Долгие ночи

Долгие ночи. ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIII

ЗАВЕЩАНИЕ АРЗУ

  Удерживать в своей зависимости
  чужое племя, которое негодует
  на иноземное владычество, не
  давать независимости народу
  только потому, что это кажется
  полезным для военного могущества
  и политического влияния на другие
  страны,- это гнусно.

  Н. Г. Чернышевский День был сырой, пасмурный. Казалось, что сама природа страдает
вместе с ним. Густой, вязкий туман выползал из оврагов и
речных излучин. Еще недавно зеленые деревья поспешно
сбрасывали с себя летний праздничный наряд. Глухо, словно
откуда-то из-под земли, доносились предрассветные крики
петухов и злобный лай невыспавшихся собак.

У природы свои законы, и она живет сообразно им, ежегодно
удивляя нас последовательностью и постоянством. В определенное
время ночь становится днем, в определенные сроки на смену
осени приходит зима. Никто и ничто не в силах изменить этот
порядок, который вот уже тысячи лет повторяется изо дня в
день, из года в год. Вон и в той деревне, что лежит внизу, в
самой долине, начинается жизнь нового дня. Одни еще объяты
крепким сном, а другие уже полны трудовыми заботами. Наступает
утро, и одним оно несет радость, другим — горе. День
начинается смехом одних и слезами других. Одни добросовестно
трудятся в поте лица своего, другие безжалостно отбирают плоды
их труда. Только ночью, хоть на какое-то время, затихает эта
страшная борьба. Но с наступлением дня она возобновляется с
еще большим упорством и яростью.

Так было испокон веков. И кто может подсказать, как изменить
столь жестокий характер жизни, заведенный самим же человеком?
Как бороться против им же посеянной несправедливости? Ответить
на все эти вопросы Али пока не мог. Только в одном он был
твердо убежден: несчастье одних всегда является счастьем для
других…

Сюда, под искалеченное человеческой рукой ореховое дерево на
склоне горы, они пришли ночью и расположились на поляне,
которую кто-то очищал от камней. Камни были сложены в кучи,
но меньше их на земле и в почве не стало.

Вчера, на закате дня, Арзу потерял сознание. Али и Эсет
просидели около него всю ночь, не смыкая глаз. Али облегчал
страдания брата, как только мог. Разорвал последнюю рубашку
и ее полосками перевязывал рану. Черкеску постелил на толстый
слой листьев, собранных Эсет, а под голову ему положил свою
папаху. Так и провел он эту ночь полураздетый, склонившись над
братом, прислушиваясь к его тяжелому и хриплому дыханию. Нос
Арзу заострился, лицо побледнело и приобрело желто-зеленый
оттенок, бескровные губы растрескались, вокруг рта появилась
частая мелкая сыпь. Ночью было довольно холодно, но Али этого
даже не ощутил. Горе своей огромной тяжестью придавило его,
и ему временами казалось, что умирает не Арзу, а он сам.

Али, прижимая к груди отяжелевшую голову брата, тихо шептал
молитвы. В нескольких шагах от них, покрытый старой буркой,
лежал уже застывший труп Чоры. Из его рваных лаптей
выглядывали черные потрескавшиеся пальцы ног.

«Неужели Арзу вот так и умрет?» — с ужасом подумал Али, и ему
опять стало невыносимо жарко в груди. Мысли его то и дело
путались. Он ни о чем не мог думать. Только об Арзу. Хорошо,
что он вместе с братом отправился в Турцию. Он уже тогда
словно предчувствовал, что должно произойти что-то страшное.
И на протяжении всего их совместного пути это чувство ни на
миг не покидало его, и он постоянно молил Бога об одном:
отвратить от брата надвигающуюся на него беду. Но молитвы не
помогли, и свершилось то, чего больше всего боялся Али: Арзу
умирал. Как? Как помочь ему? Если бы было возможно, Али не
задумываясь отдал бы ему свою жизнь, а сам бы вместо него
умер. Как же это все-таки страшно: умирает самый близкий тебе
человек, и ты ничего не можешь для него сделать.

Эсет тоже сидела у изголовья умирающего, прикладывала мокрую
тряпку к его горячему лбу, смачивала его пылающие губы.

— Арзу, родной мой,- шептала она, заглядывая в лицо с таким
трудом обретенного и так страшно уходящего от нее мужа.- Не
бросай меня. Не оставляй меня снова одну. Ты должен жить.
Пусть лучше умру я, коли уж Богу так угодно, чтобы один из нас
обязательно умер… «Всемогущий Аллах, будь милосерден, пощади
моего мужа ради нашего будущего ребенка…»

Неподалеку послышались удары кирки и мотыги о камни. Это
начали копать могилу для Чоры. На рассвете Касум и Мачиг
спустились в армянское село и доставили оттуда все
необходимое.

Вместе с ними пришли местные крестьяне. Кто нес носилки, кто
лопату, кто мотыгу. Принесли воду и еду. И как ни уговаривал
их Касум. как ни протестовал, убеждая, что им ничего не нужно,
что они справятся и сами, крестьяне не захотели его даже
слушать.

— Не мешай им,- сказал тогда Мачиг,- они хотят помочь нам в
нашем горе от чистого сердца.

Крестьяне кивали головами, мол, правильно говорит старик, и
молча двинулись за ними к поляне. Изъяснялись мимикой и
жестами. Старый армянин пояснил, что мертвого они похоронят,
а вот раненого заберут в свое село и найдут ему табиба1. Он
поднял палец вверх, показывая, что, мол, дождь пойдет, туман
осядет.

1 Табиб — доктор, врач (турецк.).

Двое крестьян остались помочь рыть могилу для Чоры, а четверо
ушли в сторону ущелья. Там их помощь, возможно, требовалась
больше. Но только они успели скрыться за ближайшими деревьями,
как появились новые люди. Али поднялся им навстречу.

— Баркалла, совбол,- говорил он, путая чеченские и кумыкские
слова, растроганный до глубины души.- Могилу уже копают. А
раненого мы у вас оставим. Баркалла…

Слышался плач, разноголосые причитания:

— Вай, лми!1

— Вай, мэ!2

— Вай, худай!3

— Вай, дада!4

1 Вай, лми! — О, боже! (курдск.).
2 Вай, мэ! — Горе мое! (груз.).
3 Вай, худаи! — О, боже мой! (турецк.).
4 Вай, дада! — Ой, мама! (груз.).

Казалось, люди самых разных национальностей, живущие здесь на
холмах и в низинах, переживают одно большое, общее для всех
горе. Тяжелая рана брата лишила Али всего — и мужества, и
физических сил, и даже разума. Он смотрел вокруг безумными
глазами. Дома он бы достал лекарств, лечил бы брата травами.
Чеченские горы и леса были его родным домом, в котором он знал
все, что есть, и нашел бы то, что ему нужно.

Арзу застонал и вновь начал бредить, как бредил всю ночь. И
так же, как ночью, вновь звал Маккала, Берса, Солта-Мурада,
Умму, Атаби, Шоипа. Ругал Мусу, Сайдуллу и Эмин-пашу.

К полудню жар несколько спал, а дыхание стало более ровным.
Неожиданно Арзу открыл глаза и попросил пить. Али поднес к его
пересохшим, растрескавшимся губам бурдючок, заполненный
холодной ключевой водой. Арзу выпил его до дна и долго
выжидающе смотрел в глаза Али. Казалось, он молча просил
рассказать о всех событиях вчерашнего дня. Но Али молчал. Брат
не должен был знать тех страшных подробностей. И потому Али
даже сидел так, чтобы Арзу не увидел мертвого Чору, своего
ровесника, своего друга детства, своего боевого товарища, с
которым он до самой последней минуты делил горе, радость и
надежды. Конечно, скрыть совсем его смерть было невозможно,
но Али стремился оттянуть тяжелую для брата минуту.

— Чора уже ушел? — спросил вдруг Арзу.

Али растерялся.

— Не скрывай, Али. Сердце подсказывает мне, что его уже нет
в живых… И он еще не похоронен… Я чувствую его где-то
рядом с собой…

Али продолжал молчать.

— Не пытайся утаить от меня правду, Али… Я же по твоему лицу
вижу, что произошло. Ты за меня не бойся… Мы столько вынесли
на своих плечах, столько пережили, что нас теперь ничто уже
не может ни потрясти, ни привести в отчаяние… А вот тебе
сегодня предстоит тяжкое испытание… Но ты будь
мужественным… Когда силы начнут покидать меня… я сделаю
завещание… Чора… Вы еще не похоронили его?

Сдерживая рыдания, Али покачал головой. — Еще нет…

— Что стало…- последние слова Арзу прошептал неразборчиво.

— С кем?

— С людьми…

И Али не мог в эту минуту обмануть брата, не рассказать ему
всю правду. Иного выхода у него не было.

— Турки открыли очень сильный огонь. Большинство наших
погибло. Из оставшихся в живых одни успели разбежаться по
лесам, других тут же окружили и под конвоем повели обратно.
Убежавших ищут. Турецкие солдаты прочесывают вокруг и леса,
и горы.

Арзу тяжело и протяжно застонал:

— Я это предвидел… Пушки… против женщин… детей… Мы не
могли пробиться… Но я сделал… что просили люди… Убито
много?

— Да. Но сколько, точно не знаю… Часть людей скрылась, унося
с собой убитых и раненых…

— Лучше было сразу умереть… раз нам не суждено вернуться
домой… Али, помоги мне взглянуть на него… Прежде чем уйти
из этого несправедливого мира.

— О ком ты? — встрепенулся Али.

— Хочу увидеть Чору… Позови… Мачига и Касума…

Оставшись с мужем наедине, Эсет глухо застонала, зарыдала и
прильнула лицом к его груди.

— Арзу… Арзу… — только и вскрикивала она, покрывая его
лицо неистовыми поцелуями…

— Коротким оказалось… наше счастье, Эсет…- тихо прошептал
Арзу.- Ты вернешься домой… Ты молода… Может, еще
найдешь…

— Нет! Нет! Не говори так,- задыхаясь от слез, кричала Эсет.-
Это ты должен жить… Ради меня… Ради… нашего ребенка…

— Неужели? Эсет…

— Да… да… дорогой мой…- Эсет улыбнулась сквозь слезы
вымученной улыбкой и горячо поцеловала мужа в губы.- У тебя
будет сын… Я уверена…

— Сын…- повторил Арзу, и глаза его влажно блеснули.

Вернулись Али, Мачиг и Касум. Втроем они поднесли поближе к
Арзу мертвого Чору. Арзу попросил помочь ему приподняться. Али
опустился на колени, поддерживая брата за плечи. Арзу протянул
руку и коснулся пальцами холодного лица своего друга.

— Чора, что же ты так… покинул меня… Смерть сильнее?
Двадцать лет мы боролись с ней… и побеждали… И пришел ее
черед… почувствовала нашу беспомощность… не на поле
брани… Прости, мой верный друг… ты погиб из-за меня…
Как я уговаривал тебя не ехать со мной, но ты не послушался…
Прости… Ты ушел раньше. Но не долго мы будем в разлуке…

Арзу уложили. Мачиг стал утешать его:

— Не отчаивайся, Арзу. Аллах милостив. На моем теле нет живого
места. Одни шрамы. А все-таки видишь, я еще живу. И ты будешь
жить. Твои же слова терзают сердце брата.

— Али не первый, кто лишается брата…

— Али страшно терять единственного…

Губы Арзу тронула чуть заметная улыбка.

— Не утешай, Мачиг… Конечно, прощаться с близкими тяжело…
Тебя постигло это несчастье. И никто его не сможет избежать…
Не все ведь умирают в один день сразу. Самый несчастный
покинет этот мир последним. Жребий же пал на тебя, Али… Но
ты не падай духом… Если бы мы раскисали перед трудностями
и потерями, то давно вымерли бы все… Теперь слушай меня
внимательно…

Он замолчал, переводя дыхание и собираясь с мыслями.

— Али,- снова обратился он к брату.

— Отдохни немного,- отозвался Али.

— Отдыхать мне уже некогда,- тяжело вздохнул Арзу.- Ты
последний в нашем роду, кто остался в живых. Удел незавидный.
Одна теперь надежда на Умара и Усмана. Я хочу верить, что они
продолжат наш род, а тебе будут утехой. Как бы трудно тебе ни
пришлось, будь мужественным и стойким. Не сворачивай с пути,
указанного нашими предками, не склоняйся ни перед кем, сойди
в могилу с гордо поднятой головой. Если упадешь, то встань и
вновь продолжай идти вперед. Никогда не проси у врага пощады
и не мирись с участью раба. Не теряй надежду на свободу. Приди
ко мне и к своим предкам, сохранив мужество, смелость и силу
воли. Теперь же постарайся вернуться домой к Айзе и сыновьям.
Огонь в нашем очаге не должен гаснуть. Помни, Чора погиб из-за
твоего брата, а потому замени его детям их отца. Любыми путями
ты обязан возвратиться домой.

Холодный ветер, подувший с севера, разогнал туман, и в его
разрывах на противоположном склоне стали видны курдские шатры.
Стада овец паслись вокруг. Снизу, из ущелья, ветер доносил
теперь стук топоров и кирок.

Касум взял кувшин, собираясь спуститься к роднику.

Арзу удержал его.

— Подожди, Касум,- попросил он.- Дальнейшая часть моего
завещания касается вас троих. Война, которая началась, когда
наши деды были еще молоды, не кончилась. Она продолжается. И
будет продолжаться до тех пор, пока русский падишах не вернет
нам отобранные у нас земли и свободу. Я впервые серьезно
задумался над пройденным и понял, что мы были слепы. Во всех
наших бедах и несчастьях всегда обвиняли христиан, в первую
очередь — русских. Муллы убеждали нас, что война, которую мы
ведем, это война правоверных с неверными и звали нас к
газавату. И мы верили, что поднялись на газават. Но мы
обманывали себя. Скажи, Касум, разве в душе хотелось тебе
ценой своей жизни заслужить себе рай? Ведь каждый мечтал
умереть естественной смертью у себя дома, среди родных и
близких. Но царь насылал на нашу страну своих солдат, и мы
вынуждены были вставать на защиту своей жизни, своей семьи,
своей родины… Никакого газавата в том не было…

Касум слушал, захватив ладонью подбородок. Когда же Арзу
прервал свою речь, чтобы отдышаться, он воскликнул:

— Ты правду говоришь, Арзу! Газават! Кому он был нужен? Кто
о нем думал? Ни один чеченец не ворвался в страну христиан
ради газавата и не унес ни одной человеческой жизни. Не приди
царская власть на нашу землю, не было бы войны. Я имел
родителей, трех братьев и взрослого сына. Никого теперь из них
нет. Все погибли. И я никогда не смогу забыть свою мать,
которая сгорела вместе с домом, когда конники Баклан-инарлы1
жгли наш аул. Отец и братья погибли раньше. Спрятавшиеся в
лесу аульчане рассказали мне, что моя старая мать отказалась
покинуть дом, и они были вынуждены оставить ее в горящем ауле.
Я помчался в аул, кишевший солдатами, бросился в горящий дом.
Мать каталась по полу в пылающей одежде. Я схватил ее на руки
и вынес во двор. Сорвал с нее горящее платье, а огонь добрался
до ее седых волос. В этот момент ко мне подскочили два казака.
«Касум, родной, оставь меня, спасайся сам!» — закричала мать.
Уложив одного казака выстрелом из пистолета, я оглянулся на
мать. Пламя безжалостно жгло ее седую голову. Из моей груди
вырвался звериный рев. Я бросился к ней. Воспользовавшись
этим, второй казак взмахнул надо мной саблей. Я вовремя
подставил свое ружье. Лезвие скользнуло по стволу и рассекло
щеку. Казак замахнулся снова, и на этот раз я не мог отразить
удар. Кровь залила мне лицо. Но и казак вдруг выронил саблю
и, схватившись за голову, опрокинулся на круп лошади, которая
унесла его прочь. Казака сразил мой сын Лечи. Мой единственный
сын спас меня от смерти, а сам погиб. Такова история вот этой
раны, навсегда обезобразившей мое лицо. Каждый раз, когда
пальцы касаются шрама, я вспоминаю тот страшный день. Я
остался в живых и думал, что большего горя мне не дано
увидеть. Но оно ждало меня впереди. Здесь я похоронил и жену,
и детей.

1 Имеется в виду генерал Бакланов.

Касум еще ниже склонил голову. Изуродованная щека его
задергалась.

— Так разве газават толкнул меня в горящий дом? — продолжал
он.- Нет, я спасал жизнь своей матери! А мой сын? Разве он
думал о газавате, когда прискакал следом за мной в аул? Нет,
он спешил на помощь отцу. О каком газавате мог я подумать в
тот день? Да я забыл не только про тот, но и про этот свет,
а если говорить откровенно, то и самого Аллаха, да простит он
меня. Нет, ни дед, ни отец, ни братья, ни сын, никто из нас
не стал бы проливать кровь христиан ради газавата! Прости,
Арзу, речь моя затянулась.

— Спасибо, Касум. Ты высказал все то, на что у меня уже не
хватило сил. Мы ошибались, думая, что все без исключения
мусульмане — наши друзья, а все иноверцы — враги. В прошлую
зиму около Шали на поле Убитого Быка нам устроили бойню. И
тогда в безоружных людей, что шли в крепость с прошением, тоже
стреляли. Но среди русских солдат, стрелявших в безоружных
мужчин и женщин, были не только христиане. Рядом с Туманом1
стояли и чеченские офицеры, и муллы, готовые исполнить любой
его приказ. И вчера нас расстреливали из пушек и ружей те
же… мусульмане… Жестокие и вероломные люди есть среди
любого народа. Маккал и Берс правильно говорили, что
несправедливость исходит от немногих людей. Разве не стонут
под гнетом богатых здешние турки, курды, армяне и другие? И
я верю, что время свершит справедливый суд над угнетателями.
Но вы вернитесь домой. Обязательно вернитесь. Не знаю,
перейдут ли на нашу сторону русские и грузинские бедняки, как
уверяли Берс и Маккал. Должны перейти, ибо нас всех давят одни
и те же враги. Но если ты, Али, брат мой, если ты останешься
жив и не отомстишь нашим врагам за все наши страдания, знай:
я прокляну тебя. «Свобода или смерть» всегда было завещанием
наших отцов. Теперь это и мое завещание. Передай его и своим
детям, Али. А теперь накрой мне чем-нибудь ноги, что-то сильно
морозит. Хотя я знаю, к чему это… Но, не падай духом. И ты
тоже, Эсет… Вам еще придется и не такое увидеть…
Похороните нас с Чорой… вместе… в одной могиле… В моих
газырях… спрятана горсть… родной земли… Подсыпь ее…
под наши головы… Передай… Маккалу… Берсу…

1 Имеется в виду генерал Туманов.

Взгляд Арзу остановился на Эсет, и лицо умирающего исказилось
острой болью. Он рванулся, как от судороги, но тут же
вытянулся и затих…

— Арзу! — закричал Али.- Арзу!

Он тряс брата, отказываясь верить случившемуся.

— Арзу! Брат!

«Нет даже муллы, чтобы прочитать ясин,- подумал Мачиг.- Это
погибшим в газавате не обязательно, чтобы муллы отпевали их.
Мункар и Накир их не станут допрашивать в могиле. Тот, кто
умер в газавате, придет прямо в рай, райские гурии встретят
его… Неплохое утешение тому, кому еще предстоит умереть. Но
как быть тому, кто пал не от руки гяура? — сомневался Мачиг.
И какая, собственно, разница между мусульманскими и
христианскими солдатами, если и те и другие одинаково
проливали нашу кровь и не щадили нас? Нет, не стоит
сомневаться в том, что наши братья и сестры, павшие здесь,
приняли газават. Они погибли вдали от родины, и Аллах зачтет
им это».

Но на всякий случай Мачиг все же придвинулся к изголовью
покойника и шепотом стал читать те несколько коротких сур из
Корана, которые когда-то заучил наизусть…

Мачиг не слышал криков Али, не видел вздрагивающих худых плеч
Эсет и скупых слез, скатывавшихся из единственного глаза
Касума. Мачиг сделался безучастным ко всему, что творилось
сейчас на земле. Он читал все новые и новые суры, словно
отпевать покойников стало теперь для него обычным делом…

  * * *

Эсет, больше не сдерживая себя, громко рыдала. Али, сжавшись,
молча прижимал к груди седую голову брата. Ему бы заплакать
и выплеснуть разом все горе, накопившееся за долгие годы. Но
он не мог… Слез не было, а крик застревал в перехваченном
болью горле. Побелевшие губы его мало чем отличались сейчас
от губ мертвого Арзу. Али снял свою шапку и, словно боясь
разбудить спящего, осторожно опустил на нее голову брата.
Ласково и нежно повел ладонью по его лицу, ощупывая пальцами
теперь уже безжизненные глаза, лоб, щеки…

«Зачем мне жить на свете? — клубком кружились в голове мысли,
— не лучше ли самоубийством положить конец этой проклятой
жизни?»

Али провел рукой по пояснице. Там было пусто.

«Даже нечем убить себя. А куда же делось мое оружие? Да, мы
же отдали его женщинам, когда в роли послов шли к единоверным
братьям… Но, говорят, что нет большего греха, как
самоубийство. И нет такому надежды на рай. Совершить такой
поступок может человек, который отрекся от веры, Вера!
Благочестие. Где они? Кто разбирается в этом мире в правде и
несправедливости, в праве и бесправии, в чести и бесчестии?
Хватит, пережитого мной на этом свете достаточно, чтобы
простить мои грехи. Не нужна мне жизнь без Арзу. Жизнь? Да
разве я жил? Я ходил по земле, переживал все горести. Но как
умереть? Может, спрыгнуть вон с той высокой скалы?..»

Али направился прямо на скалу. Он шел, не видя перед собой
ничего, устремив глаза на скалу. То спотыкаясь в ухабах, то
цепляясь за колючие кусты. Оставшиеся товарищи смотрели вслед
Али, стараясь не мешать ему уединиться со своим горем. Но
можно было поклясться на Коране, что о том, что задумал Али
покончить жизнь самоубийством, что вот-вот он кинется вниз со
скалы,- об этом не могло быть и речи. Самоубийство у чеченцев
случалось раз в сто-двести лет. К тому же на такой шаг мог
пойти только трус или безвольный человек, не щадящий не только
свое имя, но и честь семьи, рода, селения, в котором он жил.
Ведь столетиями нельзя смыть этот позор…

Али поднимался по крутому склону горы. С каждым шагом перед
ним вставали черные дни ушедших суровых лет. Детство. Рассказы
стариков. Огненные годы. Сабли, штыки, молниями сверкающие под
лучами солнца. Горящие аулы, стянутое черным дымом небо.
Крики, вопли женщин и детей. Вой собак, рев скота. Новые и
новые сотни, тысячи могильных холмов. Лес надмогильных шестов.
Трупы, кровь, кровь ручьями. Голод, болезни. Жестокость
царских властей. Пять тысяч семейств, которые переселились в
Турцию, надеясь найти здесь хотя бы немножко мира, хотя бы
естественную смерть. Этот турецкий ад…

Перед ним снова и снова проходили картины ужасов той жизни,
в которой он продолжал жить. Вспомнились родные, друзья,
ровесники, боевые товарищи. Истребленные войной женщины и
дети. Словно призраки. И они же упрекали его в минутной
слабости.

«Почему думаешь, что ты останешься одиноким после смерти
брата? — словно кто-то спрашивал Али откуда-то издалека.- Кто
в этом мире одинок? Мужественный, благородный, честный человек
не бывает одиноким. Все подобные ему люди — его братья и
сестры. А одинок трусливый, вероломный, бесчестный человек,
даже если он брат семи братьев. Понял ты, Али, вернись!»

«У тебя не хватило мужества отомстить за нас,- слышался ему
плач женщин и детей.- Поэтому ты идешь на самоубийство. Легко
умереть, спрыгнув со скалы. А мстить врагам, пройти до конца
по пути борьбы требуется мужество. Трус! Трус!»

«Посмотри на нас, как мы приняли смерть! — показывали ему свои
изуродованные ранами тела давно погибшие его боевые товарищи
и седые воины.- Или забыл, как мы погибали?»

«Нет, это не мой сын,- где-то в облаках показался, затем,
отмахиваясь руками, скрылся призрак его отца.- От моей крови
не может родиться трусливый, жалкий сын…»

«Али, мой маленький Али, куда ты идешь? — преграждал ему путь
призрак матери.- Разве не видишь ты своих сестер,
преждевременно унесенных в эти страшные годы? Не видишь меня,
убитую боязнью за ваши жизни. Если ты исполнишь задуманное,
я прокляну свою грудь, которой вскормила тебя. Вернись, Али,
вернись назад!»

«Когда меня привезли домой мертвым, мне не было и двадцати
лет. Тебе же тридцать четыре. Ты испугался, бежишь к смерти?
Нет, Али, ты не брат мне…» — сказал на миг показавшийся
окровавленный Леми.

«Ты не пережил даже тысячную долю пережитого мной! —
воспротивился ему Али.- Ты воевал только четыре года, а я
шестнадцать лет. Ты умер от второй раны, а на моем теле их
девять. Ты погиб вслед за отцом, а я пережил горечь смерти
всех вас. Я же ведь всего лишь человек, нет у меня сил дальше
терпеть, я с ума схожу…»

«Стой, куда ты идешь? — услышал он властный голос Арзу. — Как
быстро ты забыл мое завещание! Как быстро ты сдался. Если я
сказал тебе: «Свобода или смерть», это не значит, что если у
тебя не хватило сил и мужества бороться за свободу, так ты
должен умереть, сбросившись со скалы. А значит, что ты должен
умереть как мужчина, с оружием в руках, в борьбе за свободу.
Слышишь, Али? Свобода или смерть! Разве я не говорил тебе, что
нет тебе моего братского позволения встать передо мной, не
отомстив тем, кто повинен в наших страданиях? А ты… спешишь
за мной, даже не предав меня земле…»

Али вдруг очнулся от этого безумного забытья, посмотрел вниз,
где на небольшом холме жители копали могилы. Рядами лежали на
осенней холодной земле трупы убитых мужчин, женщин, стариков
и детей. Возле них хлопотали в разноцветных одеждах турки,
армяне, курды, грузины. Последние скромные почести. Дань
уважения мертвым от совершенно чужих людей. Ни один Али был
убит горем в этот день, как говорил Арзу: не он первый, не он
последний. Теперь он сам ужаснулся от своих мыслей. Сделай он
еще несколько шагов — и от него не осталось бы ничего. Он,
Али, который тысячу раз видел светопреставления, чуть было не
сбросился со скалы! Да что же он придумал? Неужели забыл, что
у человека-самоубийцы нет имени…

— Арзу! Я возвращаюсь! — крикнул он, сбегая вниз.- Свобода или
смерть.

Али спустился вниз. У подножия скалы наткнулся на труп
женщины. Она лежала, скорчившись, придерживая мертвой рукой
окровавленную грудь. Над ней роем кружились большие зеленые
мухи. Али почудился сзади чей-то тонкий вскрик. Он оглянулся.
К нему, протянув тонкие ручонки, спотыкаясь, бежала маленькая
худенькая девочка. Она кинулась к Али, обхватив его ноги. Али
погладил грязные, взлохмаченные волосы девочки, затем подошел
к мертвой женщине и закрыл старой шалью ее лицо с застывшими
в ужасе глазами.

— Нет, мне умирать еще нельзя. Рано! — прошептал он.- Надо
жить, и жить долго, чтобы сполна отомстить всем тем, кто
сделал нас бездомными изгнанниками, нищими и сиротами. Тем,
кто в чужой стране лишил эту беспомощную девочку ее матери.

«Свобода или смерть!»

Али поднял охваченного ужасом ребенка на руки и твердым шагом
направился к своим…

А тем временем по ту сторону границы Великий князь Михаил
Николаевич писал очередное донесение своему царственному брату
Александру II:

«…В настоящее время все эти переселенцы уже проследовали
обратно через Саганлуг, за исключение 180 семейств самых
бедных и больных, не имеющих возможности продолжать движение
до наступления теплого времени и поэтому оставленных на зиму
с согласия нашего комиссара в Карском и Олътынском пашалыках.
Одновременно с посылкой войск для возвращения переселенцев от
нашей границы турецкие власти, вследствие упомянутых грабежей
и своеволия переселенцев, решились приступить к обезоружению
их…

…Одновременно с известиями о событиях в Муше и близ нашей
границы помощником моим было получено письмо по этому же
предмету от генерал-адъютанта Игнатьева, из которого видно,
что Порта крайне обеспокоена этими событиями, что к Мушу и
Эрзеруму отовсюду стянуты войска, даже из столицы, и что для
устранения вредного влияния Кундухова на переселенцев он уже
вызван в Константинополь, оттуда получит дальнейшее
назначение. И, наконец, что по случаю такого неудачного исхода
последнего переселения Порта не считает возможным согласиться
на новое переселение в Турцию в будущем году массами чеченцев
или каких-либо других кавказских горцев…

  Главнокомандующий Кавказской армии
  генерал-фельдцехмейстер Михаил».

И Тарам написал своим землякам в Чечню о трагедии,
разыгравшейся по ту сторону границы:

«…Мы возвращались из Муша по причине близости зимы и потому,
что в Муше умерла уже одна треть наших людей. Мы направлялись
к пределам владений царя Московского. Тут турецкие войска
вышли нам навстречу, и погибло приблизительно по тридцать
человек с обеих сторон. Когда же навстречу вышел Аскер-паша,
то он и обезоружил нас у Муша и Гасан-Капы под предлогом, что
нас будто бы боятся жители. Если бы от нас требовали оружие
там, где религия позволяла бы нам сражаться, то мы бы его не
отдали до тех пор, пока не погибли бы все. Теперь же мы
расселялись по самым разным местам. Это — Диарбекир, Чабакчур,
Муш, Гасан-Кала, Арзурум…»

  * * *

Шесть лет спустя, возвратившись на родину, Маккал рассказывал
своим товарищам:

— Вскоре после нашего прибытия в Турцию весь скот погиб от
недостатка кормов, имущество распродали, чтобы дети не умерли
с голода. На протяжении первых четырех лет турецкое
правительство еще давало нам муку, иногда рис, но в крайне
недостаточных количествах, а в последующие годы они лишили нас
и этого. Голод, эпидемии, непривычный нам климат косили людей,
как траву… Из чеченцев, по распоряжению турецкого
правительства, сформировали в Диарбекире конный полк в тысячу
человек. Полковым командиром был назначен Шамхал-бек Цугов,
племянник Алихана Цугова, бывшего орстхоевского старшины. При
подавлении вспыхнувшего в то время в Аравии возмущения
участвовал и Диарбекирский чеченский полк…

…Наконец-то и Оттоманской Порте все же удалось хоть в
какой-то мере осуществить свои честолюбивые мечты!..

  Конец первой книги.

  Мескеты — Москва — Мескеты
  1962 — 1970