Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА VI

ГЛАВА VI

ИМАМ АЛИБЕК-ХАДЖИ

Бей в набат! Я сам схвачу веревку.
Чтобы все колокола звучали!
Я дрожу — от гнева, не от страха.
В сердце — буря гнева и печали.

Ш. Петефи. К нации

1

Человек видит только зло, раны, потери, причиняемые ему
войной. Но война наносит суровые раны и природе.

Когда-то здесь в Ичкерии были столетние леса, словно горы были
накрыты огромным зеленым каракулем. Теперь их почти нет. В
годы усмирения горцев царские войска безжалостно рубили и
сжигали эти девственные леса, уничтожали первозданную красоту
величественной природы.

Многие аулы и хуторы не видны теперь на своих прежних местах.
Одни уничтожены, другие переселены на равнины, поближе к
крепостям царских войск, под жерла пушек. Во многих местах,
где раньше были аулы, теперь обугленные стены и пни
вырубленных или сожженных фруктовых деревьев. Заброшенные
кладбища без изгородей, с покосившимися и свалившимися
надмогильными каменными памятниками, нагоняют безысходную
тоску.

Как остаются шрамы и рубцы на теле человека после ран, так
следы войны хранит природа. Они видны и в новых рощицах, густо
разросшихся вокруг, и лесных просеках, и в одичавших садах
разрушенных аулов, да на заброшенных дорогах, которые раньше
вели в эти аулы.

Но как прекрасна эта весенняя ночь! Небо усеяно бессчетными
яркими звездами, освещающими природу. А вот луна вышла в свой
долгий путь и сердобольно глядит на страдалицу — землю. И
облака, скользящие пониже, будто вытирают ее слезы.

Нарядные леса, которые весна осыпала цветами и окутала зеленью
листвы, похожи на пестрый ковер. Мелко дрожа, покачивается на
легком весеннем ветру листва. Кажется, она плачет и причитает
от какой-то непонятной обиды.

Неужели природа чувствует приближение беды? Неужели опять
будут жечь, вырубать, калечить эти зеленые массивы? Вытопчут,
скосят, уничтожат эти пестрые от разноцветья поляны,
густотравые зеленые луга, кукурузные поля, на которых только
что прошла первая прополка?

Эти мысли терзают сердце каждого из всадников, которые едут
сегодня ночью на гору Терга-Дук к маленькой поляне, среди
дремучего леса.

Эти мысли мечутся и в голове Кайсара. Они гложут сердце и
едущего за ним Булата. И Овхада, который последовал за ними,
отдав себя в руки судьбы.

Три всадника поднимаются один за другим по узкой и
извивающейся, как змея, тропинке через густой лес. Лошади,
словно понимают их думы, шагают, мягко ступая, даже не ворочая
в зубах удила и не фыркая.

Правда, с наступлением этого часа у Кайсара и Булата на душе
стало спокойнее, самое опасное осталось позади. В последние
несколько лет не было ни одной безопасной минуты. Боялись, что
раскроется их тайна или арестуют товарищей; что дело, которому
они посвятили многие годы, вдруг окажется напрасным; что
рабское ярмо может навсегда остаться на шее.

Теперь все эти тревоги позади, настал долгожданный день.
Ближайшие шесть-семь месяцев решат их судьбу. Победа или
поражение! Свобода или смерть! Одно из двух!

Кайсар вчера ездил в Симсир вместе с Кори, тайно
возвратившимся из Турции: поздно ночью вернулся в Гати-юрт.
У них не было времени посидеть друг с другом, поговорить о
сокровенном, насладиться встречей.

В глубине сердца у Кайсара, вопреки его воле, то и дело
возникает подозрение к Овхаду, который едет сзади. Кайсар
поручился за него Алибеку. А не раскается ли Овхад в трудную
минуту, встретившись лицом к лицу со смертью, в том, что
отрекся от счастья и богатства и последовал за обездоленными?

Кайсар чуть придержал коня.

— Овхад, мы подъезжаем к первому посту, — сказал он низким
голосом. — Когда минуем его, тебе не будет обратной дороги.
Мы поднялись за свободу. У нас нет сил больше терпеть. Если
мы проиграем, нас ждут виселицы или еще более страшное —
Сибирь. Но для нас лучше смерть, чем эта унизительная жизнь.
Ты ни в чем не нуждаешься. То, что мы ищем, у тебя есть.
Возвращайся, пока не поздно. Никто тебя не упрекнет за это.

— Зачем повторяться, Кайсар? — покачал головой Овхад.

