Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА III

ГЛАВА III

НА РАСПУТЬЕ

Вольность не дается даром, —
Чтоб владеть таким товаром,
Кровью платят, не деньгами…
Шей, жена, скорее знамя!

Ш. Петефи. Знамя

На восточной границе Ичкерии, у подножия горы Ишхой-Лам,
укрытый лесом, расположился маленький аул зандакского тейпы
Симсир.

Основатель Симсира прадед Алибека Арзу, выбрал очень удобное
место. Со склона Ишхой-Лам вытекают две бурные, черно-светлые
речки Большой и Малый Ярыксу. Чуть ниже они сливаются в одно
русло, образуя широкую рогатину. Между речками, над высокими
обрывами имеется небольшое плато, на котором и расположен аул
Симсир. К востоку над аулом возвышается голая, покрытая
сверкающим снегом гора Ишхой-Лам, к вершине которой нет даже
тропки. С юга над аулом нависает Дюйр-Корт. Остальные стороны
аула окаймлены двумя сливающимися речками. Хотя обе речки
обычны и мелководны, но стоит в горах пролиться дождю, как они
превращаются в бурные разливающиеся потоки. Кроме узкой тропы,
проложенной через изрытый рекой высокий обрыв, другой дороги,
ведущей в Симсир, нет.

Отсюда виден расположенный у противоположного хребта аул
Зандак — центр зандакского тейпа. Выше, к югу, находится
Чеччелхи, а еще дальше — Даттах и Зандак-Ара. К северу, ниже
Зандака, приютился аул Гиляни, а за ним — ауховские аулы
Кешень-Аух и Гачалки. Каких-то полтора десятка лет назад было
трудно добираться до этих аулов, особенно на арбах. Но теперь
их соединяют проселочные дороги, проложенные властями: от
крепости Кешень-Аух до Зандака и дальше до Даттаха. Такую же
дорогу проложили вверх по-над Ямансу мимо Ножай-юрта к
беноевским, гордалинским и центороевским аулам. Дороги эти,
как и другие дороги в Чечне, власти провели довольно легко.
Ежедневно, зимой ли, летом ли, тысячи людей, отрываясь от
личных хозяйственных дел, были вынуждены работать от зари до
зари со своими арбами и тягловым скотом. И труд этот не
оплачивался. Делалось это не ради благоустройства края, а для
того, чтобы постоянно держать в поле зрения непокорные аулы
и чтобы в случае смуты можно было быстро перебросить войско
в нужный пункт.

Стоя у окошка своего медресе и заложив руки за спину, Алибек
смотрит на противоположный хребет. Он не слышит шум, поднятый
муталимами1, зубрящими арабские тексты из жейны2. День за
днем Алибек перелистывает страницы последних лет. Надолго
останавливается он на последнем годе многолетней войны.

1 М у т а л и м ы — учащиеся медресе.
2 Ж е й н а — учебник богословия.

Долго после этого стлался над отрогами гор сизый дым. В
воздухе веяло гарью. Черный траур поселился в каждой семье.
Казалось, что на месте этих обугленных стен и развалин никогда
больше не оживут аулы, никогда на месте обгоревших голых
стволов, оставшихся от деревьев, не вырастут сады, никогда в
истерзанной Чечне не раздастся звонкий смех, не зазвучат
песни…

Но время оказалось благотворным лекарем. Оно постепенно
залечило жестокие раны, оставляя, правда, страшные рубцы,
оставляя под ними в каждом сердце неутихающую боль поражения.
Да и не дают зарубцеваться этим ранам — из года в год их
бередит царская власть своей жестокостью и несправедливостью.

Царь-то есть царь. Он-то радеет за свою власть. И генералы,
да прочее начальство исполняют свой долг перед царем. Но
почему чеченские офицеры, купцы и духовенство продались им и
помогают душить свой народ? Алибек хорошо знает их — Орца,
Чомак, Хота, Кужу, Шахбулат и подобные им прочие шакалы.

Да придет тот день! Тогда Алибек спросит с них за все,
отомстит за все.

