Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА II.БЕРСА

ГЛАВА II

БЕРСА

Нет, лучше с бурей силы мерить,
Последний миг борьбе отдать,
Чем выбраться на тихий берег
И раны с горестью считать.

А. Мицкевич

Отправив в аул радующихся завоеванными призами Магомеда,
Умара, Усмана и Ала-Магомеда, выбрав безлюдную дорогу, Кайсар
и Булат с Алибеком отправились в гору.

Булат подарил Магомеду свой приз — кинжал с рукояткой из белой
слоновой кости и тисненный серебром пистолет. Радости мальчика
не было предела. Теперь у него все, что надо: посеребренное
чеченское седло, такая же уздечка, да еще чрезмерно красивый,
как куколка, пистолет. Вскоре улетучилось мимолетное счастье.
В глубине сердца проснулось притаившееся там горе. Как часто
это случалось, он вспомнил своего дядю Али. Прошлой осенью
арестовали и отправили в Сибирь его и заменявшего Магомеду
отца Маккала. Многого не понимал юный Магомед, но думы о
судьбах дяди и друге отца проникли по невидимым нитям в его
сердце и не расставались с ним. Даже сегодняшний праздничный
день померк в его глазах, когда он увидел на помосте
разжиревших офицеров со сверкающими под лучами солнца золотом
и серебром на плечах и груди. Это они — виновники того, что
до его рождения отец Арзу вынужден был уехать далеко, в чужую
страну, и там сложить свою голову, что они с матерью остались
одни, что его дядя и отцовские друзья сосланы в сибирскую
каторгу!

О, скорее бы ему исполнилось пятнадцать! Тогда он отомстит за
них. Но как еще долго ждать! Целых три года…

Трое всадников ехали гуськом по поднимающейся вверх сквозь
заросли боярышника, мушмулы и кизила узкой тропе, которая вела
мимо аула. Впереди ехал Кайсар, за ним Али-бек, шествие
замыкал Булат…

Месяца два назад друзья при такой встрече не преминули бы
пошутить и посмеяться, а теперь и говорили вполголоса, боясь,
как бы кто-нибудь не услышал. Алибек интересовался, как здесь
скот вышел из зимовки, как идет весенний сев. Кайсар не раз
с интересом слушал рассказы трех братьев о своем путешествии
в Мекку. И все же вопросов к ним у него не убавлялось. Он и
теперь перевел разговор на их паломничество в святые места.

— Лучше бы ты рассказал, Алибек, об увиденном и услышанном во
время паломничества. Что за народ арабы?

— Да сколько же можно говорить! Люди как люди, только кожа
черная, как донышко старого котла.

— Не о том я спрашиваю. Храбрый это народ?

Алибек ответил не сразу.

— Как бы это сказать? — начал он. — Одежда мужчин делает их
несколько похожими на женщин. Рубашки на них широкие и
опускаются ниже колена, головы обмотаны платками. Кто знает,
может это связано с особенностью их края. Пески, жара,
засуха. А сам народ нельзя назвать трусливым. Суровые
горы и горячие пески — этот край не трусливого народа.
Кроме того, во времена пророка и его асхабов1, с огнем и
мечом они распространяли веру в Шемахе2, Мисре3, Бухаре,
Индии, в странах, о которых мы не слышали. Все это произошло
несколько веков назад. Сейчас же от той отваги и следа не
осталось. Под турецкой пятой они забыли своих предков до
седьмого поколения. Другие, говорят, находятся под игом
французов и англичан. Если заключить в клетку, то из любого
зверя или птицы можно вышибить со временем гордость и
храбрость. А ведь свобода дает человеку и смелость, и
гордость.

1 А с х а б ы — соратники, сподвижники пророка Мухаммада.
2 Ш е м а х а — Сирия.
3 М и с р а — Египет.

Кайсар глубоко вздохнул.

Разговор друзей на несколько минут оборвался. Последние слова
Алибека повергли их в раздумья. И вправду, что представляет
собой угнетенный народ? Будет работать, как вол, и есть, что
дадут. И все. Но и есть он не может досыта. Всегда голодный,
нищий, бесправный. Лучше смерть, чем такая жизнь.

Приятно было дышать воздухом, напоенным ароматом цветов, от
которых обочины тропы стали ярко-пестрыми от кизилового
желтого цветения. Греющиеся у дороги на солнцепеке
многочисленные ящерицы, заслышав топот, спешили скрыться в
кустах, шурша молодой травкой. В зеленой роще на склоне
состязались птицы, пересвистывая и выплескивая песни на разные
лады. Но всадники не замечали этой красоты весенней природы,
не слышали птичьего ликования. Перед Булатом представились
Асхаб Хортаев, Хуси Товсолтанов, Саид Бораханов, которые
когда-нибудь возвратятся из армии, если останутся живы, на
великолепных конях, обвешанные дорогим оружием, со сверкающими
погонами на плечах, с медалями и орденами на груди. Власти не
оставят их без вознаграждений за верную службу. Посадят их на
шею народа.

— От Али и Маккала имеются вести? — нарушил молчание Алибек.

Прошлой осенью царское правительство снова очистило Ичкерию
от лучших людей. Человек двадцать руководителей готовящегося
восстания были арестованы. Среди них были и Маккал, сын
Абдурахмана, Али, сын Абубакара и избранный предводителем
восстания майртуповец Шоип, сын Мусло.

— Месяца три тому назад получили письма. Оба живы-здоровы.
Говорят, что довезли их до Сибири.

— Они вместе?

— Нет. Разлучили.

— Как же они там?

— Дела, видно, неважные. Али пишет, что сам он добывает
железную руду, а Маккал попал на лесозаготовку. Холодный,
безлюдный, говорят, край.