И вправду, Овхаду надоели наставления Кайсара. С
позавчерашнего дня он, наверное, разов десять говорит об одном
и том же. Он не знает о той борьбе, которая кипит в сердце
Овхада вот уже два года. Не попади Овхад во Владикавказ, не
ехать бы ему сейчас в эту лесную глушь. Годы учебы в Горской
школе, встречи там с демократически настроенными людьми
открыли ему глаза: теперь он глубже и дальше, чем свои
соотечественники, видит несправедливость властей и помыслы
царских прислужников, считающих себя избранными, а народ —
диким, хищным. Не только народ в целом, но даже их,
просвещенных, верноподданных России представителей чеченского
народа, не считают полноценными людьми. На них смотрят как на
прирученных диких зверей, которых приблизили к себе по
государственной необходимости, которых за малейшее
неповиновение, непослушание можно избить, дать пинком в зад
и выбросить со двора. Какие счастливчики его сверстники
Кайсар, Булат и другие. Они не понимают все это. Они видят
только свою бедность и нужду. А Овхад на себе испытывает всю
несправедливость властей, оскорбления и унижения. Их лицемерие
вырвало его из лагеря сторонников царского правительства. Если
бы отец не послал его на учебу в Буру-Кала, он тоже сидел бы
дома спокойно, как и другие отпрыски богатых, кичась
отцовскими магазинами и землями, слепо веря всему тому, что
говорят власти. Но время, проведенное в Буру-Кале, открыло ему
глаза. Он прочитал там все, что написано о чеченцах. Ничего
хорошего о них он не нашел. Дикари, хищники, разбойники,
варвары и т.д.

Ноша Овхада в тысячу раз тяжелее бедности Кайсара и других.
Им нужен хлеб насущный, а Овхаду — свобода, уважение для
своего народа. Никакое богатство не очистит душу Овхада от тех
чувств, которые вселили в его душу всесильные властители
России…

Когда всадники поднялись на гребень, путь им преградил молодой
человек, вышедший навстречу из леса с ружьем наперевес.

— Стойте! Кто такие?

При лунном свете Кайсар узнал Нурхаджи из Чеччелхи.

— Это мы, Нурхаджи.

— Это ты, Кайсар? Проходите.

Когда проехали между молодыми людьми, стоявшими с оружием по
обе стороны от дороги, Овхад облегченно вздохнул.

Теперь обратный путь для него отрезан. И впереди все было
туманно. Овхад лучше всех знал бессилие своего народа и
могущество его врага.

Но он смело шел навстречу смерти. Ему и рай не нужен без
своего народа.

2

Когда миновали пост и выехали на освещенную луной большую
поляну, взору Овхада открылась удивительная картина. Здесь,
занимая всю поляну, стояли более полсотни всадников.
Посередине поляны на маленькой площадке высилась куча сухих
дров и рядом с ней стояли несколько кудалов и тряпье. Всадники
стояли молча, словно каменные изваяния. Тишину эту изредка
нарушали фырканье лошадей и звяканье удил. Овхад не видел лиц
всадников, но, судя по их посадке, это были молодые люди.

Кайсар, который вышел на площадку, оставив их одних, коротко
перемолвился с пятью всадниками, стоявшими особняком, взял
один из кудалов и опорожнил его на дрова. Овхад понял, что в
этих кудалах — керосин. Тогда другой мужчина спрыгнул с коня,
оторвал кусок от тряпья, зажег его от спички и сунул в
валежник, сложенный под дровами. Дрова постепенно разгорелись
и осветили поляну.

Из пятерых, к которым подходил Кайсар, сидевшего на сером
скакуне Овхад узнал с первого взгляда: это был молодой Алибек.
Другие были незнакомы.

Какой-то старик на вороном коне, отделившись от группы Алибека
и выехав на середину круга, поднял руку, в которой держал
плеть.

— Кто это? — шепотом спросил Овхад.

— Солтамурад из Беноя.

Старик провел рукой по рыжей бороде и усам и слегка кашлянул.

— Братья!

Зычный голос зазвучал грозно на дикой маленькой поляне,
окруженной дремучим лесом.

— Братья! Каждый из нас, кто пришел сюда сегодня ночью,
оставив дома семью и родителей, прежде, чем сделать первый
шаг, хорошо обдумал, на какой путь он ступает, какую
ответственность он принимает на себя. Точнее, этот вопрос мы
обдумывали не вчера и сегодня. Среди нас имеются люди, у
которых поседели головы, думая об этом. Прошли многие годы
после того, как мы приняли окончательное решение. Излишне
говорить здесь о тех горьких причинах, которые заставили нас
собраться здесь. У нас нет земли. То, что мы добываем своим
потом и кровью в этих горах и лесах для нашего существования,
отнимают у нас налоги. Нас разорили, замучили голодом,
бедностью. Над нами совершают неслыханную несправедливость,
и тех, кто поднимает голос против нее, ссылают в Сибирь, где
они пропадают бесследно. Мы покорились властям, ее законам,
но это не только не облегчает нашу участь, с каждым днем все
туже затягивается петля на нашей шее. Таково наше положение,
если изложить его коротко. Теперь, с вашего позволения, Берса,
сын Рохмада, скажет несколько слов.

Берса тронул поводья, выехал на несколько шагов вперед и начал
речь. Голос его, сначала спокойный, постепенно усиливался и
крепчал, и каждое его слово тяжелым камнем ложилось в сердца
слушающих. Этот болезненный человек называл имена легендарных
героев, верных сынов чеченского народа, отдавших свою жизнь
за его честь и свободу. Перечислил несправедливости,
совершенные правительством против народа в последние
десять-пятнадцать лет.