Вдруг, словно после внезапного пробуждения ото сна, он слышит
разноголосый хор муталимов, которые зубрят жейну:

— «Хаза» — это, китабун — жейна, мухтассирун — сокращенная,
ал пикху — из праведных…» «из праведных… из праведных…»

Снова и снова слышит он эти слова. Что в том праведного?
Сперва, когда начинаешь читать, веришь всему. Жадно стремишься
вперед, надеясь найти истину в глубинах науки. Пятнадцать лет
трудился Алибек в поисках этой заветной истины. Постиг
познания самых образованных мулл Ичкерии. Затем он пригласил
к себе в учителя одного из ученейших мулл Дагестана. Уверовав
в свою религиозную ученость, вместе с отцом и братьями
предпринял хадж в Мекку, к святой Каабе. Из всех наук,
почерпнутых им в течение пятнадцати лет усиленной учебы, в
чужих краях ему пригодилась лишь одна: знание арабского языка.
Все остальное оказалось напрасным трудом. Он увидел главные
исламские города: Истамул1, Мекку и Медину. Чеченцы считают
святым каждого араба и турка. Алибек и сам считал. Но как он
разочаровался потом в своих оказавшихся напрасными
пятнадцатилетних изысканиях! Кому в тех краях нужны были Бог
да религия? Только богатым да власть имущим. Чтобы угнетать
бедных, держать их в невежестве.

1 И с т а м у л — Стамбул.

Светским владыкам дозволено все. Народу проповедуют
добродетель, а сами делают то, что им выгодно.

«Хаза» — это, китабун — жейна…»

«Зачем нашему народу эти жейны? — говорили Маккала и Берса.
— Ведь мифы из этих жейнов держат его во мраке».

— «Мухтассирун — сокращенная, алпикху — из праведных…»

«Но лучше уж научиться арабской письменности, чем не знать ни
одной. Пусть от этого учение не прибавится, зато люди будут
уметь хоть писать друг другу письма, записывать свои мысли и
думы», — размышлял Алибек.

Муталимы охрипли, заучивая наизусть одни и те же арабские
тексты с переводом на чеченский язык. Взгляды всех то и дело
обращаются к окну. Но Алибек не оглядывается на них. Он занят
своими думами.

«А если убрать эти медресе и учить наших детей русской
грамоте, русским наукам? — Алибек печально улыбнулся. — Но
разве власти допустят этого? В Солжа-Кале1 открыли русский
медресе, чтобы обучать ровно столько людей, сколько необходимо
для управления нами, чтобы сделать их своей опорой на нашей
земле. Для детей Орцы, Дубы, Девлат-Мирзы, Косума. А вот
таких, что здесь сидят, и близко не подпустят».

1 С о л ж а — К а л а — буквально: город на Сунже, Грозный.

Алибек вспомнил, как пятнадцать лет назад несколько чеченских
улемов с помощью одного русского генерала в Солжа-Кале открыли
медресе для обучения детей чеченских бедняков на их родном
языке. Его закрыли через две недели. А другое медресе,
открытое властями, работает и по сей день. Тот, в котором
учатся дети чеченских офицеров, купцов и духовенства.

«Да, надо в конце концов менять положение в Чечне. У всех, кто
живет в нашем крае, должны быть одинаковые права. У мусульман
и христиан. Равные земли и равные права. Только борьба даст
нам и то и другое. Если власти не захотят решить этот вопрос
миром — тогда война…».

Алибек открыл в Симсире этот медресе до своего паломничества
в Мекку, чтобы учить здешних детей читать и писать. Желающих
учиться у муллы Алибека, прославившегося в этих местах не
только своими знаниями, но и благородством и мужеством,
нашлось много. Алибек обучал детей бесплатно. Правда, они
обязаны были обеспечивать медресе топливом, содержать
помещения в чистоте и приносить себе еду. Кроме того,
дополнительно к занятиям по богословию, один день недели
Алибек уделял обучению детей верховой езде, борьбе, стрельбе,
умению лазить по скалам гор и ориентироваться в лесных
чащобах.

Алибека никогда не снедали болезни и недуги. Но сегодня он
чувствовал приступы боли в голове и жар. И тело как-то
обмякло. «Прилечь-то, — думал он, — вряд ли удастся, хотя бы
голову ополоснуть холодной водой. Может, полегчает?»

— Дети, на сегодня, наверное, хватит, — отпустил он муталимов.