Алибек не стал больше задавать вопросов, предался
размышлениям. Последние двенадцать лет были для Чечни, хотя
и мирными, но беспокойными. Народ терпеливо выносил чинимые
ему мытарства. Землю у него давно отняли, и новые хозяева
успели забыть, что они пользуются чужим. Можно было подумать,
что она досталась богачам в наследство от предков. Ежедневно
размножались кровопийцы — выходцы из чеченской среды: офицеры,
купцы, муллы. Каждый из них был начальником над бедным
чеченцем. Сила была на их стороне. Власть пригревала их под
своим крылом. Опираясь на этих отщепенцев, она угнетала народ.
А чеченскому бедняку запретили спускаться ниже Военной дороги1.
Если появится в городе, его унижали, оскорбляли. Гнали, как
ишака, что забрел в чужой огород.

1 Военная дорога — дорога от Грозного до Порт-Петровска (ныне
Махачкала).

Народ терпел, но терпению пришел конец. Достаточно было
искорки, чтобы разжечь пламя, направить его против
угнетателей. Народ готовился к новой схватке. Готовился к ней
долго и терпеливо. Однако в прошлом году чуть не провалилась
вся многолетняя подготовка. По чьему-то доносу арестовали
несколько человек из руководителей. Правда, среди них из
главных руководителей было только трое. В то время Алибека не
оказалось дома, он отправился с отцом и братьями в Мекку.

Сейчас буря близка. Он, Алибек, один из главных руководителей
будущего восстания.

«Что станется со мной?» — спрашивает он самого себя.

— Или пропаду безвестно, изгнанный из родного края, как шейх
Мансур, или паду от предательского удара сзади, как Бейбулат,
или с оружием в руках героически погибну, как Гази-Магома, или
буду вздернут на виселицу, как Байсангур?..

Когда всадники подъезжали к селу, на тропинке, спускающейся
по противоположному склону к роднику, показалась девушка с
медным кувшином.

Девушка шла медленно, мелкими шагами. Теплый весенний ветерок
ласкал ее черные локоны, выбившиеся из-под прозрачного
платочка и свившиеся в кольца на гладком челе. Длинная коса,
ниспадавшая по стройной спине до самых икр, каталась,
переворачиваясь то в одну, то в другую сторону. На этом
коротком отрезке пути выражение ее лица менялось несколько
раз. Припухшие нежные губы поддавались улыбке, и тогда зубы
ее, словно выточенные из белого мрамора, обнажались,
ослепительно сверкая, а длинные черные ресницы, опускаясь,
закрывали большие голубые глаза. По белоснежной, отточенной
шее иногда катилась теплая румяная волна: под тесным корсажем,
туго тянувшим талию, начинало бешено биться сердце. Казалось,
что серебряные застежки корсажа вот-вот разорвутся.

Но на какое-то мгновенье по прекрасному девичьему лицу
скользнуло облачко печали, и румянец сбежал с лица и алых губ.
В душе девушки боролись два чувства: любовь и ненависть. Но
она не в силах была решать судьбу. Она передала ее в руки
Бога, но не потеряла надежды на счастье.

Заметив поднимающихся по ущелью трех всадников, она вся
задрожала, как испуганная лань. Однако, узнав Кайсара и
Булата, вздохнула успокоенная, и по жилам ее пробежала теплая
волна. Когда Кайсар двинулся вниз, сказав несколько слов
незнакомцу, девушка ускорила шаги. Она прополоскала свой
кудал1, поставила его под почерневший узкий деревянный желоб
и, вслушиваясь в песенно журчащую в кувшине струю, стала
дожидаться, пока подойдет друг ее возлюбленного.

«Почему же не подошел Булат? — испуганно встрепенулось ее
сердце. — Неужели поверил людским сплетням?».

— Добрый день, Деши2, — Кайсар спешился, разнуздал коня и
пустил на водопой.

1 К у д а л — медный кувшин.
2 Д е ш и — женское имя. Буквально — золото.

— Добро пожаловать, Кайсар!

Обернув вокруг шеи один конец тонкого платка и закинув другой
за спину, убрав локоны со лба, она вопросительно посмотрела
на Кайсара.

— Что ты сегодня так рано пришла по воду?

Девушка глубоко вздохнула.

— Грустно что-то стало. Я слышала, что вы отличились на
состязаниях. Пусть Аллах и впредь пошлет вам удачи, как
сегодня!

— Спасибо тебе, Деши. Ты и вправду рада?

— Ты еще спрашиваешь, Кайсар! — обиженно скрывала девушка свои
красивые губы.

Кайсар рассмеялся.

— По слухам, похоже, что твои чувства к нам изменились?

— Не обижайся, Кайсар, но мне кажется, не пристало настоящему
мужчине внимать женским сплетням.

— Так-то оно так, Деши, но любовь очень нежное чувство. Легко
ее ранить и приласкать. Если рассудить здраво и взвесить
обстоятельства, то мы стоим внизу, а Овхад Хортаев — выше нас.
Отец у Овхада, как известно, состоятельный, а сам он учился
в Буру-Кале, сегодня-завтра станет начальником.

Девушка взяла из-под желоба переполненный кудал и отставила
в сторону. В этот момент исчезла с лица ее прежняя нежность.
Брови ее, опустившиеся распластанными черными крыльями птицы,
вдруг встрепенулись, промеж переносицы собрались тучи
недовольства.

— Выходит, что Булат прислал тебя с поручением, чтобы передать
мне эти слова? Что же он сам не приехал? Или он поклялся
больше не говорить со мной?

— Нет, я приехал с тем, о чем Булату самому неудобно говорить.

— Не знаю, что между нами произошло, о чем нам с ним нельзя
говорить.