— Терпение наше давно иссякло. Но зная, что у нас нет сил
сбросить эту несправедливость, гнет властей, по сей день мы
ждали удобного случая, чтобы восстать за наши человеческие
права. Сегодня наступил день, которого мы ждали в течение
пятнадцати лет. Сегодня дела у царя неважные. Отношения с
другими государствами напряженные. Но еще хуже положение
внутри страны. Везде и всюду сопротивляются властям русские
рабочие и крестьяне, угнетенные народы. Теперь их зовут на
битву, им показывают путь люди мудрые, умные, образованные,
смелые и мужественные. Не случайно по Военно-Грузинской дороге
на юг перебрасывают войско. Туда отправили и терские казачьи
войска, полки горцев, в том числе и чеченский полк. Короче
говоря, благоприятный день, которого мы так долго ждали,
настал. Если мы упустим этот удобный момент, то неизвестно,
когда еще он наступит. Нам надо использовать момент и
попытаться завоевать себе свободу.

После речи Берсы над поляной прокатился одобрительный гул.

Солтамурад поднял руку с плетью, призывая к тишине.

— Если мы начнем восстание, за нами обещали последовать наши
грузинские, дагестанские, ногайские, адыгейские товарищи. Мы
пятнадцать лет ждали этого момента, и если мы упустим его, как
сказал Берса, то неизвестно, когда он еще повторится. Если вы
согласны, поднимемся за нашу свободу. Согласны вы?

— Иншаллах1, с Божьей помощью!

1 И н ш а л л а х (араб.) — с Божьей помощью.

— …Если мы собрались для того, чтобы восстать за нашу
свободу против царской власти, тогда каждый из нас должен
закрепить клятвой свою решимость и верность делу борьбы за
свободу. Согласны вы?

— Сначала надо избрать имама! — крикнули несколько человек.

— Имама мы изберем только тогда, когда мы примем присягу, —
твердо возразил Солтамурад. — Хуси-хаджи, подойди сюда с
Кораном. Молодые, вы разожгите костер поярче. Первым присягу
принесут предводители. Тозурка, поставь наше знамя вот сюда.
Буду вызывать по именам.

Соскочив с коней в ту же минуту, Кайсар опорожнил в огонь еще
один кудал, а Тозурка укрепил знамя на только что очищенном
двухметровом древке и водрузил его рядом с Солтамурадом.
Хуси-хаджи вышел вперед и застыл, держа в руках Коран.

— Алибек-хаджи, сын Олдама! — громко вызвал Солтамурад.

Лихо спрыгнув с коня, Алибек подошел твердым шагом и, взявшись
левой рукой за древко знамени, положил правую руку на Коран.

— Я Алибек-хаджи, сын Олдама, перед лицом всех присутствующих
здесь, клянусь на этом Коране, — как сталь прозвенел его
мужественный голос, — подняться с оружием в руках против
царской власти и ее местных холуев, которые угнетают и унижают
мой народ, бороться с ними до последнего вздоха, освободить
от них свой народ или погибнуть в борьбе за свободу. Не
сходить с избранного мною пути, какие бы трудности не встали
передо мной, перед моими братьями и сестрами, отдать жизнь за
свободу народа. Быть верным имаму и вождям, которые будут
сегодня избраны, и отдать за них свою жизнь. Покарать сурово
всякого предателя и изменника, — будь то мой отец, моя мать,
братья, сестры или мои дети. Не причинять вреда и не давать
в обиду ни мусульманина, ни христианина, если он не выступил
с оружием в руках, словом или действием против дела свободы.
Если я нарушу эту клятву, пусть товарищи по борьбе покарают
меня, и я прощаю им свою кровь…

На освещенной лунным светом поляне чисто звучал голос первой
клятвы. Затаив дыхание, слушал собравшийся люд. Не было слышно
даже шуршания листвы. Прервали свой гомон даже ночные птицы.
Казалось, что луна и звезды, вся природа тоже замерли, внимая
этому голосу.

Торжественны и величественны были эти минуты.

— Алибек-хаджи, встань по эту сторону, — указал Солтамурад
рукой на оставленное пустым место. — Сулейман, сын Хазры!

Каждые три минуты звучал зычный голос Солтамурада, вызывая
нового товарища:

— Губха, сын Пиши…

— Гурко, сын Гайты…

— Тозурка, сын Тангатара…

— Янгулби, сын Пирки…

— Ханбетар, сын Яхсы…

— Дада, сын Залмы…

— Мита, сын Апы…

— Косум, сын Бортига…

— Нурхаджи, сын Махти…

— Арсахаджи, сын Геры…

Великан Хуси-хаджи, как каменное изваянье, стоял с Кораном в
руках около ярко горящего пламени. Он чутко вслушивался в
каждое слово, произносящих клятву. А острый взгляд жгучих глаз
Солтамурада испытующе сверкал из-под густых бровей, пронизывая
сердце каждого.