Алибек мечтал дать чеченским детям светские знания, сделать
их такими же умными, образованными, как Берса. Но кто их будет
учить? Чтобы обучать их, нужны такие люди, как Берса. А таких
во всей Чечне раз-два и обчелся. В конце концов Алибек решил
посвятить муталимов во все, что он знает сам о родном народе
и других народах. Иногда он приглашал в медресе илланчей1 из
соседних аулов и людей, побывавших в Сибири, чтобы они
рассказали детям об услышанном и увиденном. Однажды он привел
и Васала из Гати-юрта, очеченившегося беглого русского
солдата.

Поэтому муталимы нисколько не удивились, когда их мулла
сегодня вошел в медресе с дечиг-пондуром2, ведя под руку
слепого илланча Хамзата.

1 И л л а н ч а — сказитель.
2 Д е ч и г — п о н д у р — чеченский трехструнный музыкальный
инструмент.

— Ассаламу алейкум! — приветствовал детей Хамзат, уставив на
них свои потухшие глаза.

Марван, старший из ребят, ответил на приветствие.

В такие дни и манера разговора, и осанка, и одежда у муллы
бывали особенными, торжественными. Сегодня на нем была черная
суконная черкеска с серебряными газырями, подпоясанная
наборным ремнем, серебряным кинжалом; на голове его
красовалась высокая папаха из коричневого, с золотистым
оттенком каракуля. Когда он, окинув детей мужественным
взглядом черных глаз, как обычно, улыбнулся, на его округлых
щеках обозначились ямочки.

— Все пришли сегодня?

— Все, — ответил Марван.

— Тогда я начну с того места, на котором мы остановились в
прошлую неделю…

Дети слушали, затаив дыхание, стараясь не упустить ни единого
слова. Печальный, но героический рассказ Алибека увел их в
далекие времена, развернул перед ними картины бедствий горцев,
которые обрушивали на них иноземные захватчики, соседние
феодалы, царское самодержавие…

Даже дятел, все время долбивший за окном ореховое дерево,
казалось, заслушался, прекратив свою работу.

— …Наш народ не хотел мириться с жестокостью,
несправедливостью и поднялся на борьбу за свою свободу, —
рассказывал Алибек. — Во главе его стал Ушурма из Алдов. Народ
прозвал его шейхом Мансуром. На самом деле он не был не только
шейхом или муллой, но не знал даже той грамоты, которую знаете
вы. Но за ним пошел не только наш народ, под его знамя встали
все горские народы, жившие меж двух морей, угнетаемые царем
и своими князьями. Шесть лет сражались горцы с царскими
войсками. Разбитый в Чечне, он продолжал борьбу в Кабарде;
проиграв сражение там, уходил на черкесскую землю; потерпев
неудачу там, вновь возвращался на родину. В стране эдигов1
царские генералы захватили его в плен и повезли в Россию, там
он пропал без вести…

Вдохновенный голос Алибека вдруг задрожал, ослаб и затих.
Дятел, который умолк было за окном, словно заслушавшись,
возобновил свой труд. В наступившей тишине отчетливо слышно
было отбиваемое его клювом «тик-так, тик-так». Дети, сидевшие
на полу по-восточному, старались незаметно распрямить отекшие
ноги.

— Можно спросить, мулла? — зашевелился сидевший впереди
Марван. — Ты сказал, что этот шейх Мансур не был ни шейхом,
ни муллой. Как же он тогда стал бяччой2?

1 Э д и г и — адыгейцы.
2 Б я ч ч и — вождь, предводитель.

— Чтобы стать вождем, необязательно быть муллой или шейхом,
Марван, — улыбнулся Алибек. — По правде говоря, эти муллы сами
большей частью — трусы. Сказывают, что Мансур был очень
смелым, мужественным и красивым человеком. А кто бывает
смелым, благородным, решительным? Тот, кто любит свою родину,
свой народ, свободу. Шейх Мансур любил эти горы, наш народ,
свободу. За них он боролся, за них он отдал свою жизнь. Таких
вождей немало выдвинул наш народ. Имена одних остались в
сердце народа, их подвиги воспевают в песнях. Но тысячи других
борцов за свободу, достойные памяти народа, позабыты нами…

Приоткрыв дверь и осторожно заглянув, один из младших братьев
Султи знаками позвал Алибека.

— Дада велел тебе прийти домой.

— Зачем?

— К нам Солтамурад пришел.

Алибек повернулся к детям.

— Побудьте немного на воздухе. Когда зайдете, Хамзат споет вам
илли1.

1 И л л и — сказание, былина, баллада, героическая песня.