— Тебе судачили, что он безродный, неизвестно чей.

— И что же?

— Он из самого крупного тейпа в Шалях и благородной фамилии,
больше того, принят в Гати-юрте самыми уважаемыми людьми. В
наше село его привела печальная судьба. Его родители и близкие
родственники погибли в Турции…

— Я все это знаю, Кайсар.

— Поэтому, наверное, и твое сердце склонилось к Овхаду? Они
же богаты. Ведь наше время — не время благородных мужчин.
Теперь в почете муллы и торгаши, да всякие лизоблюды.

Теребя краешек платка, Деши внимательно слушала Кайсара,
потом, наклонив голову набок и уставясь на него своими
голубыми глазами, проговорила:

— Не знаю, Кайсар, каких слов вы с твоим другом добиваетесь
от меня. Если вы ждете от меня слов, будто семья Хорты лишена
благородства, а Овхад — мужества, — то напрасно ждете. Хорта
состоятелен и уважаем в Нохчмахке. И про Овхада не могу
сказать ничего плохого. Это симпатичный и благородный молодой
человек. Не скрываю, меня сватают за него, и мои родственники
не против этого сватовства. Что же нам теперь делать?

Кайсар удивленно посмотрел на Деши. Ему никогда не приходило
на ум, что у этой хрупкой девушки хватит сил сказать такие
решительные слова.

— Ты права, Деши. Мы тоже не можем сказать ничего дурного об
Овхаде. Но ты дала Булату слово, что выйдешь за него. Два года
принимала его ухаживания. Если ты теперь пойдешь на попятную,
нам это трудно стерпеть. Мы не дети, чтобы нас обманывать.

— Что же вы сделаете? — девушка гордо вскинула свою прекрасную
головку. — Уведете меня насильно, волоком, когда я, как вот
сегодня, приду к роднику?

У Кайсара участилось дыхание. Он выместил свою злость, ударив
лошадь, которая подошла к нему ближе и стала тереться об него
головой.

— Нет, Деши, у нас хватит благородства, чтобы не совершить
такую дикость, — жестко ответил он наконец. — Может, и мы
найдем такую же бедную, как мы сами, девушку.

Ресницы девушки мелко задрожали; дрогнули ее пухлые губы,
нижнюю она прикусила зубами; светлые слезы, покатившиеся из
ее глаз, задержавшись на длинных, густых ресницах, щедро
ринулись вниз по щекам.

Кайсар растерялся.

— О вас я имела доброе мнение, Кайсар. Выходит, я ошиблась,
— сказала девушка дрожащим голосом. — Как вы могли подумать,
что я обманываю вас?!

— Люди же говорят…

— Почему же я не поддаюсь женским сплетням?

— Кто знает, что у тебя на душе…

Девушка, вытерев краешком платка слезы, вновь сурово взглянула
на Кайсара.

— Овхада, чье имя ты с таким презрением произносишь, я нашла
более искренним и благородным, Кайсар. Возвратившись из
Буру-Калы и узнав, что меня собираются сватать за него, он
пришел к этому роднику и справился у меня, что об этом думаю
я. «Послушай Овхад, — сказала я ему, — ничего не имею против
тебя, и быть хозяйкой в твоем доме сочла бы за высокую честь,
но я люблю другого и дала ему слово. Если ты возьмешь против
моей воли, я все равно не смогу забыть его». И знаешь, что он
мне на это ответил? «Я сам не допущу, чтобы тебя насильно
привели в наш дом. Этого можешь не бояться. У Булата нет
родного брата, но я готов стать ему им. А тебе, Деши, большое
спасибо». Вот как он сказал.

Восхищенный благородством и девушки, и Овхада, Кайсар, не
зная, что ответить, завертелся вокруг коня, подтягивая
подпругу.

— Ты неправильно поняла нас с другом, — молвил он, засовывая
удила в зубы коню. — Правда, к Хортиной семье у нас не больше
любви, чем к бешеной собаке. Но об Овхаде у нас самые добрые
чувства. Стройный, смелый, благородный парень. И непохож на
остальных членов своей семьи. Нас ведь то и встревожило, что
сам он хороший парень, а отец его — богатый человек.

Взяв кудал и продев руку через его ручку, Деши посмотрела на
Кайсара.

— Можете не тревожиться. Даже если бы любила Овхада, я и тогда
бы не вошла в их двор. Не лучше ли мне быть княгиней в доме
Булата, чем пойти из бедной своей семьи в дом Хорти и
превратиться в рабыню! — лукаво засмеялась девушка своим
чистым звонким голосом. — Имя-то у твоего друга звучное1, но
сам он, представ перед девушками, становится мягким, как
гончарная глина. Ну, до свидания!

Кайсар, удивленный девушкой, долго смотрел ей вслед, потом
вскочил на коня и помчался догонять друзей.

1 Б у л а т — мужское имя. Буквально — сталь.

Булат, не заворачивая в аул, извилистыми пешеходными тропами
выехал на большую дорогу и вместе с гостем спустился в низину.

Дорога то углублялась в высокий, густой лес, то проходила мимо
свежевспаханных полей. Хоть деревья еще не полностью
распустили листву, леса покрывали горы зеленым ковром. Пахота
не завершилась, но говора крестьян не было слышно. В бороздах
недопаханных полей виднелись сваленные на бок деревянные сохи.

— Ты пахоту закончил уже, Булат? — спросил Алибек.

— Закончил. Да и не велико наше поле.

— Тебе дали здесь надел?

— Нет. И откуда его взять? Вон видишь высокий дубовый лес? Там
мне дали место. А рубить и выкорчевывать лес у меня нет сил.
Подожду, пока подрастут сыновья Арзу и Али, тогда что-нибудь
придумаем.