Последними произнесли клятву Солтамурад и Хуси-хаджи, и на
этом несложный ритуал завершился. Овхад видел тучи печали на
лице Берсы. Его голубые глаза не пылали прежним огнем. Теперь
предстояло ответственное дело. Каждый обязался отдать жизнь
за дело, верности которому дал клятву. Свою-то жизнь они и в
счет не брали. Трудно было другое. Предстоящая борьба осиротит
множество семей, множество старых родителей лишит сыновей,
множество семей будут оторваны от родных очагов. Чем кончится
начатое им дело? Победой или поражением? Пусть даже они
потерпят поражение, все равно надо бороться. Раб, который не
борется за свою свободу — это просто-напросто животное,
скотина. А народ, который не борется за свободу, — это не
народ, а стадо.

На короткий миг в потускневших глазах Берсы вновь сверкнуло
пламя. Свобода требует борьбы, а борьба не бывает без жертв.
Чтобы дать народу свет надо сгореть сотням и тысячам. А если
никто не захочет сгореть, тогда народ так и останется в
непроглядном мраке, не зная, что делать и куда идти, не зная,
что над ним творят и как ему поступать.

Когда Берса повернулся к своему коню, который беспокойно бил
копытом и, вытянув длинную шею, посматривал на пляшущие языки
пламени, Кайсар подошел к нему и, взяв под узды, подвел его
к хозяину. Тот, взявшись правой рукой за луку седла, ловко
вскочил на коня и поднял руку.

— Каждый из нас поклялся отдать жизнь за свободу народа. Это
легче всего. Трудное — впереди, братья. Поднять народ. Хотя
и это не самое трудное. Народ, придавленный несправедливостью
и непосильным гнетом, готов подняться по первому же зову.
Самое трудное — в другом. Народная борьба требует единства и
строжайшей дисциплины. Только тогда мы можем надеяться на
успех. То и другое невозможно, если во главе нас не будет
умный, смелый, стойкий, справедливый человек с железной рукой.
И это еще не все. Он должен быть, во-первых, гуманным — чтобы
заступиться за бедных, обездоленных, слабых; во-вторых, он
должен быть суровым — чтобы карать врагов народа и предателей.
Он должен быть со светлым умом и знаниями — чтобы разгадывать
хитрости наших врагов и постигать их тайны. Он должен быть
красноречивым — чтобы находить путь к сердцам людей, вести их
за собой. Он должен быть искусным воином — чтобы в бою
показывать пример мужества и отваги. Нас здесь шестьдесят один
человек. Выберем того, кого вы хотите.

Люди не стали задумываться. Со всех сторон послышалось имя
Алибека.

— Алибек-хаджи, сын Олдама!

— Он смел и отважен!

— В его голове и ум, и знания!

— У него чистое, доброе сердце!

— Выберем Алибек-хаджи!

Алибек, пришпорив коня, выехал на середину круга. О, как тяжел
этот миг, когда внезапно ложится на плечи непосильная
ответственность! Ему показалось, что его голова вся вошла в
плечи. На мгновение дрогнуло его мужественное сердце. Но все
это продолжалось лишь мгновение.

— Братья! — поднял он руку. — Я глубоко признателен вам за
оказанное доверие. Как я был бы рад быть вашим вождем, если
бы я заслужил сотую долю тех похвал, которыми вы отдарили
меня. Но я не тот, кем вам хотелось бы меня видеть. Для нашего
сложного, трудного дела нужен вождь с громким именем, которого
почитают в нашем крае и за его пределами. Я человек
безвестный, не только в Чечне, даже Нохчмахке. Такой же, как
любой из вас. К тому же и молод. Я предлагаю избрать имамом
вот этого Солтамурада, сына Солумгеры, или Умма-хаджи, сына
Дуи. Мы все хорошо знаем их обоих. Оба были знаменитыми
соратниками Бойсангура. Знают военное дело, закалены в боях
и трудностях. Их имена известны в Чечне и за ее пределами,
только они достойны быть вождями нашего движения.

На сходе, за исключением десятка человек, участвовала в
основном молодежь от двадцати до тридцати лет. Из старших
только двое-трое поддержали Алибека, а остальные молчали.
Среди молодых прокатился ропот протеста.

— Позвольте мне пару слов, — вышел вперед Дада, сын Залмы, —
если прислушаться к воле большинства присутствующих здесь, то
имамство надо возложить на Алибека-хаджи. И Солтамурад, и
Умма-хаджи, как мы знаем, мужчины хоть куда. Но они оба уже
стары. Им трудно будет руководить нашим делом. Нынешнее время
уже не то. Поэтому имама мы должны избрать из молодых.

— Верно, Дада!

— Лучше Алибека нет среди нас никого!

Солтамурад поднял руку:

— В таком случае я буду называть по очереди каждого из вас.
И каждый пусть во всеуслышание выскажет свое мнение об
избрании имамом Алибека-хаджи, сына Олдама. Губха!

— Одобряю.

— Гурко!

— Согласен.

— Тозурка!

— Согласен…

Назвав поочередно имена пятидесяти девяти мужчин и не услышав
возражения, Солтамурад подошел к знамени, выдернул древко,
поднес его к Алибеку.

— Шестьдесят векили1 аулов Нохчмахка и верховьев Аргуна, от
своего имени и от имени своих аулов чистосердечно и единодушно
возлагают на тебя имамство, Алибек-хаджи, сын Олдама. По воле
этих людей, именем мужчин, женщин и детей, которые у себя дома
ждут исхода совета, я вручаю тебе это знамя начатого правого
дела, дела свободы…

1 В е к и л — представитель, посланец, делегат.