При последней встрече в Беное с Алибеком Солтамурад обязался
собрать главных единомышленников, поделиться с ними своими
соображениями и сообщить Алибеку решение. Но Алибек никак не
думал, что к нему приедет знаменитый Солтамурад, который
старше него на пятьдесят лет. Поэтому Алибек был немало
удивлен его внезапным приездом.

Во дворе у коновязи стояли три иноходца под великолепными
седлами. Тут же хлопотал младший брат Алибека,
пятнадцатилетний Зелимхан, закладывая лошадям корм из
душистого сена. Огромный мохнатый пес с обрезанными хвостом
и ушами, увидев Алибека, бросился к нему и, разинув пасть и
свесив длинный красный язык, ласкаясь, весело прыгая,
завертелся вокруг него.

С круглым деревянным корытом для теста и ситом в руках от
амбара к дому шла жена Ала-Магомеда. Остальные снохи тоже
суетились, готовя гостям пищу.

В отцовском доме, в кунацкой для гостей, Алибек застал удобно
рассевшегося на почетном месте Солтамурада и сидящего ближе
к окну Олдама. Возле двери стояли Нурхаджи и Косум из
Чеччелхи. Поздоровавшись с гостями за руку и справившись о
житье-бытье, Алибек встал у двери.

— Садись, Алибек-хаджи, — сказал Солтамурад, — спасибо за
уважение к старшим. У нас слишком долгий разговор, чтобы
слушать и говорить стоя.

Все трое пододвинули под себя маленькие табуретки на четырех
ножках и скромно присели. Солтамурад слегка закашлял, потом
на минуту задумался, приглаживая рукой седые усы и бороду.

— После нашей встречи в Беное я пригласил к себе нескольких
человек, — начал он, — Сулеймана из Центороя, Тозурка из
Турты-хутора, Губаха — из Гуни, Янгулби — из Акташ-Ауха,
Лорса-хаджи — из Тевзени. После них приехал из Зумсы Залмаев
Дада, от Умма-хаджи. Короче говоря, мне довелось говорить со
всеми нашими единомышленниками, либо с ними самими
непосредственно, либо через их представителей.

За эти последние двенадцать лет Солтамурад изменился не очень.
Хоть и шагнул он за седьмой десяток лет, все зубы были целыми.
И сам оставался стройным, как тополь. Взгляд такой же острый,
смелый. Одна лишь седина внесла в его черты перемены. Видимо,
он поседел из-за своих вечных бунтарских мыслей. Когда-то он
был одним из младших шамилевских наибов, а во время восстания
под руководством Бойсангура, был его первым помощником. Став
одним из активных предводителей борьбы против царской власти
в Ичкерии, он все же умудрялся не попадать в руки царских
властей. И в день пленения Бойсангура тоже ему повезло: он
пробился сквозь окружение и скрылся вместе с братом Муной.
Бойсангура повесили, Умму и Атаби сослали в ссылку, а поймать
Солтамурада так и не удалось.

С той поры и днем, и ночью, беспрерывно, он был занят заботами
подготовки нового восстания, скитался, бывал во всех горных
аулах ради этой своей заветной цели. Он разоблачал жестокость
и несправедливость царских властей, призывал народ к борьбе,
во всех концах Чечни готовил своих единомышленников к
сегодняшнему дню. Сам он не преследовал корыстных целей, не
стремился стать вождем народного движения. Он даже откровенно
признавался, что для такого сложного и трудного дела у него
не хватает ни ума, ни знаний. Но в нем клокотали чрезмерная
храбрость и отвага, непримиримый дух к угнетателям.

— Что вы решили? — спросил Алибек, когда пауза стала
затягиваться.

— Начать восстание, когда леса покроются листвой. Берса тоже
одобряет это.

— Ты видел Берсу?

— Я ездил к нему.

— Как он себя чувствует?

— Так, по-прежнему мучается.

— А кто это Берса? — спросил Олдам.

— Помнишь того сорокалетнего мужчину, который говорил особенно
горячо, когда двенадцать лет назад мы собрались у меня в
Беное? Друга Арзу и Маккала?

— Ах, да-да! Бывшего царского офицера?

— Тот самый.

— Но ведь он был так молод!

— У него болезнь легких, — с грустью произнес Алибек. — Но
какой он человек, дада! Лучшего ни одна мать отцу не рожала.
Настоящий сын своего народа! Ради народа и ради свободы
отказался от отца родного, от благополучия и от счастья.
Захоти он, мог бы стать генералом как Орцу. И у него были все
возможности для этого. Учился на офицера в Петербурге. Владел
военной наукой. И отец — богатый купец. Но он оказался на
распутье: или последовать примеру других богатеев наших и
стать царским лакеем, угнетать свой обездоленный народ, или
перейти на сторону народа, испить вместе с ним его горькую
чашу. Он избрал второй путь и ему посвятил всю свою жизнь.
Теперь у него нет ни дома, ни семьи, ни близких родственников
по отцу. Больше того, тяжелая болезнь приковала его к постели.

— А где он сейчас?

— У своего дяди по матери живет.

— Но почему же ты его не привезешь к нам сюда, раз он теперь
одинок?

— Я просил его об этом, но он не согласился. Говорит, что
высокогорный климат вреден ему… Значит, если вы пришли к
общему согласию, Солтамурад, я присоединяюсь к вашему решению.

— Но Умма-хаджи не согласен так спешно начинать восстание. Он
требует, чтобы мы согласовали эти вопросы с дагестанцами и
установили единое время для общего восстания.

— Но мы с прошлого года твердим, что они с нами заодно?!

— К сожалению, между нами возникли серьезные расхождения.

— Почему?

— Дагестанские вожди решили отложить восстание, пока не
получат сигнал от Гази-Магома из Хонкара1, а Умма-хаджи
заодно с ними.

1 X о н к а р — так чеченцы называют Турцию.

Алибек возмутился.

— Значит, они считают нас дураками! Хотят подчинить нас
прихотям турок! Помышляют прогнать отсюда русских, привести
турок, сделать Гази-Магому имамом Чечни и Дагестана, посадить
Успана Сайдуллаева на шею чеченцев, Мусу Кундухова — на шею
осетин. Значит, не без основания молва народная о том, что
Гази-Магома, который находится на подачках султана, считает
себя нашим имамом. Нет, Солтамурад, ради турок и этих
султанских лакеев-горцев я не двинусь с места даже ни на один
шаг. И если это зависит от моей воли — то и ни один чеченец.
Мы поднимаемся за свободу нашего народа, а не для того, чтобы
удовлетворить прихоти турок и их горских лакеев.

— Выходит, мы восстанем без дагестанцев?

— Мы не одни. Говорят, в России большая смута. Берса говорит,
что русские и другие народности поднимаются против власти.
Видимо, внешние дела царя тоже плохи. Мне кажется, настало
самое удобное время. Недаром говорят, что кабан, собиравшийся
приладить свой хвост завтра, остался вовсе без хвоста. То, что
не делается своевременно, кончается плохо. Наши цели
расходятся с планами дагестанских предводителей, зато с нами
— народные массы Дагестана. Салатавцы и андийцы готовы
последовать за нами даже сегодня. На сванов и тушинцев мы
также можем положиться. И абхазцы ждут нашего решения.

— Неизвестно, сдержат ли они свое слово.

— Что ж, поднимемся мы сами, — отрезал Алибек. — Хватит
терпеть. Нет сил больше ждать.

Алимхан поставил перед ними круглый низкий стол с кукурузными
галушками, вареным вяленым мясом и колбасой, от которых
поднимался густой пар.

Двое из самых активных организаторов восстания — Косум
Бортигов и Нурхаджи Махтиев — сверстники Алибека. Правда,
Косум на три-четыре года старше его. Все трое остались на
местах, считая неприличным садиться за трапезу со старшими.

— А ну, придвигайтесь! — пригласил их Солтамурад. — Поешьте
со стариками.

— Мы попозже покушаем, — запротестовал Косум.

— Оставь разговоры. Уважение к старшим вы сможете проявить в
другом месте. У нас еще много дел, которые нам надо
обговорить. Ну-ка, не мешкайте.

Немного поскромничав, молодые люди придвинулись к столу.

— В ночь под следующую пятницу мы решили собрать сход
предводителей, — произнес Солтамурад. — Ты не возражаешь,
Алибек?

— Разве могу я возражать? Где мы соберемся?

— На хребте Терга-Дук. Между Саясаном и Беноем.

— Что говорят плоскостные аулы? — спросил Косум.

— Говорят, что готовы, — ответил Алибек.

— А имама вы наметили? — вмешался в их разговор Олдам.

Солтамурад не ответил. Он вернулся к этому вопросу после того,
как все поели и воздали хвалу Аллаху.

— Мы все, Олдам-хаджи, остановили свой выбор на Алибек-хаджи.

Олдам от изумления раскрыл рот, да так и застыл.

— Ты это серьезно? — наконец проговорил он.

— Конечно.

Олдам покрутил головой и укоризненно рассмеялся.

— Скажи на милость, Солтамурад, а я думал, что вы,
организаторы столь важного дела, — люди умные… Оказывается,
я был очень далек от истины.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну разве можно такое ответственное дело отдавать в руки
юнца, у которого еще молоко на губах не высохло?

— Алибек-хаджи ведь не юнец. Сколько ему лет?

— Двадцать шесть.

— Достаточно. Ему двадцать шесть лет, он один из самых
образованных улемов всей Чечни, да еще и хаджи.

— Важно не учение, а сам человек. Его ум, опыт, мужество.

— Ума и мужества у него хватит для всех. Да еще останутся
излишки.

— Не говори этого, Солтамурад, даже в шутку, — покачал головой
Олдам. — Если хочешь услышать правду, этот мальчишка полез в
это дело против нашей воли. Я, мои сыновья и вся родня готовы
отдать свои жизни за дело народа, за его свободу. Но чтоб
этого мальчишку избрали имамом — об этом и речи не может быть.
Имам должен быть мудрым, опытным, мужественным, уважаемым
всеми. Во главе восстания должен стать или ты, или Умма-хаджи.

Солтамурад вынул из маленького нагрудного кармана бешмета
серебряные часы, нажал на кнопку большой палец, откинул крышку
и посмотрел на время.

— Послушай теперь меня, Олдам-хаджи, — сказал он, опуская часы
обратно в карман. — Не я назвал первым имя твоего сына. Когда
у нас зашел между собой разговор, все, будто сговорились,
назвали имя Алибека-хаджи. А мы с Умма-хаджи уже стары. Нам
за семьдесят перевалило. Мы свое уже и отжили, и отвоевали.
Теперь черед за молодыми, Олдам-хаджи. Пусть они продолжат
дело свободы.

— Нет, Солтамурад, сами вы сварили похлебку, сами хлебайте ее.

— Не бойся, мы свою долю не дадим съесть другим, если даже это
будет яд.

— Ну ешьте на здоровье, но не вешайте это имамство на шею
мальчишки. Вам легко вытолкнуть этого глупца вперед и в случае
чего уйти в кусты.

— А мы никогда не убегали, Олдам-хаджи, впредь тоже не
собираемся убегать, — седые кустистые брови Солтамурада
нахмурились. — Если ты имеешь в виду то, что в день пленения
Бойсангура я спасся бегством, знай, что я бежал не из
трусости, а чтобы не попасть в руки врага, не умереть
понапрасну. Я пробился и спасся, чтобы продолжить борьбу за
свободу и погибнуть в бою с оружием в руках.

— Прекратите спор, — вмешался Алибек. — Имамом будет только
тот, кого изберет народ. Ты тоже неправ, дада. Не всегда же
будет так: твоим сыновьям молоко, а другим — кровь. Кроме
того, я никого из вас не прошу следовать за собой. За
Ала-Магомедом, Алимханом и Арапханом тоже я оставляю право
решать самим, как им быть. Хотят — пусть идут со мной, не
хотят — пусть остаются дома. Я же выполню свою клятву бороться
до последнего вздоха за свободу. Это мое последнее слово.

Твердое слово Алибека положило конец спорам. В комнате
воцарилась тишина. Ала-Магомед, молчавший до сих пор, не желая
лезть вперед отца, засуетился, собираясь что-то сказать.

— Мы не разлучимся при любых обстоятельствах, Алибек, — сказал
он. — Выбери путь, который подсказывает тебе твоя совесть. А
мы, братья, последуем за тобой.

— Если вы идете за мной как братья, не одобряя избранный мною
путь, этого не следует делать, — грубо ответил Алибек. — Мне
нужны братья по духу. Каждый должен последовать зову сердца
и отвечать за свою голову. Я не знаю, чем кончится наше дело.
В случае поражения нас ждет суровая расплата. Хотя вы никогда
этого не скажете вслух, но завтра в душе у вас может
зародиться укор, что я явился причиной вашего несчастья.
Каждый из вас сам должен решить, как ему быть. Ладно, с этим
все. Ну, а о ваших замыслах, Солтамурад, я уже слышал от
Берсы. Над этим я долго раздумывал. Правда, не поделился
своими мыслями с отцом и братьями. Если внять моему голосу,
то во главе восстания должны стоять известные в крае и за его
пределами, умные, опытные и мужественные люди. Я лично против
вашего решения. Но готов отдать жизнь за наше общее дело.

Солтамурад, который слушал его, облокотившись на подушку, сел.

— Я высказал тебе волю нескольких предводителей, Алибек-хаджи.
И ты имеешь право отказаться. А если народ предложит тебе
имамство?

Алибек задумался.

— Я не имею права идти против воли народа. Все же мне хочется
заранее в присутствии Косума и Нурхаджи поставить одно
условие. Если вы, старшие, думаете использовать меня как свое
орудие и за моей спиной самовольничать, тогда забудьте мое
имя. Руководитель восстания, кто бы он ни был, должен быть
облечен единовластием. Я это говорю потому, что цели и взгляды
многих старейшин, вернее, стариков, если не в корне, то во
многом расходятся. Если вы примете наши условия, тогда я
подчинюсь воле старейшин.

Солтамурад растерялся.

— Что тебе не нравится?

— Вы же знаете. Во-первых, я против газавата, на который
толкают нас Юсуп-хаджи, Хуси-хаджи и некоторые другие. Цель
моих единомышленников — земля и свобода. Вернее, добиваться
уравнения нас землей и правами с казачьим населением края..
Всякий, кто борется за это, — будь он мусульманин или
христианин, он мой друг и единомышленник, а кто против этого
— он мой враг. Во-вторых, от меня не будет пощады никому, кто
выступит явно или тайно против нашего общего дела, — пусть это
будет хаджи, мулла, отец мой или брат. Этого же я потребую и
от вас всех. В-третьих, мне не нравится поведение Умма-хаджи.
Безусловно, нам нужна поддержка и извне. Говорят, утопающий
ухватился даже за змею. Но с кем бы мы ни заключили союз, я
не допущу, чтобы продавали и предавали честь, свободу моего
народа. И последнее, если вы имамство доверите мне, я буду
советоваться с вами, но буду поступать справедливо. Вернувшись
к тем, кто послал тебя, передай им наш разговор, и если они
не согласны с моими требованиями, забудьте мое имя.

Убедившись в том, что разговоры на этом окончены, Солтамурад
скользнул к краю тахты и, положив на колени огромные
волосистые руки, глянул на свою обувь, поставленную возле
двери.

— Хорошо, Алибек-хаджи. Некоторые твои мысли я одобряю. Не все
будет и по-твоему, и не всему быть тому, о чем думаем мы,
старшие. Постараемся найти какую-то середину.

— Нет, Солтамурад, середине не быть, — поднялся Алибек. — Не
трудитесь зря в поисках каких-то обоюдно выгодных путей. Если
ты считаешь, что вы с Умма-хаджи уже стары, и дело надо
передать в руки молодых, тогда подчиняйтесь нам.

— Ну а кто твои единомышленники?

— Со мной Рохмадов Берса, Яхсиев Ханбетир, Пиркиев Янгулби,
Гериев Арсахаджи, Ших-Алиев, Ших-Мирза, Залмаев Дада, Ишиев
Буга, Апаев Мита, вот этот Косум, Нурхаджи и многие другие.

Солтамурад натянул придвинутую к нему обувь и тяжело поднялся.

— Хорошо, Алибек-хаджи. Что касается меня, то я готов
поддержать тебя, но за Умма-хаджи и остальных пока не могу
поручиться.

Отправив гостей, Олдам, Ала-Магомед, Алимхан и Арап-хан
вернулись в дом. Олдам не стал садиться. Долго стоял он,
уставившись в пол, погрузившись в раздумья. Потом подошел к
сыну и внимательно посмотрел ему в глаза.

«Не хватайся за бороду отца, но, ухватившись, не отпускай ее»,
— говорится в пословице, — он положил руку на плечо сына. —
Иди по избранной дороге. Да поможет тебе, твоим товарищам,
всем нам всемогущий Аллах…