— Ты окончательно решил не возвращаться в Шали?

— В Шали? Когда-нибудь возвращусь, конечно.

— Есть у тебя там родственники?

— Близких нет, есть только дальние. Но тянет туда, наверное,
потому, что там жили мои предки, родился сам. Пока я был
маленьким, Маккал с Али не отпускали. Старались, чтоб я
хозяйством обзавелся. Только стали осуществляться их мечты,
как обоих отправили в Сибирь. Видимо, не скоро доведется мне
вернуться в родное село. Если только по Божьей милости не
вернутся Али и Маккал. Сыну Арзу всего двенадцатый год.
Старшему сыну Али Умару уже семнадцатый пошел. Нет, Алибек,
я не смогу расстаться с ними, пока они не подрастут и не
обзаведутся своими семьями и хозяйством. Айза с Эсет
беспомощны.

— Сколько у Маккала детей?

— Сын и дочь. Мальчику пять лет, девочка только-только
научилась ходить. Братья жены Маккала всячески помогают своим
племянникам. Вон тот вспаханный и заборонованный участок
принадлежит Маккалу. Не будь их, Ковсар с двумя детьми тоже
остались бы на моей шее.

— А в Шали часто ездишь?

— Да так, не очень часто.

— Имеешь там друзей среди молодежи?

— Да как сказать. Знакомых много, друзей мало.

Булат был удивлен тем, что Алибек так интересовался Шали. А
тот задаст вопрос и надолго погрузится в свои думы.

— А Мачиг засеял свое поле?

— Да, засеял. Он и Васал спарили быков.

— Как он с новой женой?

— Дружно, мирно. Ведь Айшат тоже, как и Мачиг, невезучая.

Всякий раз, увидев Мачига или услышав его голос, Булат
вспоминал свое далекое ушедшее детство. В этом краю один Мачиг
был свидетелем злоключений и бед Булата, как и он, потерявший
родных и близких, одинокий как перст, вместе с ним прошедший
все семь кругов ада. Теперь Булату вспомнилось, как они вышли
в путь на родину, как дошли до Арпачая, как там турки
обстреляли из пушек их безоружных детей и женщин и как
оставшихся в живых под конвоем отправили обратно вглубь
страны…

Из двадцати трех тысяч человек, ранней весной 1865 года
переселившихся в Турцию, к осени в живых осталось всего около
десяти тысяч. Той зимой их разбросали по юго-восточной части
Турции. До конца зимы и из этих десяти тысяч половина
повымерло. Голод, непривычный климат, болезни косили людей
беспощадно. До второй весны не дожили мать Булата Хеда и
сестра Човка.

Никто, даже находящийся на последнем издыхании, не хотел
расстаться с мечтой о далекой родине. Дожив до весны и немного
окрепнув, люди вновь потянулись к северу маленькими группами.
Дети, женщины, старики. Чтобы продвигаться до тех пор, пока
не остановит смерть. С наступлением лета, когда в лесах
появились дикие плоды, Али, Мачиг, Эсет и Булат тронулись в
путь. Маккала с ними не было. Оставшийся раньше в Муше, он
больше не присоединился к ним.

Всем казалось, что на территории России станет легче. Но это
оказалось пустой мечтой. Правда, жители старались помочь им,
чем могли. Но какой толк от этого, если повсеместно стояли
солдатские и милицейские пикеты, подстерегавшие возвращающихся
из Турции горцев. Власти объявили вознаграждение за поимку
возвращающегося горца. Поэтому от границы по армянским и
грузинским горам они шли только ночью, с рассвета до позднего
вечера, прячась в укромных местах. Остерегаясь входить в села,
боясь встреч с людьми, шли по горам пешеходными тропами,
питаясь дикими плодами и разными травами, употребляя в пищу
случайно попавшегося зверя или птицу. Особенно трудно пришлось
Эсет, имевшей на руках маленького Магомеда. Истощавшей,
умирающей от голода, ей недоставало молока для ребенка.

Когда они дошли до Чечни, в них мало что напоминало живых
людей. Оборванные, заросшие, истощенные голодом, они походили
на призраков. Но даже добравшись до дома, не обрели они покоя.
Здесь их ждала власть, возвратившихся людей ловили, отправляли
обратно в Турцию или в сибирскую каторгу…

— Можно ли довериться твоим друзьям? — прервал его
воспоминания Алибек.

Булат непонимающе посмотрел ему в глаза.

— Я спрашиваю, твоим шалинским друзьям можно верить?

Булат чувствовал, что вот-вот должна грянуть буря, но откуда
и когда — это было для него тайной. Здесь, в Гати-юрте, под
его началом было десять человек, готовых по приказу Кайсара
выступить в любую минуту на конях с оружием в руках. С
прошлого года Булат обучал их военному делу, но он не знал,
кто стоит выше Кайсара. Иногда ему казалось, что одним из
главных руководителей является Берса. Но прикованный чахоткой
к постели, он не показывается в этих местах.

— Да как сказать, кажется, что они достойны доверия. Но, как
говорят, друг в беде познается.

Когда они поднялись на гребень, их взору открылась Чеченская
равнина.

По левую сторону от Качкалыкского хребта и у подножия Черных
гор лежали большие чеченские села: Илисхан-юрт, Аллерой-аул,
Бачи-юрт, Майртуп, Курчалой-аул, Автуры, Герменчук, Шали и
другие.

«Если удастся заручиться их поддержкой, мы победим, —
размышлял Алибек. — Но будет очень трудно. Во-первых, они
находятся под жерлами орудий военных крепостей, во-вторых, в
этих селах много людей, вскормленных царской властью».

Примчавшийся на взмыленном коне Кайсар оборвал его мысли.