Алибек взял знамя, развернул его и обеими руками сжал его
древко. Ветер легко всколыхнул при свете костра двухметровое
полотнище.

Потом к Алибеку подошли Губха и Гурко, один вручил ему
украшенную серебром саблю, а второй накинул на плечи белую
бурку.

Алибек, чуть запрокинув голову, устремил свои печальные глаза
на чистое небо, освещенное яркой луной и звездами, молитвенно
простер руки. Внимательный взгляд постороннего в эту минуту
увидел бы, как его губы вдруг высохли, жилы в висках забились
учащенно, а всегда румяное лицо побледнело.

— О всемогущий Аллах, ты видишь, ты знаешь, что заставило нас
собраться здесь в сердцевине родных гор. Нас вывели на этот
путь не сытая и праздная жизнь, не смелость, не мужество, не
приключенческие увлечения. Мы собрались здесь в полночь на
этой дикой поляне среди дремучих лесов тайком, как воры и
преступники. Но никто из нас не совершил зло против человека.
Никто из нас не пришел сюда со злым умыслом. Мы пришли сюда,
оставив дома голодных, полуодетых малых детей и старых
родителей. Голод и нищета, жестокость и несправедливость
царских властей заставили нас сменить соху на оружие, выйти
на эту опасную тропу. Наши предки не совершали набегов на
чужие земли, не захватили клочка чужой земли, не пролили капли
чужой крови, не подняли руку на свободу других народов. Наши
предки были верными братьями для всех соседних народов, делили
с ними горе и счастье. Когда у них радость, мы радовались с
ними, когда у них горе, присоединяли к их слезам свои. И
мусульманина, и христианина, всех тех, кого преследовали на
его родине, мы принимали и принимаем в свой дом, делимся с
ними хлебом и солью. В меру своих сил мы старались быть
добрыми и человечными, справедливыми и сострадательными, свой
насущный хлеб зарабатывали честным трудом, и мы не знаем, за
какие грехи ты ниспослал на нас эти страдания. Если наш народ
когда-то в чем-то провинился, неужели страдания нескольких
поколений не искупили эту вину? Разве недостаточно мы принесли
в жертву своих жизней, разве недостаточны наши скитания на
чужбине с тоской по родине…

— О Аллах, помоги нам в нашей справедливой борьбе!

— Аминь!

— …освободи нас от непосильного гнета, верни нам земли,
которых ты лишил нас. Нас так мало, подобно капле в огромном
море, песчинке в необъятной пустыне, дай нам силу и мужество
освободиться от жестокого гнета могущественного царя…

— О Аллах, ответь на нашу молитву!

— …Дай мне силу и разум оправдать доверие и надежды этих
несчастных людей, которые избрали меня своим вождем. Не
допускай к моему сердцу несправедливость, в мою голову —
преступных замыслов. Если я подниму руку за справедливое дело,
укрепи его, если я задумаю несправедливое дело — порази меня
самой страшной смертью…

— Аминь!

— …когда в мое сердце ворвутся вероломство, трусость и
низкие помыслы, когда это знамя дрогнет в моих руках и упадет,
в ту же минуту срази меня беспощадной смертью. О Аллах, помоги
нашему праведному делу…

Когда прошел этот торжественный момент, Алибек выехал в круг
и прошелся взглядом по лицам собравшихся.

— Братья! — голос его уже прозвучал тверже и суровее. — Вам,
представителям аулов, показалось, что я умнее, храбрее,
образованнее всех вас. Хотя я далеко не тот, каким вы
представляете, вы все-таки избрали меня имамом. Я подчинился
вашей воле, хотя не считаю себя ни на волосок лучше любого из
вас. Принял ваше предложение ради дела свободы нашего народа.
Его мы начали, и пути назад для нас отрезаны. Потому, с вашего
позволения, я приступаю к выполнению возложенных на меня
обязанностей…

Приветствуя молодого вождя, люди дали залпы в воздух, и его
эхо прокатилось по лесам и горам.

— Мой ум и отвага, если даже они имеются у меня в
действительности, не приведут нас к победе. Кроме того, мы
знаем на примерах прежней борьбы, каков бывает результат,
когда судьбой народа правит один человек. Я — человек, могу
ошибиться. В мое сердце может вкрасться честолюбие,
жестокость, вероломство и трусость. Поэтому на трудном пути,
который мы избрали, мне нужны умные, смелые, верные помощники.
Такие люди, на которых бы я мог положиться и которых бы народ
уважал. И я хочу, чтобы вы сегодня же выбрали и утвердили их.

— Назови, кого считаешь достойным! — раздались крики с мест.

— Тебе отвечать за судьбу восстания!

Алибек выждал, пока шум утихнет.

