивать. Ваше прошение я, конечно, передам. Но со всей
ответственностью смею заверить вас, что ничего путного из
вашего прошения не выйдет. Не надейтесь зря. Правительство не
впустит чеченцев обратно. Не для того оно переселяло вас. Но
и туда, куда вы хотите, вас тоже не поселят. Во-первых, царь
не даст на то своего согласия, а во-вторых, даже если бы и
разрешил, то расселить вас там просто некуда. Вы думаете,
Эмин-паша приезжал на прогулку? Разумеется, нет. Открою вам
большее: он уже телеграфировал великому визирю и просил
разрешения на применение оружия. Кроме того, потребовал
прислать дополнительные войска. Просьбы удовлетворили. Что из
всего этого следует — вам должно быть понятно.

Они все это понимали и все это видели собственными глазами.
Тогда зачем же было ехать в такую даль? В самую последнюю
минуту, когда казалось, что нет уже иного выхода, они и
написали это прошение. И была у них робкая надежда, что сардар
пойдет им навстречу. Теперь этот карточный домик рухнул.
Больше надеяться было не на кого. Следовало рассчитывать лишь
на самих себя…

Маккал выжидающе глянул на Арзу, полагая, что он скажет
что-либо еще, попытается еще хоть что-то сделать, предпринять.
Но Арзу хлопнул ладонями по коленям и встал.

— Что ж,- сказал он горестно,- нам остается либо погибнуть в
Турции, либо попытаться вернуться обратно.

— Обратно вам ходу не дадут,- покачал головой Зеленый.- Турки
не подпустят вас к границе, а если вы и прорветесь, откроют
огонь наши войска. На то есть приказ.

— У нас нет выхода…- медленно протянул Арзу. Потом спокойно
добавил:- Все же вы отошлите наше прошение, господин офицер.
Кто знает, может, сердце сардара не из камня.

— Раз вы настаиваете… Я сказал вам, что думал. Поступайте,
как сами сочтете нужным. Подождите! Куда же вы? — воскликнул
штабс-капитан, видя, что вслед за Арзу поднялся и Маккал.

— Нам пора.

— Вы сейчас далеко?

— Возвращаемся обратно.

— Но время-то к ночи.

— Выедем за город, где-нибудь в поле и переночуем.

— Нет-нет. На ночь глядя я вас не отпущу. Правда, другой
комнаты у меня нет. Но зато есть теплый сарай и свежее сено.
Анисимыч все устроит и накормит вас. А на рассвете и поедете.

Гости поглядели друг на друга.

— Если мы вас не затрудним…- сказал Маккал.- Кони бы наши
отдохнули… И места, конечно, здесь нам незнакомые…

  * * *

А на родине им уже готовили «торжественную встречу»…

«Начальнику среднего военного отдела Терской области
генерал-майору князю А. Туманову. № 2244, 18 августа 1865
года.

Милостивый государь, Александр Георгиевич!

За уходом 17-го сего августа последней партии переселенцев и
за прекращением уже в нынешнем году дальнейшего переселения
туземцев вверенной мне области в Турцию, я предлагаю Вашему
сиятельству сделать немедленное распоряжение, дабы с
настоящего времени отнюдь не дозволять жителям вверенного вам
отдела ни под каким предлогом следования в Турцию, в случае
их возвращения на родину без билета канцелярии моей, были
немедленно препровождены под караул во Владикавказ даже в том
случае, если бы лица эти имели при себе визированные паспорта
наших консулов.

Вместе с этим считаю необходимым предупредить вас, что в
случае укрывательства возвратившихся из Турции лиц вся
строгость ответственности падает на наибов, а старшина, не
объявивший о возвращении переселенца, будет выслан в Россию.

  Генерал-лейтенант Лорис-Меликов».