— Что вы так приуныли? — спросил он, потянув повод и заставив
коня закружиться на месте.

— Помнишь, Кайсар, как мы двенадцать лет назад вон там у
берега Мичика, вместе с переселенцами в Турцию проводили
нашего друга Кори? Когда с высоты Дюйр-Корт, что над Симсиром,
я окидываю взглядом равнину, мне прежде всего вспоминается эта
картина нашего расставания.

И по пути в Мекку, и возвращаясь оттуда, у каждого
встретившегося в Турции чеченца Алибек спрашивал о друге, но
не нашел его. Алибек встречался с немногими, которые знали
Кори. Ему говорили, что Кори — офицер турецкой армии в войске
Муса-паши Кундухова, который обманом увел с собой пять тысяч
чеченских семейств. У каждого чеченца, знавшего Кори, он
оставил для передачи ему письма, в которых просил друга
возвратиться на родину, чтобы встать в ряды борцов за свободу.

Когда они поднялись на вершину горы, перед ним показалась
небольшая часть Аллерой-аула.

— Вон видишь одинокий дом? — указал пальцем далеко вперед
Кайсар. — Там живет дядя Берсы по матери.

При приближении к дому Кайсар замедлил коня.

— Булат, ты оставайся здесь в карауле.

— Зачем такая предосторожность? — спросил Алибек.

— Говорят, что мать осторожного сына никогда не плачет, —
поговоркой ответил друг.

Прошло больше часа после условленного времени, но Берса не
скучал. Его измученное болезнью тело отдыхало на лоне весенней
природы, на свежем воздухе. Он не чувствовал обычного
покалывания в груди, и хрипа в легких будто поубавилось. От
стройного когда-то тела, которому в царской армии завидовали,
остался лишь жалкий призрак. Прямая спина его согнулась в
дугу; от белых как мрамор, твердых как гранит зубов осталось
всего несколько черных осколков. Впалые щеки и высокий лоб
испещрили морщины, голова до самого темени облысела, стала
какой-то неестественно красно-гладкой.

Двенадцать лет назад, когда в Чечне готовилось новое
восстание, его руководители послали Берсу в центральные
губернии России, чтобы приурочить и связать свое выступление
с крестьянскими и заручиться их поддержкой. Это было время,
когда недовольные крестьянской и буржуазной реформами русские
рабочие и крестьяне повсюду оказывали правительству
повсеместное сопротивление. Революционное движение в России
вступало в новый этап. Берса попал туда, когда царское
правительство начало «белый террор» над
революционно-демократическими организациями. Его арестовали
там и сослали на каторгу. Он полностью отбыл срок ссылки и
вернулся на родину прошлой осенью.

Вернее, после отбытия срока он остался в Сибири, болезнь не
позволяла ему выехать на родину. Узнав о положении сына, отец
Рохмад поехал за ним и привез его домой, но сам вскоре
скоропостижно умер.

Тоску Берсы усугубляло еще и то, что дядин дом стоял на
отшибе, в лесу. Никто не приходил к нему, а дядя с
наступлением весны днем никогда не оставался дома. Он и два
его сына то работали в поле, то уходили в лес, то
присматривали за скотом.

Особенно печалился Берса в солнечный, теплый день. Если тело
хоть немного слушалось его, он уходил на берег Мичика и долго
просиживал под старой ветвистой грушей, на залитом солнцем
склоне, пока дневную жару начинала сменять вечерняя прохлада.
Друзей у Берсы не осталось. Одних сослали в Сибирь, другие
умерли или погибли. За месяц до его возвращения сослали в
Сибирь Маккала, Али, майртупца Шоипа. Делиться мыслями он мог
только с беноевским Солтамурадом да зумсоевским Уммой. Но они
— далеко. Не только далеко, но и стары.

Хотя Берса скован болезнью и не может принять активное участие
в подготовке восстания, он в курсе всех дел и событий,
происходящих в Чечне. Иногда к нему приезжает Солтамурад, с
остальными руководителями он держит связь через Булата и
Кайсара из Гати-юрта.

Из газет, которые Берса получает изредка, он знает, что
внешние дела царского правительства не блестящие. Политическая
борьба Турции и России на Балканах, которая шла издавна, с
прошлого года особенно обострилась. Огромный размах получило
национально-освободительное движение балканских народов против
турецкого ига.

Десять лет, проведенные Берсой в сибирской каторге, не прошли
даром. Последние годы все больше и больше на каторгу привозили
политзаключенных. Из их рассказов Берса знал, что во всех
уголках империи разгоралось пламя борьбы. В городах рождался
самый опасный противник самодержавия — рабочий класс. Теперь
революционеры-демократы искали новые пути освободительной
борьбы. Как рассказывали заключенные, в нескольких городах
возникли тайные революционные общества.

На каторге Берса близко сошелся со ссыльным революционером
Матвеевым. Он и его товарищи научили Берсу другими глазами
смотреть на события, происходящие в мире.

— Народы России столетиями слепо боролись за свою свободу, —
говорил ему Николай Андреевич. — Теперь настали другие
времена. Люди и народы пробудились, стали сознательнее. Теперь
они начали узнавать, кто их друг и кто враг. В борьбу против
угнетателей включилась новая, мощная сила — рабочий класс. Во
главе освободительного движения становятся более умные,
дальновидные, преданные делу революции люди. Скоро грянет
буря, и она сметет самодержавие, принесет народам долгожданную
свободу.

Теперь Берса чувствовал, что близка революция, о которой так
мечтали он и его друзья в неволе. И он надеялся, что русская
революция освободит народы России от векового гнета.