— Дада, сын Залмы, правильно сказал, что главной опорой
восстания будет молодое поколение. Но если я молод и мои
сподвижники все будут молодые, что же тогда станется с нашим
делом? Поэтому я бы хотел, чтобы вы утвердили моими
помощниками беноевского Солтамурада, сына Солумгери,
отсутствующего нынче здесь зумсоевского Умму, сына Дуи,
гуноевца Губху, сына Пиши, центороевца Сулеймана, сына Хазры,
зумсоевского Даду, сына Залмы, и ауховского Янгулби, сына
Пирки. Если кто-то сомневается в их достоинстве или знает за
ними пороки, пусть тот выйдет вперед и скажет.

Никто не двинулся с места. Наоборот, послышались одобрительные
возгласы:

— Правильный выбор!

— Безупречные люди!

— Смелые и верные товарищи!

Тогда Алибек разбил аулы на виллаеты и закрепил за ними
наибов: Солтамурада — за беноевскими аулами, Сулеймана — за
центороевскими, Губху — за гуноевскими и гордалинскими,
Абдул-хаджи — за басскими и Янгулби — за ауховскими, Даду —
за аргунскими аулами.

— А теперь, друзья, с вашего позволения, я объявляю вам свою
волю, — продолжал Алибек. — Помощников мы утвердили. До сих
пор наш народ, поднимаясь на борьбу за свободу, поднимал
зеленое знамя с восьмиконечной звездой и полумесяцем. Знамя
ислама. Мы же встали под древнее знамя нашего народа, знамя
цвета людской крови. Оно указывает на то, что поднялись не для
газавата. Мусульманскую веру не нам утверждать. Аллах сам
завершит и укрепит свою веру. Нам нужна свобода, земля.
Поэтому я объявляю вам: всякий, кто предан душой нашему делу
— мусульманин он или христианин — будет нам братом, а всякий,
кто выступит против нас с оружием, будет нашим врагом, если
даже им окажется родной отец, брат или сын, будь он муллой или
хаджой. Быть беспощадным по отношению к нашим врагам — это наш
первейший долг. Уважать и защищать любого иноверца, который
сочувствует нашему делу или перейдет на нашу сторону, — это
долг второй. Долг третий — не обижать мирных людей — как
мусульманина, так и иноверца. Мы не будем насильно загонять
людей под наше знамя. Это бесполезно, на таких людей мало
надежды. Но нам придется жестоко карать тех, кто, присягнув
нашему знамени, потом изменит ему. Вы согласны?

В толпе раздались возгласы, одобряющие речь Алибека. Несколько
человек разрядили ружья в воздух.

— Тогда, не откладывая, когда зазеленеют леса, сразу мы
поднимаем народ на борьбу за свободу. Однако, пока мы не
разошлись, мне хотелось бы высказаться по одному вопросу.
Дело, начатое нами, не шуточное. Как сказал Берса, борьба
народа за свободу, прежде всего, требует единства и железной
дисциплины. Иначе наше дело погибнет. Поэтому нам следует раз
и навсегда распрощаться с тем, что может внести разлад, раскол
в наши ряды. Как среди собравшихся, так и среди тех людей,
которые завтра встанут под наше знамя, будут последователи
нескольких вирдов1. В Коране Аллах не велел мусульманам
делиться на вирды. И пророк Мухаммад запретил это. Он сказал,
что в будущем среди мусульман возникнут 72 группы. Из них
только одна последует Корану и Сунне2, и ее благословит
Аллах, а остальные 71 попадут в гиену ада. Вирды разрушают
единство правоверных последователей ислама, единство
мусульманского народа, вносят раскол, вбивают клин даже между
родственниками и кровными братьями и сестрами. С этой минуты
на наши плечи ложится ответственность за судьбу народа.
Повторяю, в рядах борцов за свободу должно быть национальное
и религиозное единство, крепкое как камень. Короче говоря, кто
станет под наше знамя, не должен придерживаться религиозных
обрядов, кроме как возложенных на них Кораном и Сунной, т.е.
Аллахом и пророком Мухаммадом на мусульманский уммат3.

1 В и р д — религиозная секта.
2 С у н н а — поступки и высказывания пророка Мухаммада.
3 У м м а т — община всех мусульман.

Среди людей кое-где прошелся ропот недовольства. Но он стих
тут же, когда Алибек поднял руку.

— Я вам опять говорю, Бог сам позаботится о своей вере. Нам
же следует отказаться от зикр и всяких вирдов, быть на конях
с оружием в руках до той поры, пока не отвоюем себе свободу
и землю. И днем, и ночью. До победы или смерти. Да не услышу
я ни от кого из вас никаких стенаний! Если говорить о нашем
выступлении, то мы соберемся на кхеташо1 и наше решение
доведем до вас. Я все сказал.

1 К х е т а ш о — совет.

Буквально на глазах у Овхада Алибек весь переменился. Тело
его, до того момента спокойно покоившееся в седле на сером
скакуне, вдруг выпрямилось и напряглось. Взор его, подернутый
печалью, засверкал молнией. Он вынул саблю из ножен, поднял
над головой, обратился к товарищам:

— Кентий! Давайте оставим зикры и споем героическую песню
наших предков!

Раздались торжественные голоса, охваченные светлыми порывами.
Но они утихли под силой мощного голоса Нурхаджи,
прокатившегося по горным кряжам, ущельям, мелодично
заструившегося вниз подобно светлому роднику:

Мы родились той ночью,
Когда щенилась волчица,
А имя нам дали утром,
Под барса рев заревой,
А выросли мы на камне,
Где ветер в сердце стучится
Над бедною головой.

— Старый лев, Солтамурад! Ты что стоишь молча? — повернулся
Алибек к старику. — Присоединись к нам, старый лев,
Солтамурад!

Рыжие усы Солтамурада расползлись в улыбке и приподнялись,
морщины на лбу разгладились, и он громко подхватил, обнажив
свои крепкие зубы:

Но поля там ты не встретишь,
Не будешь овец пасти ты,
Мы дрались с врагами жестоко,
Нас не одолели князья,
Как ястребы перья, уступы
Рыжеют, кровью покрыты,
Мы камни на них уронили,
Но честь уронить нам нельзя…

— Сайдул-хаджи! Лорса-хаджи! Разве вы не были молодыми
никогда? Покажите, что вы сыны наших отважных предков!

Старики стояли в стороне, заломив на груди пышные седые
бороды. Они считали грешным петь светские песни. Но когда до
них дошли слова и грозный мотив древней чеченской боевой
песни, кровь в жилах взяла верх над благообразными чалмами.
Разгладив усы и приставив руку к левому уху, они подхватили
с середины заученную еще с детства героическую песню народа:

И мы никогда не сдадимся,
Накинем ветер как бурку,
Постелью возьмем мы камни,
Подушками — корни сосны,
Проклятье князьям и рабам их,
Собакам лохматым и бурым,
Их кровью заставим мочиться,
Когда доживем до весны…

— Подхватывайте, кентий!

— Свобода или смерть!

И костры мы поставим в пещерах
И наших шашек концами
Усилим огонь их, и пулями
Пробитые башлыки
Накинем на сыновей мы,
Пускай они за отцами
С князьями схватятся в битве,
Когда умрут старики…

— Хейт, молодец, Кайсар!

И девушки споют нам песни,
С песней залечат раны,
Напомнив о том, что весь их род
Вольный и боевой,
О том, что родились они ночью,
Когда щенилась волчица,
Что имя им дали утром,
Под барса рев заревой…

Кори стоял возле Кайсара и смотрел на Алибека, который
вдохновенным звонким голосом подпевал героическую песню. Кори
вспомнил, как ровно двенадцать лет назад он вместе с другими
переселенцами уезжал в Турцию, а друзья приехали провожать
его, и они вместе на берегу Мичика пели эту же песню. Тогда
Алибеку, Кори и Кайсару было всего по четырнадцать лет.
Двенадцать лет назад они дали клятву, возмужав, посвятить свою
жизнь борьбе за свободу своего многострадального народа!
Теперь настал этот день, ради которого Кори оставался на
чужбине, вступил в турецкую армию и терпел там жестокость,
несправедливость, издевательства, влачил жалкую жизнь, тоскуя
по родине.

«Неужели мечта наша окажется напрасной? — думал он. — Не
напрасными ли окажутся наши жертвы?»

«Нет, — услышал он голос из глубины сердца, — смерть, которую
принимают за родину, за свободу, никогда не бывает напрасной.
Напрасно и позорно жить рабом и умереть рабом. Ведь то, что
не сможете вы, продолжат ваши потомки. Вперед, кентий!»

3

Человеку кажется, что он может скрыть свои тайны от сердца
матери. Однако, связанные невидимыми артериями сердца матерей
и детей, всегда бьются в унисон. И где бы ни находилось дитя,
его радость и горе отдается в сердце матери — это провидец,
его же не обманешь.

Несчастным было сердце чеченской матери. Оно редко билось
радостью за детей. А в те времена — особенно. Родив сына, она
знала, что он не принадлежит ей. Она рожала его не для себя,
а для другой, седой древней матери — родины. Если мальчик,
только что научившийся ходить, начинал резвиться «верхом» на
хворостинке, размахивая прутиком, мать уже знала, что через
каких-нибудь пятнадцать лет он на добром коне, увешанный
сверкающим оружием, покинет дом и отправится на ратные дела.
С этого момента начинались мучения матери. Утром смотрела ему
вслед, вознося Богу молитвы. Если донесется до слуха откуда-то
стук копыт или топот ног, если ее окликнет кто-то из соседей,
у нее по коже пробегал мороз: «Неужели везут его убитым! О
Боже милостивый, почему ты не послал мне смерти до наступления
этого дня!»… Так пролетали года, десятки лет, ежедневно
убивая и воскрешая ее, преждевременно нагоняя на нее старость.
Столетиями закалялось сердце чеченской матери. Она знала, что
если не сегодня, то завтра или послезавтра, все равно привезут
ее сына в смертельных ранах, окровавленного, завернутого в
бурку. Что в конце концов она в последний раз будет ласкать
его начинающие пробиваться белесым пушком щеки, не утратившие
детского цвета губы или седую голову и распаханное морщинами
чело.

Настанет ли этот день завтра или послезавтра, но он был
неотвратим для каждой матери.