Да, Берса понимал, что освобождение его народа тесно связано
со свободой других народов. Поэтому он прилагал последние
усилия, чтобы поднять свой народ, внести хотя бы малейшую
крупицу своего труда в общенародное освободительное движение
России.

По одной из загнивших ветвей грушевого дерева забарабанил
дятел. Он друг Берсы. Когда Берса только начинал приходить
сюда, птица, завидев его, спешила улететь. Потом немного
привыкла и, изредка бросая взгляд вниз, продолжала свою
работу. А теперь они крепко подружились.

Чуть в стороне желтоногая и желтобрюхая пчела суетливо рылась
в цветах, собирая нектар. На верхней ветке, заверещав свою
короткую песню, умолкла цикада. Хоть день и был жарким,
задержавшийся здесь больше обычного Берса начал мерзнуть.
Сначала он решил было пойти домой. Но в темной, низенькой хате
было всегда так тоскливо, что дальше некуда. К тому же отсюда
любо было наблюдать за долиной речки Арчхи, откуда должны были
показаться гости, которых он ждал.

Наконец с той стороны показались три всадника. Первого и
последнего он узнал по коням, но того, что ехал на сером
иноходце, видел впервые.

Когда всадники, скрывшись в овраге, вновь показались по эту
сторону, одного всадника уже не было. Очевидно, его оставили
на часах. Гости медленным шагом подъехали к изгороди,
привязали коней, вошли во двор и, обменявшись несколькими
словами с вышедшей навстречу хозяйкой, направились по склону
вверх к Берсе.

За Кайсаром шел молодой человек среднего роста, плотного
сложения, с румяным кругловатым лицом. Подойдя ближе, Кайсар
чуть поотстал, пропуская вперед товарища.

— Ассалам алейкум, Берса!

Берса поднялся в ответ на приветствие, пожал Алибеку руку и
показал на войлок, приглашая сесть:

— Садись, Алибек.

— Садись сначала ты, Берса.

— Нет, нельзя. Будем считать меня хозяином дома, а тебя —
гостем. Присаживайся.

— Хоть и гость, но я же моложе тебя.

— Гость — священ, независимо от возраста.

Усевшись на войлок, они внимательно посмотрели друг на друга.

— Как давно я тебя не видел! — покачал головой Алибек. — Но
как я жаждал встретиться с тобой. Слава богу, что вернули нам
тебя живым! Я неоднократно собирался приехать к тебе, но все
откладывал. Ну, как твое здоровье, Берса?

— Лучше. Что дома? Родители, братья живы-здоровы?

— Все благополучно, Берса.

— А ты вырос, Алибек. Кажется, будто это вчера было, когда я
приезжал в Гати-юрт, а вы, подростки, все собирались у нас с
Арзу и Маккалом. Как быстро летит время! И ты вырос, и я
состарился.

— Двенадцать лет — немалое время, Берса. И время, и люди
изменились. Из прежних друзей многих уже нет. Арзу, Маккал,
Шоип, Али…

— …и Берса, — со смехом добавил Берса.

— Как это тебя нет? Конечно, каторга и болезнь немножко
замучили тебя. Рядовых бойцов у нас тысячи. И старых, и
молодых. Но равных тебе в мужестве и мудрости и раньше не
было, и теперь нет. Главное — ты живой и находишься среди нас.
Как ты себя чувствуешь? — во второй раз спросил Алибек.

Берса провел рукой по поседевшей курчавой бородке и густым
усам.

— Кажется, с каждым днем улучшается.

— В Сибири, видно, в плохое место попал?

— Да, в свинцовый рудник.

Алибек не хотел много говорить о болезни Берсы. Эти несколько
вопросов он задал из вежливости.

— Да ты приляг, Берса. Сколько благородных, мужественных людей
наших проглотила эта распроклятая Сибирь. Будем надеяться, что
когда-нибудь освободимся от этих бед и несправедливостей.

Берса задал несколько вопросов о паломничестве Алибека в Мекку
и перешел к делу, которое привело сюда гостя.

— Алибек, после возвращения из Сибири, мне чаще приходится
оставаться в уединении. Когда чувствую себя немного лучше,
бывает, иногда наведываюсь в ближние аулы. Тебя я не видывал,
но Умма и Солтамурад говорили мне о тебе. Они решили
провозгласить тебя имамом Чечни.

Алибек изумленно уставился на него:

— Как, меня имамом? Это же смех! Ведь есть много людей умнее,
смелее и мужественнее меня.

Берса остановил его, подняв руку.

— Мы все дали клятву на Коране повиноваться воле совета
старейшин. Но случается, что иногда и старейшины наши
ошибаются. Я это говорю не для того, чтобы унизить их, и не
потому, что сомневаюсь в тебе. Готовясь к сегодняшнему дню,
я отдал двадцать лет жизни и свое здоровье. А многие люди
отдали и головы. Предстоящее восстание — это детище некоторых
из нас. Мы готовили его долго, лелеяли, как мать своего
ребенка, не спали долгими ночами, терпели голод и жажду.
Теперь, когда наше дитя выросло и настало время вывести его
в люди, мне хочется знать, в чьи руки мы его передаем, и ты
не обижайся на это, Алибек.

— Берса, каждое твое слово мне дороже золота. Но имамом я не
буду, об этом и речи не может быть. Народ должен избрать себе
вождя. А Умма-хаджи и Солтамурад не только не народ, но они
не представляют собой и совет старейшин.

Берса вытащил из кармана батистовый белый платок и, прикрыв
им рот, откашлялся.

— Правда ли, что в Стамбуле ты имел встречи с Мусой
Кундуховым, Сайдуллой Успановым и сыном Шамиля Гази-Магомой
и вы приняли какое-то совместное решение?

— Нет, не правда. С ними встречались Умма-хаджи и дагестанцы.
Там прекрасно знают, что мы ненавидим царскую власть, и что
мы выжидаем момента, чтобы сбросить ее с себя. Позже
Умма-хаджи рассказывал мне, что отношения между русскими и
турками натянутые, возможно, будет война, и что турки хотят,
чтобы мы, если начнется эта заваруха, ударили в спину русского
царя. То же самое заявил Гази-Магома дагестанцам. Короче
говоря, все это я слышал от Умма-хаджи.

Алибеку показалось, что Берса ежится, начиная мерзнуть, и он
встал.

— Тебе холодно, Берса? Давай выйдем на солнышко.

— Спасибо. Что-то мне все больше тепла хочется.

Алибек отыскал на пашне удобное место и расстелил там войлок
Берсы.

— Я рад, что ты не поддался на провокацию турок. Это хорошо.
Но трудно другое. Предлагаемое тебе имамство. Тот, кто станет
ныне во главе народа, должен быть человеком огромного
мужества, мудрым, волевым, Алибек. Сейчас не времена шейха
Мансура, Бейбулата и Шамиля. Тогда горские народы не были
разорены, изнурены, разобщены и развращены войной. Тогда
имамам не трудно было объединить и поднять народ или народы
против общего врага. А теперь? Возьмем чеченцев. Во-первых,
долголетняя война унесла добрую половину мужского населения
нашего народа, а самого довела до нищеты. Последние двадцать
лет не только ослабили народ физически, но и разложили его
нравственно. С одной стороны, царские генералы путем подкупа,
угроз и обмана разобщили нас, натравили друг на друга. Такую
же политику, более жестко и коварно, проводил и Шамиль по
отношению к нам. Среди нас, как саранча расплодились
подкупленные царскими властями офицеры, купцы, духовенство.
Они готовы в любую минуту продать и предать не только народ,
но даже своих родителей. С другой стороны, во всех уголках
нашего края поставлены многочисленные войска. Теперь ты
представляешь, насколько трудное и ответственное дело тебе
предлагают?

— Я все понимаю, Берса, у меня не хватит ни ума, ни мужества
волочить это трудное ярмо.

— Кого же нам тогда избрать?

— Не знаю. Умма-хаджи или Солтамурада.

— Их время давно прошло. Умма-хаджи — храбрый и опытный
военачальник. Но после шамилевских времен утекло много воды.
И время, и люди изменились. Все руководители освободительной
борьбы нашего народа до сих пор провозглашали газават. Газават
разобщал, разжигал вражду между народами разной веры, мешал
им объединиться в борьбе против общего угнетателя — царя.
Теперь надо идти другим путем.

Алибек задумался.

— В этом вопросе мы не пришли еще к единому мнению.

— И не обговаривали?

— Обговаривать-то обговаривали, но к общему согласию не
пришли.

— Как же ты сам думаешь?

— Мое мнение не столь важно. Тем более, я моложе всех вождей.

— И все же?

— Свободу и землю! Я дал бы место под своим знаменем каждому
человеку, кто предан делу свободы. Не взирая, мусульманин он
или христианин.

— Наше духовенство не допустит этого.

— Я бы безжалостно расправлялся с ним.

— Тогда они объявят тебя врагом Аллаха.

— Пускай. Я бы своей рукой убил всякого, кто бы перешел на
сторону врагов народа, будь то шейх, мулла, хаджи. Если бы это
было вызвано необходимостью, я бы не оставил на чеченской
земле ни одного муллу, ни одного хаджи. Без религии и
духовенства народ проживет, но народ без прав и свободы —
мертв.

— Если это восстание потерпит поражение, нет сомнения, что его
вождей казнят всех до единого.

— Я это знаю.

— Но ты же еще молод. У тебя самая жизнерадостная пора.

— Да ты, Берса, говоришь так, словно я уже избран имамом! Все
же отвечу. Разве предки наши, павшие в боях за свободу, не
хотели жить? Или среди них не было молодых? Разве не любили
жизнь, свои семьи, покой Маккал и другие? Разве не из-за любви
к родине, народу ты постарел преждевременно? Пусть мы
проиграем! Но мы и глазом не моргнем перед смертью. В детстве
у нас была одна песня:

…Костры мы поставим в пещерах,
И наших шашек концами
Усилим огонь их, и пулями
Пробитые башлыки
Накинем на сыновей мы,
Пускай они за отцами
С князьями схватятся в битве,
Когда умрут старики…

В день гибели своей мы тоже оставим завещание детям: «Свобода
или смерть».

Час назад Алибек предстал перед Берсой спокойным, смирным —
ни дать, ни взять — святой. На округлом лице, обрамленном
красиво подправленной бородкой, играл яркий румянец. Умные
черные глаза, красивые губы из-под черных густых усов
добродушно улыбались собеседнику. Так, с первого взгляда,
глядя на Алибека, никто не подумал бы, что это лучший наездник
во всей Ичкерии.

Теперь Берса видел перед собой совершенно другого человека:
гордо наклоненная набок круглая, красивая голова, между
переносицами черных бровей собрались суровые складки, а глаза
сверкают смелостью и отвагой.

— Прежде чем поднять народ на борьбу, мы должны иметь четкие
и ясные цели, Алибек. Ты говоришь, что народ готов подняться
против царской власти, но руководители не избрали путь, по
которому они поведут народ.

— И то правда, — согласился Алибек. — Без цели и из дому
человек не выходит. Короче, народу нужны свобода и земля. Вот
моя цель.