В последнее время у старой Хангиз в груди что-то все пылало.
Особенно внимательно присматривалась она к сыну Алибеку. Хотя
ни муж, ни сыновья ни о чем не говорили ей, она чувствовала,
что над ее семьей, которую до сих пор обходила беда,
собираются грозовые тучи. А сегодня, когда после полуденного
намаза вошел Алибек, мать поняла, что настал тот день, который
она ждала с трепетом. Она сидела на миндаре1, взбивала в
маслобойке масло, когда сын вошел, присел рядом с ней на
корточки и, приподняв ее заострившийся подбородок пальцами
своей сильной руки, поцеловал ее в обе морщинистые щеки.

Мать удивилась его поцелуям, от которых она в последние
несколько лет отвыкла. К тому же она заметила в глубине глаз
сына, всегда пылавших огнем, какую-то безграничную печаль.
Хангиз молча, вопросительно посмотрела на сына.

1 М и н д а р — подушечка для сидения.

— Нана1, пришел теперь и черед твоего сына. Его призывает
народ, придавленный жестоким царским гнетом, нищетой и
несправедливостью. Чеченские вожди поставили твоего сына во
главе восстания. Я пришел за твоим благословением, моя старая
мать…

Сердце старой Хангиз обдало жаром. Каждое слово, сорвавшееся
с уст сына, раздувало пламя, словно кузнечные мехи. Она изо
всех сил сдерживала комом подступившее к горлу рыдание,
соленые слезы заволокли ее глаза. Она выпустила обе ручки
маслобойки, притянула к себе и прижала к щеке черноволосую
голову сына, так и замерла.

Голову Алибека жгли падающие на нее слезы матери.

— Ты что, плачешь, нана? — спросил он, не отрывая лицо от ее
щек.

Хангиз краешком подола платья вытерла слезы. Она силилась
улыбнуться, подбодрить сына, сказать ему несколько ободряющих
слов, но побелевшие старые губы дрожали, кривились и никак не
повиновались ей.

— Ты не расстраивайся, Ала2, я сейчас успокоюсь… Так
неожиданно случилось это… так… неожиданно… Поэтому,
значит, ты часто звал сюда слепого Хамзата, чтобы я слушала
его илли. В твоей-то груди бьется сердце Сурхо, сына Ады, да
вот только я далеко не так мужественна, как его мать…

1 Н а н а — мать.
2 А л а — ласкательно Алибек.

Алибек легонько провел рукой по седым волосам матери.

— Не будь же слабой, нана. Мать Сурхо, сына Ады, отдала народу
своего единственного сына, ты же отдаешь лишь одного из
шестерых.

— Разве остальные пятеро останутся дома, отправив тебя? —
глубоко вздохнула мать, успокоившись наконец. — Они ведь тоже
последуют за тобой…

Момент, которого больше всего боялся Алибек, никак не
проходил. Слезы и биение сердца старой матери терзали ему
душу.

— Которую мне выбрать из двух матерей? — Алибек стал на колени
перед матерью, прижался лицом к ней. — И ты моя мать, и родина
мне мать. Одна меня удерживает, а другая зовет. Если ты
благословишь меня, я пойду на зов нашей древней матери… Она
же нам всем мать, мать всех матерей…

Алибек слышал, как биение сердца матери постепенно
успокаивается. Хангиз тихо приподняла обеими руками голову
сына и заглянула в его красивые глаза:

— Я отдаю тебя ей, Алибек, нашей многострадальной
матери-родине. Я же для нее родила вас, — промолвила она.
Потом наклонилась и покрыла горячими поцелуями глаза, лоб,
покрытые курчавой бородой щеки сына. — Вставай. Взгляни на
меня. Видишь, я успокоилась. Иди себе спокойно. Да поможет
тебе и всем вам Аллах…

Но когда сын вышел, она присела на краешек нар, обхватила
голову обеими руками и дала волю сердцу, сдержать которое
стоило ей таких больших усилий…

С женой Алибек все уладил без особого труда.

— Ну-ка, Зезагиз, посмотри в мои глаза! Да улыбнись-ка мне так
же кокетливо, как ты это делала, когда я приходил к тебе на
свидания к родинку, — кивнул Алибек головой и подмигнул ей.
— А ну еще, еще! Вот так! Невеста у меня не из плаксивых! Ну,
а теперь подай мою саблю!

Как бы тревожно не было на сердце, чтобы не расстраивать мужа,
Зезагиз стала невольно выполнять просьбу мужа. Она сняла
висевшую над войлочным ковром на стене покрытую серебром
саблю, держа на обеих руках, протянула ему.

— А теперь подставь свою щечку! Другую! Прощай!

Через полчаса Алибек на сером коне выехал из аула в
сопровождении нескольких всадников.

У Зезагиз, стоявшей у окна и взглядом провожавшей его, из глаз
обильно полились слезы. Плачущая тайком навзрыд, она не
заметила, как вошла ее маленькая дочурка и как она стала
рядом, держась за краешек ее платья.

— Нана, почему ты плачешь?

Сехабо смотрела на мать снизу вверх испуганными глазенками.
Мать не ответила ей. Спазма давила ее горло, не в силах
произнести слово. Она наклонилась, взяла дочку на руки,
положила ее маленькую курчавую головку себе на плечо и,
прижавшись к ней щекой, притихла…