— Пока существует царская власть, не будет ни того, ни
другого, — на бескровных губах Берсы появилась печальная
улыбка. — Осуществится ли то, о чем мы мечтаем, Алибек? — Он
стряхнул рукой с черкески приставшие соринки. — То, чем мы
грезили, ушло безвозвратно. Во-первых, нам не высвободиться
из-под власти царя. Даже в десять раз многочисленнее, сильнее
и разумнее нас народы, у которых имеются крупные связи с
другими государствами, даже такие народы задыхаются под гнетом
царя. Они восстают, а царские войска топят их в собственной
крови, усмиряя тем самым. А наш народ не только малочисленный,
да еще темный и отсталый. В том и другом — наше бессилие.

— Выходит, наши предки напрасно проливали свою кровь, и мы
должны смиренно терпеть царский гнет?

— Нет, я этого не говорю, — покачал головой Берса. — Мы должны
бороться за свои права. Биться не на жизнь, а на смерть за
наши человеческие права. Это — наша первая и главная жизненная
цель. А полную свободу, о которой ты мечтаешь, своими силами
нашему народу никогда не обрести, Алибек. Для этого надо
подняться всем народам.

Алибек обхватил руками свои колени и надолго задумался.

— И об этом я много размышлял, — выговорил он наконец. — Я же
не забыл то, что вы с Маккалом говорили пятнадцать лет назад,
поэтому я и хочу призвать под наше знамя все народы,
проживающие в этом крае, не деля их на мусульман и христиан.
Всех, кому дорога свобода. С абхазами, сванами и тушинцами мы
уже договорились. Хотя русских мужиков мало в нашем крае, я
надеюсь, что и они поддержат нас. Я хочу одного: чтобы царь
отобрал земли, раздаренные им казакам, князьям соседних
народов, чеченским офицерам, торгашам и муллам, по
справедливости перераспределил их между населением этого края,
поровну и мусульманам, и христианам. А земель-то хватит для
всех. Да еще останутся излишки.

Они оба не заметили, как дневная жара начала сменяться
вечерней прохладой. Когда солнце село за горизонт, подул
прохладный ветер. Дальнейшее пребывание здесь могло обернуться
опасностью для здоровья Берсы. Хозяйка несколько раз окликнула
их, зовя к ужину. Кайсар, который оставил их вдвоем, бродил
вокруг лошадей, скучая от безделья.

— А теперь зайдем в дом, Алибек. Я не переношу прохладу. Когда
мы еще увидимся и увидимся ли вообще, не знаю. Поэтому хочу
поделиться с тобой своими заветными мечтами. По твоим словам
и рассказам других людей, восстание близко. В сложившихся
обстоятельствах его не миновать. Народ наш находится под
гнетом, как ты сказал, под самым жестоким гнетом. Попасть в
рабство — это еще не позор для человека, но смириться с
рабством — вот позор. Мы ни на один день, ни на один час не
покорились угнетателям. Вся сознательная жизнь нашего народа
посвящена борьбе за свободу и достоинство, за человеческие
права. Это — характер мужественного человека, мужественного
народа. Настал самый удобный момент для восстания, Алибек.
Внешние и внутренние дела царя неважны. Обострились
противоречия с самыми сильными западными державами. И внутри
страны то тут, то там вспыхивает пламя борьбы против
угнетателей. Не будем говорить о других народностях, самим
русским надоел этот тяжелый гнет царской власти. Слабые, мы
долго боролись с сильными царями. Нас бивали каждый раз,
теперь мы бессильны. Нам никогда не победить своими силами.
Один слабый не побеждает сильного, но когда объединяется много
слабых, они превращаются в грозную силу. Народы выступают
обособленно, потому их бьют каждого в отдельности. Надо
подняться всем вместе, одновременно, вот тогда мы завоюем
свободу. Надо готовиться к этой схватке.

— Но ведь мы давно готовы. Ждем только остальных.

— Я же сказал тебе, что теперь в нашей борьбе мы не одиноки.
Выступают против власти русские рабочие и крестьяне, другие
угнетенные народы. Твоя мысль о совместном выступлении всех
угнетенных народов края: мусульман и христиан — это
замечательная мысль. Но позволит ли тебе духовенство
осуществить эту мечту? Все наши надежды на молодое поколение.
По-моему, основной и решающей силой нынешнего восстания будут
молодые. Поэтому во главе его должен стать молодой, умный,
образованный, отважный вождь. Ему придется вести войну не
только с царскими войсками, но и с темным, невежественным
духовенством, которое всецело продалось властям. Все это в
тебе есть, Алибек. И ум, и смелость, и блестящее духовное
образование, и главное — светлые думы и мечты. Если восстанет
народ и аульские старейшины предложат тебе имамство,
согласись. Ради народа, ради его свободы.

Алибек глубоко вздохнул.

— А справлюсь ли, Берса? Чтобы нести это тяжелое бремя, нужен
человек известный и уважаемый во всем крае.

— Великие люди познаются в народном бедствии.

Когда они входили во двор, вышедший им навстречу Булат обнялся
с Берсой.

— Когда ты в последний раз был в Шали? — спросил Берса.

— В прошлую пятницу.

— Что нового? Как там наши?

— Живы, здоровы. Ты как себя чувствуешь?

— Отлично! Ну, зайдем, отведаем, что Бог нам послал.

…Берса проводил гостей, когда начинали сгущаться сумерки.

— Ну, Алибек, теперь я остаюсь спокоен. Теперь я уверен в том,
что начатое нами благородное дело перешло в надежные руки.
Теперь можно и умереть спокойно. Да дарует тебе Аллах долгие
годы жизни. Да сопутствует удача тебе и всем нам! Ну, езжайте.
Спасибо за уважение, проявленное ко мне.

Обнявшись на прощанье с Берсой, пожелав вышедшей вслед
старушке всего доброго и взяв коней под уздцы, они спустились
в долину Мичика.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров