Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА VII

ГЛАВА VII

ТУЧИ

Народ пока что просит… просит вас!
Но страшен он, восставший на борьбу.

Ш. Петефи. От имени народа

Командир 80-го Кабардинского пехотного полка флигель-адъютант
полковник Михаил Иванович Батьянов сегодня, как обычно
спокойно занимался полковыми делами.

Даже в свободное время негде было поразвлечься в этом
Хасав-юрте, расположившемся на берегу маленькой речушки
Ярыксу, на равнине, под постоянными восточными ветрами. Выйдя
из крепости, человек попадал в узкие кривые улочки с
беспорядочно разбросанными по бокам мазанками из самана. И те
были всегда наводнены пестрыми потоками разноплеменных горцев.

Среди них выделялись кумыки, которые вели мирную жизнь после
заката времен шейх Мансура и по сравнению с другими местными
народностями имели более высокий уровень быта и культуры. На
каждом шагу встречались представители всех горских
народностей, прибывшие сюда на базар наниматься на работу,
кустарничать или попрошайничать: дагестанские горцы в мохнатых
папахах, с кинжалами, повязанными поверх засаленных длинных
тулупов с зауженными концами рукав; чеченцы, которые, несмотря
на свою крайнюю бедность, все же поверх лохмотьев обвешаны
драгоценным оружием и восседают на великолепных конях;
самонадеянные купцы и мещане, презрительно рассматривающие
этот пестрый сброд.

Но полковника беспокоит совсем другое: война. С прошлого года
правительство стягивает войско к Балканам и Закавказской
границе. В этих частях находятся много знакомых офицеров
Батьянова. А вчера Россия объявила войну Турции. Конечно, не
легко добровольно отправиться в военное пекло. Спокойнее —
отсидеть в глухом захолустье. Однако не хорошо сидеть здесь
и томиться без дела, когда многие знакомые офицеры на фронте.
Кроме того, он не только лелеял мечту, но был уверен в том,
что мог бы отличиться на войне и получить генеральский чин.
Полковник не сомневался в том, что ушедшие на турецкий фронт
офицеры, которые по рангу были равны ему и даже ниже, вернутся
оттуда прославившимися подвигами, повышенными в чинах.

Весеннее солнце давно поднялось высоко над горизонтом и
приятно согревало широкую спину полковника, сидевшего у окна.
В углублениях, образовавшихся на местах, где сдваивалась кожа
его холеной шеи, поблескивал пот. Как ни рано лег он вчера
спать, убаюканное радушными мыслями и приятным теплом его тело
клонило ко сну, веки голубых глаз смыкались.

Михаил Иванович широко зевнул, распростер руки, проделал
гимнастику глаз, то широко открывая их, то закрывая и,
поднявшись, подошел к окну. Во дворе старательно копошились
в свежем лошадином помете несколько белых кур и пестрый петух
с белыми и черными крапинками, принадлежавшие слобожанам.
Петух ходил, высоко поднимая ноги и гордо выпятив грудь. Он
выискивал зернышки овса, а найдя, издавал гортанное «кох-кох»,
подзывал кур и начинал хлопать крыльями, как бы желая каждым
движением подчеркнуть свое превосходство.

Чуть поодаль несколько солдат чистили жерла орудий. За
крепостной стеной на плацу раздавалась матерщина унтера. Когда
полковник, желая идти домой, тронулся было с места, дверь
вдруг распахнулась, и в кабинет влетел поручик Рыжков. По
тому, как он запыхался, и по его вытаращенным глазам,
полковник понял, что весть, принесенная Рыжковым, не из ряда
обычных.

— Ваше высокоблагородие! — выкрикнул он. — Начальник округа
подполковник Петухов убит, его помощник капитан Юзбашев ранен!

Некоторое время полковник стоял ошеломленный, разинув рот, не
в силах что-либо спросить.

— Как же это случилось? — наконец выдавил он из себя.

Рыжков, который успел несколько прийти в себя, рассказал
происшедшее.

Оказывается, Петухов объезжал аулы и, обнаружив что в одном
из ауховских сел некоторые люди не уплатили налоги, вызвал их
в канцелярию сельского старшины и стал отчитывать. Люди
терпеливо слушали его оскорбительные выпады, но когда
подполковник подошел к одному старику и дернул его за ус, тот
выхватил кинжал и тут же уложил его. Бросившийся на помощь
начальнику капитан милиции Юзбашев получил ранение. Он лежит
в крепости Кешень-Аух.

— Прикажите стрелковому батальону на плацу прекратить учебные
занятия и быстро собраться в поход! — распорядился полковник,
надевая фуражку.

Поручик отдал честь и вышел.

«Неужели это бунт? — размышлял полковник. — Ведь тихо было в
Ичкерии, даже без единого дуновения ветра. Если судить трезво,
мы должны были знать, что в случае войны с турками, чеченцы
обязательно что-нибудь затеют. Тем более, что одну смуту,
подготовленную ими в прошлом году, уже раскрыли. Что же
делать, если начнется мятеж? Ведь многие войска переправлены
отсюда в Закавказье. Вся моя вооруженная сила — тысяча триста
штыков да немногим более ста милиционеров в Буртанае — вряд
ли справится, если с гор ринется полчище нескольких тысяч
горцев».

За эти несколько минут гарнизон загудел, словно разъяренный
палкой улей. По двору бегали солдаты, отозванные с плаца.
Слышались ржание лошадей, приказы офицеров. Куры, которые чуть
раньше мирно ковырялись в навозе, с шумом разбегались в разные
стороны.

При выходе встретившийся у двери офицер из канцелярии округа
вручил Батьянову пакет: «Пошлите в крепость Кешень-Аух, где
лежит раненый капитан Юзбашев, одну-две роты солдат».

— Вызвать командира первой стрелковой роты штабс-капитана
Ярутина! — приказал он проходящему мимо солдату.

Штабс-капитан явился в ту же минуту, но не успел он получить
приказ, как вслед за первым полковник получил новый пакет:
«Как командира полка, прошу Вас взять на себя обязанности
начальника округа».

У Батьянова вдруг созрело решение: стоит ли раздувать дело до
такой степени, бросая туда войска?

— Чем они там занимаются? — проворчал полковник. — Посылают
клочки листков по одной строчке! Господин штабс-капитан, я
отменяю свой приказ. Я сам поеду туда с несколькими конными.
Пошлите туда вестового, пусть старшины к моему прибытию
соберут всех жителей аула на площади.

Когда он направился к казармам, навстречу ему попал Абросимов.

— Господин полковник, правда ли то, что я услышал?

— А что вы услышали?

— Говорят, чеченцы восстали?

— Пустяки… — махнул рукой Батьянов. — Подобный шум они часто
поднимают.

— И начальников округа часто убивают?

— Ну, это уж первый случай…

— Выходит, что дело не шуточное?

Батьянов не ответил.

— Вы собрались туда с отрядом?

— Да, надо наказать преступников.

— Разрешите мне поехать с вами?

— Нельзя, — коротко отрезал полковник.

— Почему?

— Вы же умный человек, Яков Степанович, а задаете такие
наивные вопросы. Вы же не военный. Что вы будете делать в
отряде?

— Я собираю материалы об истории и быте чеченцев…

— Господин Абросимов, выберите для своих забав другое место
и другое время. Там нечего делать штатскому.

— Я же путешествую по разрешению начальника области…

— Видите ли, обстоятельства изменились.

Полковник, оставив расстроенного Абросимова, поторопился
дальше, ругая про себя этого взбалмошного штатского. Кто он,
откуда взялся? Батьянов много перевидал таких историков.
Капитан Рихтер рассказал ему, кто он на самом деле. «Если я
споткнусь нечаянно, раструбит во всех газетах. Нет, господин
демократ, я не из глупых, чтобы так просто попасть на вашу
удочку».

Батьянов, выезжая из крепости, на всякий случай возложил
руководство на майора Козловского и с кавалерийским эскадроном
тронулся в путь. До Кешень-Ауха отсюда было не более
пятнадцати верст. Он ехал иноходью впереди эскадрона на
несколько шагов и размышлял о сложившейся ситуации. Да что он,
с ума сошел — дернуть чеченца за ус! Они же даже матерщины не
терпят, за кинжал сразу хватаются. Уж лучше бы кинжалом ударил
или стрельнул из пистолета, чем за ус дергать. Чеченец прощает
рану, нанесенную оружием, но считает величайшим позором удар
кулаком, пинком, не говоря уже о том, что произошло. А Петухов
петушился не там, где это сходит с рук. Да отправится он в
преисподнюю прямым ходом, сварил мне эту кашу и подох. Но
может, Рыжков сгустил краски? Что ж, накажем виновных — и все
уладится.

Но все надежды полковника рухнули, когда они в дороге к
Кешень-Аух стали натыкаться на чеченские аванпосты.
Вооруженные люди, одетые в лохмотья, не препятствуя, молча
пропускали всадников, провожая их злыми взглядами. И не было
понятно, то ли они не хотели обострять положение, то ли
боялись силы властей, то ли помышляли впереди какой-то подвох.
Как бы там ни было, полковник ехал с гордо поднятой головой,
не выдавая свою тревогу, будто и не замечал этот сброд нищих.

Прибыв в Кешень-Аух, Батьянов, прежде всего, навестил капитана
Юзбашева. Капитан рассказал о смерти Петухова точно так же,
как он об этом слышал раньше.

— Виновного поймали? — спросил Батьянов.

— Нет, ваше высокоблагородие.

— Почему?

— Не успели. Люди укрыли его.

— А укрывателей?

— И они сбежали в Ичкерию.

— Много их?

— Около полусотни.

— Почему не арестовали других жителей?

Капитан растерялся.

— Во-первых, они не виноваты. Во-вторых, я не решился на это
силами одного лишь гарнизона. По нашим сведениям, в Ичкерии
далеко не спокойно.

— Что же там происходит? Почему мне ничего неизвестно?

— Да и ко мне эти сведения поступили лишь сегодня утром.
Ничего особенного, но, говорят, люди в последние дни стали не
подчиняться представителям власти. Кто знает, что у них на
уме…

Когда полковник подъезжал к аулу, нагнавший его солдат из
гарнизона сообщил, что горцы полчаса назад совершили налет,
угнали с пастбищ две с половиной сотни обозных лошадей и в
перестрелке убили двух солдат.

— Да это же настоящий бунт! — невольно воскликнул полковник.
— В какую сторону их угнали?

— В сторону Зандака, ваше высокоблагородие, — подтянулся
солдат.

Батьянов глубоко раскаялся, что не взял с собой хотя бы две
роты солдат. Ибо даже Кешень-Ауховского гарнизона
недостаточно, чтобы броситься вдогонку этим ворам или
мятежникам.

— Поручик, вам придется быстро вернуться в Хасав-юрт. — Он
достал из кармана блокнот, записал несколько слов и протянул
Рыжкову вырванный листочек. — Майору Козловскому. Пусть пошлет
кумыцкую сотню в самые близлежащие чеченские аулы. Пусть
передадут жителям, что лошадей угнали по их территориям,
следовательно, сделано это не без их участия, а значит,
ответственность в равной мере ложится и на них; если они
начнут упираться, пусть скажут им, что следом за сотней
движется войско, чтобы наказать аулы. Кроме того, скажите,
чтобы выслал сюда марш-броском три батальона на ауховские
аулы.

Когда отряд достиг центральный майдан Кешень-Ауха, там была
такая плотная толпа, что, казалось, стреле некуда упасть.
Собрались не только мужчины, но и женщины, которые стояли у
изгороди. При появлении полковника с отрядом толпа
колыхнулась, словно море, над ней пронесся грозный ропот.
Навстречу Батьянову выбежали аульный старшина и с ним
несколько богачей. Они уставились на него испуганными,
подобострастными глазами в надежде на то, что большой
начальник, если и не заговорит с ними, не одарит их улыбкой,
то хотя бы удостоит их взглядом. Двое парней, по-видимому, их
сыновья, подбежали к офицерам и взяли коней под уздцы и
схватились за стремена. Но полковник, не удостоив вниманием
ни угодничающих аульских богачей, ни их отпрысков, молча
миновал их и остановился в гуще толпы.

— На несколько дней я буду вашим хакимом1, — сказал он,
скользнув взглядом поверх заросших мужских лиц. — Будучи
военным, я не вмешиваюсь в политику. Трепать перед вами языком
тоже у меня нет ни умения, ни желания, ни времени. Я требую
от вас правды. Тогда и от меня вы тоже услышите правду. Ну-ка,
выкладывайте, почему вы убили хакима, посланного царем
управлять вами? Да знаете ли вы, что я с вами сделаю?

1 X а к и м — начальник.

Стоящий рядом кешень-ауховский старшина громко перевел слова
полковника. Люди стояли молча, как ни в чем не бывало, как
будто перед ними — не представители власти и даже не люди, а
какие-то диковинные звери. Наконец вышел на два-три шага
вперед человек лет пятидесяти, сухощавый, длинный как жердь,
с большим крючковатым носом. Он провел легонько рукой по
тронутым сединой, свисающим усам, кашлянул, настраивая голос
на подобающий случаю лад, положил левую руку на рукоять
кинжала и, подбоченившись, устремил свой смелый взгляд на
полковника.

— Я скажу тебе правду, — заговорил он хриплым голосом. — Ты
спрашиваешь, с чего все это началось? А разве ты сам этого не
знаешь? Разве ты не видишь нас, оборванных, как последние
нищие? — Чеченец раздвинул ворот одетой на голое тело рваной
черкески и обнажил широкую грудь с кудрявыми волосами. — Или
ты детей наших не видел, голодных? Неужели вам недостаточно
чинимой вами неслыханной несправедливости? Мы не можем на
своей подводе ни на поле, ни на базар, ни за дровами поехать.
Все время вам дороги строим, ваши войска перевозим, вашим
хакимам служим. И хоть бы даже тогда в покое оставили. Кто бы
ни наведывался, каждый приходит обложить нас налогами. Но как
же нам платить вам налоги, если у нас нет для посевов земель,
нет своей скотины?

— Шкуру с нас сдираете!

— Семь шкур стараетесь содрать!

— Кости наши уже стали скоблить!

— Ну шумите, люди! Пусть один Янгулби говорит!

Выждав, пока шум уляжется и проведя языком по высохшим,
потрескавшимся губам, Янгулби продолжил:

— И вправду, даже семерым не под силу снять штаны с того, у
кого их нет. Так гласит чеченская поговорка. Мы просили того
хакима-полконака, чтобы он дал нам отсрочку до весны, чтобы
мы могли поехать на заработки на Терек, наниматься к богатым
казакам или найти какой-нибудь другой выход заработать грошей.
Хаким и слушать не хотел. Доведенный до отчаяния, один наш
старик немного громко заговорил с хакимом укурга. Потому что
был старше его, и наш народный обычай позволял ему. А
хаким-начанник дернул его за ус…

В толпе раздались сердитые возгласы.

— Вы что, принимаете нас за рабов?!

— Чтобы вы наших матерей поносили?!

— Остальное мы все терпели, но руками к нам не прикасайтесь!

— Люди правы, полконак. — Чернявое лицо Янгулби, раззадоренное
выкриками, прямо сверкало. — Мы других не оскорбляем, но и
сами не терпим, когда нас оскорбляют. Лучше бы он не дернул
за ус, а разрубил его пополам саблей, — и тогда не дошло бы
до этого. Или бы арестовал да отправил в Сибирь. Воюйте с
нами, деритесь с нами с оружием в руках, убивайте нас, но не
трогайте нас руками и не требуйте снимать папахи при встрече
с вами. Папаха, борода с усами и кинжал — это признаки мужской
чести и достоинства. Старик убил начанка укурга, когда тот
дернул его за ус. И правильно сделал. Я тоже убью того, кто
тронет мои усы!

Батьянов внимательно слушал перевод старшины, который тот
делал на ужасно исковерканном русском языке. Последние слова,
сказанные долговязым чеченцем, понравились полковнику. Повадки
Петухова, действительно, походили на задиристого петуха,
который, не зная своих сил, суется везде и всюду, кричит до
хрипоты да лезет в драку.

— Есть у вас еще что сказать? — окинул взглядом толпу
Батьянов, нахмурив брови.

— Я скажу несколько слов!

Расталкивая локтями людей, расторопно вперед вышел крепко
сложенный старик и остановился.

— Кроме того, полконак, ходят слухи, что нас насильно будут
отдавать в солдаты, — начал он, часто поглаживая бороду. —
Говорят, что у нас и последние клочки земли заберут, и налоги
за каждую курицу будут брать…

Путь к сердцу человека лежит через желудок. Редкий человек не
утрачивает мужество и волю при голоде. Нехватка земли
постоянно разжигала вражду между людьми. Нередки были
смертельные исходы и междоусобицы из-за межей. Власти создали
специальную комиссию для разрешения земельного вопроса,
уточнения межей, закрепления участков за жителями аулов.

Однако, как теперь убедился Батьянов, цель этой комиссии
чеченцы поняли совершенно превратно.

— Не бойтесь, что вас возьмут в солдаты, — брезгливо сморщился
полковник. — Разве из вас, солдаты? Таких олухов, как вы, в
лучшем случае, в милицию, может, и примут. И ваши побасенки
о налогах тоже излишни. Беднее, чем сейчас, вы никогда не
будете, а если станете богаче, то и налоги будем взымать. Да
и за свои земли не дрожите. Землемеры, о которых вы судачите,
закрепят за вами ваши земли, определят точные границы, чтобы
раз и навсегда положить конец вашим дракам из-за межей. Но
будь я у вас начальником, я бы оставил все, как есть. Чтобы
вы пороли кинжалами брюхо друг другу, как скорпионы,
истребляли друг друга.

Полковник бросил взгляд поверх толпы, закручивая двумя
пальцами кончики усов. Люди, не поняв его, молча ожидали
перевода.

— Стоит мне обронить одно слово, — продолжал полковник, —
прибывшие из Хасав-юрта войска превратят ваш аул в пепел. Я
не знаю, кто из вас убил начальника округа. Если выдадите
виновного, я накажу его одного, не выдадите — всех. На
размышление даю вам одну ночь. Если завтра до восхода солнца
убийца не будет в моих руках, тогда не виляйте мне хвостами.
Помяните мое слово, на месте, где стоит ваш аул, будет пепел.
Несколько человек повешу, остальных отправлю в Сибирь.

Когда слова эти были переведены, люди зашумели.

— Чего они орут? — спросил Батьянов переводчика.

— Говорят, что им не найти виновного.

— Почему же не один, а все вместе орут, как ослы? Долговязый,
говори ты, — указал полковник на Янгулби.

— Тот, кто убил начанка, бежал в Ичкерию, — твердо сказал
Янгулби. — Он старец, прожил сто лет. Не он виновен, виновен
тот хаким-начанник. Над ним свершился божий суд. Нам кажется,
будет справедливо, если на этом прекратят дело.

— Скажи им, пусть выдадут его родственников.

— Их тоже нет. Они бежали со своим родичем.

— Хорошо тогда, — заговорил Батьянов, выслушав ответы. — Я
хотел закончить дело мирно. Но вы заупрямились. Так, по этому
вопросу все. Ну, а кто же украл казенные лошади за полчаса до
моего приезда?

Люди удивленно переглядывались.

— Мы не слышали об этом, ваше высокоблагородие, — ответил за
всех испуганный старшина.

— Как вы не знаете, когда из-под вашего носа уводят около
трехсот лошадей? — прикрикнул на него Батьянов. — Не только
знаете, могу поклясться, что вы в сговоре с воровской шайкой!
Сию же минуту организуй погоню за ворами. Их угнали в сторону
Зандака. Если лошади не будут возвращены до вечера, я учиню
над вашим аулом такое, что вы забудете родную мать. Вы же
отвечаете за преступления, совершенные на вашей территории.
Вы и начальника власти убили, и лошадей дали увести. Хотите
— верните угнанных, хотите — отдайте своих. Завтра утром у нас
будет другой разговор.

Оставив опечаленных людей, Батьянов тронул коня с места.
Подскочивший к нему старшина попросил зайти на чай, но тот
даже не взглянул на него.

Янгулби слушал полковника внимательно, следил за его хитрыми
и злыми глазами. Он понял, что тот готовит какое-то
вероломство.

Как только спина Батьянова скрылась из виду за поворотом
улицы, Янгулби отыскал своих товарищей и поспешил покинуть
аул.

Вечером случилось то, о чем он подозревал. Кумыцкая сотня и
две роты солдат, прибывшие из Хасав-юрта, окружили аул, увели
каждого десятого мужчину…

2

Пять дней, прошедшие после последнего совета вождей на
Терга-Дук, для Алибека и его ближайших помощников были полны
беспокойства и хлопот.

Возложив мобилизацию повстанческих отрядов в Ичкерии на
Солтамурада, Сулеймана, Губху и Абдул-хаджи, в Аухе — на
Янгулби, а в верховьях Аргуна — на Даду Залмаева, сам Алибек
поехал в Салатавию и Анды.

Он вернулся оттуда позавчера и, собрав сведения отовсюду,
сегодня приехал в Гати-юрт, чтобы с Берсой и Кори окончательно
решить вопрос начала восстания.

Тускло горящая в доме Кайсара лампадка заполнила комнату
горьким чадом. Берсу, полулежавшего на тахте, часто охватывал
продолжительный кашель. Макка, когда гости поели, прибрала
перед ними и, взяв с собой детей, ушла к Айзе.

Мужчины остались в доме одни. Во дворе, в саду и на улице на
часах стояли Булат, Юсуп и Умар. Кайсар вышел проверить посты
и вернулся вскоре, поставив в углу у двери ружье, сел напротив
на низкую табуретку.

— Оставь, Кайсар, дверь открытой, — сказал Алибек,
беспокоившийся за Берсу. — Этот чад и здоровому человеку
трудно переносить.

— Ничего, Алибек, я потерплю. Расскажи, как обстоят дела?

Алибек поправил за поясом кинжал и по-восточному сел на тахте
лицом к Берсе.

— Я буду краток. На даргоевцев, белгатинцев и гордалинцев
надеяться не приходится. Даттаховцы и гендергеноевцы еще
колеблются. Бильтинцы никак не могут прийти к общему согласию.
Все остальные тейпы готовы подняться хоть завтра.

— А аккинцы1?

1 А к к и н ц ы или ауховцы — чеченцы, жившие в
северо-восточной части Чечни (ныне — на территории Дагестана).

— Аулы, расположенные вокруг Кешень-Ауха, с нами.

— Дагестан?

— Как только мы начнем дело, в тот же день поднимутся дилимцы,
алмакинцы и миатлинцы.

На улице поднялся легкий ветерок. Огонек лампадки дрогнул и
потух. В комнате установилась непроглядная тьма. Когда Кайсар
поднялся, чтобы вытащить из печи головню, Кори остановил его:

— Не надо, Кайсар. Так удобней.

— Сколько бойцов наберется?

— С десяток тысяч.

— Входят ли в их число люди с плоскостных аулов?

— Нет. От них все еще нет окончательного ответа. Там много
наших единомышленников, но боятся войск, расположенных в
соседних крепостях.

— Как малы наши силы по сравнению с царскими войсками! Десять
тысяч человек против двадцати пяти тысяч солдат и ста пушек…

— Да и те десять тысяч тоже под сомнением. Хоть бы пять тысяч
набралось.

— Если одержим здесь победу и выйдем на равнину, ряды наши
пополнятся. Народ там пока боится, но поднимется, когда мы
появимся у них.

— И все-таки, Алибек, на них мало надежды.

— Если поднимется Дагестан, то дела будут не так уж и плохи.

— Если их вожди сдержат свое слово.

— Я глубоко уверен в наших соседях.

Они еще не приступили к главному, когда со двора послышались
шаги. Кайсар схватил ружье, прислоненное к стене.

— Кто там? — крикнул он, выскочив во двор.

— Это я, Овхад.

— Случилось что?

— С доброй вестью, кентий, — торжественно заговорил он, войдя
в дом. — Радостная весть! Война началась.

— Какая война? — спросили одновременно Берса и Алибек.

— С турками!

— Ты серьезно говоришь?

— Серьезно.

— Где ты это слышал?

— Отец наш только что вернулся из Грозного. Он привез это
известие. Позавчера Россия объявила войну Турции.

— Вот теперь у нас больше надежды на успех, — сказал Кайсар.
— Надо ускорить восстание. Не откладывая!

— Не надо спешить, Кайсар. Может, хотя бы половины здешних
войск перебросят на фронт. Подождем. К тому же и с подготовкой
у нас не все закончено. Нам требуется еще не менее десяти
дней, — осадил его Берса.

Их разговор оборвал Юсуп, который, приоткрывая дверь, заглянул
в комнату.

— Какой-то человек ищет Алибека.

— Откуда он?

— Говорит, что с Акташ-Ауха.

— Имя?

— Янгулби.

— Пусть заходит.

Как только было произнесено имя Янгулби, Алибек почему-то
сразу понял, что его появление не случайно. Алимхан не по
любому делу стал бы называть место нахождения Алибека, да и
Янгулби не стал бы просто носиться по его следу.

Долговязый Янгулби вошел, заполнив собой дверной проем, в
темноте ограничился общим приветствием и остановился посреди
комнаты.

— Что тебя привело сюда, Янгулби? — спросил встревоженный
Алибек, когда, привыкнув к темноте, он присел на предложенное
место.

— Не просто, Алибек, не для прогулки пришел… Нет ли тут
чужих?

— Нет. Здесь все свои.

И Янгулби рассказал о событиях в Аухе.

— Пришли войска из Хасав-юрта, идут поголовные аресты, —
закончил он свой рассказ.

Сообщения Янгулби ошеломило присутствующих. Преждевременное
выступление ауховцев в корне расстраивало их планы.

— Ну, а ты и твои товарищи, вы-то где были? Почему допустили
этот произвол? Какая польза от убийства начальника округа?
Вместо него завтра другого поставят.

— Это случилось неожиданно, — растерянно ответил Янгулби. —
Кто мог подумать, что этот дурной полконак дернет старика за
ус, а тот зарубит его кинжалом…

— Кто лошадей угнал известно?

— Нет. Следы ведут в сторону Зандака.

Над гребнем за Аксаем поднялся молодой месяц, похожий на
ломоть дыни. Во дворе соседей старая собака подняла хриплый
лай. За домом, на холме, как и каждый вечер, стояла Баната и,
визгливо голося, звала своего сына домой.

Сложившаяся обстановка заставила товарищей пересмотреть планы.

— Мне кажется, нам следует начать восстание прежде, чем власти
узнают о наших намерениях, — сказал Янгулби. Сегодняшние
события повлекут за собой аресты не только по всему Ауху, но
и Ичкерии. В руки властей, между прочим, могут попасться и
наши товарищи. Раз мы готовы, зачем откладывать дело?

— Все это не так просто, — несколько сурово заговорил Алибек,
— мы не готовы к восстанию.

— И все же нам следует поторопиться, Алибек, — сказал Кори.

— Я решительно возражаю, — вмешался Берса. — Сперва посмотрим,
какими силами мы располагаем, а затем примем окончательное
решение. Лет двенадцать тому назад мы заготовили в достаточном
количестве оружие и боеприпасы. В аулах обучили молодежь
военному делу. Создали боевые отряды, во главе которых стояли
закаленные в боях опытные сотники. Были избраны вожди для
общего руководства восстания, и каждый из них знал свое дело.
Мы наперед взвесили и наметили каждый шаг. Теперь от тех
вождей остался только один Солтамурад Беноевский. Остальные
— одни постарели, другие умерли, третьи пропали без вести в
Сибири. Вы избрали молодых вождей. Ну, а дальше?

— Оружие и боеприпасы у нас имеются, — сказал Кайсар. — В
аулах созданы отряды, во главе с верными людьми. Все они
готовы в любую минуту с оружием в руках сесть на коней.

— Но, Кайсар, поднять народ — это простое дело,- прервал его
Берса. — Надо взвесить и наметить каждое действие. Например,
куда нанести первые удары, какие территории захватить, как их
за нами закрепить, как обеспечить войско продовольствием,
какие требования предъявить властям. Таких дел много. Чтобы
обдумать все это, подготовиться к действиям, требуется время.

— У людей переполнилась чаша терпения, Берса! — воскликнул
Янгулби. — Народ не в силах терпеть дальше. Говорят, что в
России русские мужики оказывают сопротивление властям. Нам
надо воспользоваться моментом и начать восстание. Если мы,
руководители, отречемся от наших целей, все равно народ
восстанет. Восстанет стихийно, без руководства. Это кончится
гибелью тысяч людей. Если даже у нас не завершена подготовка
к восстанию, нам следует встать во главе народного движения.
А те задачи, Берса, которые ты выдвинул перед нами, будем
решать постепенно.

— Янгулби прав…

— Да, нельзя бросать народ на произвол судьбы. Будут напрасные
жертвы…

— Что же тогда, Алибек, народ тебя избрал имамом. За тобой
последнее слово, — отступил Берса. Его утомила эта краткая
словесная схватка, он замолк, с хрипом учащенно дыша…

— Я присоединяюсь к Янгулби, — сказал Алибек. — Не мы начинаем
восстание и не нам его остановить. Мы не имеем право
самоотстраниться от народного дела, бросать его на произвол
судьбы. Чем быстрее мы возьмем его в свои руки, тем лучше. Мы
должны, мы обязаны это сделать. Давайте обсудим ближайшие
задачи. Откуда нам начинать первые удары?

— С Ведено, — бросил Кайсар, не задумываясь.

— Нет, в первую очередь следует занять Хасав-юрт, — решительно
возразил Янгулби. — Там войск больше.

— Зачем нам Хасав-юрт, который стоит на отшибе? Не лучше ли
взять Ведено, а затем выйти на равнину?

— Оставьте споры, — перебил их Алибек. — Что ты скажешь,
Берса?

— Перед нами два пути. Занять крепости Ведено, Эрсеной,
Кешень-Аух, Буртанай и перебросить восстание на равнину, — это
один путь. Он хорош в том случае, если нам удастся занять эти
укрепления за один день. Но если дело затянется на несколько
дней, противник сможет подтянуть войско с равнины…

— А второй?

— Сразу выйти на равнину и, подняв плоскостные аулы, захватить
там военные укрепления и дальше двинуться на Грозный, тогда
за нашей спиной остаются гарнизоны крепостей Кешень-Аух,
Буртаная, Эрсеноя, Ведено, Герзель. Мы очутимся между двух
огней.

— А нет ли третьего пути?

— Я лично его не вижу.

— Между Грозным, Ведено и Хасав-юртом имеется телеграфная
связь? — спросил Кори.

— Да.

— В первый же час начала восстания надо уничтожить ее на
протяжении нескольких верст. Тогда, прежде чем Грозный и
Владикавказ узнают о восстании, у нас будет достаточно времени
занять Ведено и Хасав-юрт.

— После долгих споров Алибек вынес свое решение:

— Тогда я скажу свое мнение. Акта с гатиюртовцами возьмет
крепость Герзель и уничтожит там телеграфную связь. Губха
сделает то же самое в долине Хулхуло. Дада Залмаев займет
Дачу-Борзой и запрет ворота в долину Аргуна. Янгулби, ты
возьмешь Кешень-Аух. На Сулеймана и Лорса-хаджи мы возложим
взятие Ведено. Я же с нашими главными силами двинусь через
Шали на Грозный. Через два дня мы начнем наше дело. Кайсар,
ты сейчас же приступай к подбору надежных связных, чтобы этой
же ночью разослать во все стороны…

3

Было бы неправильно утверждать, что власти ничего не знали о
назревающем восстании, так как последние десять лет подготовка
к нему велась беспрерывно. Ичкерия уподобилась пороховой
бочке, для взрыва которой достаточна была маленькая искорка,
и местная администрация, особенно в Ведено, была начеку.

Поэтому телеграмма полковника Батьянова о беспорядках в Аухе
не очень удивила начальника Веденского округа князя Авалова.

— Ну, теперь началось, — сказал Авалов капитану, вызвав его
к себе. — Полковник Батьянов сообщает, что чеченцы убили
подполковника Петухова и угнали лошадей Кешень-Ауховского
гарнизона. Мне кажется, что это предвестник бунта.

Я говорю так потому, что не хочу употребить слово «восстание».
Да, ауховская смута не случайное явление. Вас я попрошу,
капитан, побыстрее вернуться в свой участок и потушить
возникший там пожар, пока он не раздулся.

На минуту князь умолк, взявшись рукой за голову. Потом он
поднялся и, упершись обеими руками на край стола, вскинул
голову и внимательно посмотрел в глаза Пруссакову. Глаза
полковника, всегда горевшие веселым жизнерадостным огоньком,
были мрачными, тревожными и капитан почувствовал, как в его
груди поднимается неукротимый страх.

— Никогда не прощу себе того, что у меня под носом, без моего
ведома, между Беноем и Саясаном, мятежники провели совет.
Шестьдесят один человек! Об этом я узнал только через пять
дней. Я считал, что мне известен каждый шаг чеченцев в этом
округе. Это, оказывается, было верхом наивности. Как трудно
будет теперь потушить этот пожар! Но оружие применяй только
в крайнем случае. Учти это. Наша задача — не обострять
обстановку, а приложить все усилия для разрешения вопроса
мирным путем. Возьми с собой десятка два милиционеров и
побыстрее отправляйся в Ножай-юрт, — наставлял Авалов.

Возвращаясь в Ножай-юрт, капитан брал с собой почетных людей
с каждого аула своего участка, и вскоре за ним следовал
значительный отряд. Правда, пристав сомневался в преданности
этих людей. Да и как не сомневаться, если милиционер, которого
он в пути отправил обратно в Ведено за порохом, узнав, что
обстановка здесь тревожная, бесследно исчез? На второй день
капитан узнал, что тот милиционер, забрав порох, ушел в ставку
Алибека-хаджи.

Вчера, когда он вернулся в Ножай-юрт, разъехались по своим
аулам и остальные люди, выдумав разные причины. Когда же он
ночью ложился спать, с ним оставалось четыре человека. Сейчас
неизвестно, остались ли даже они.

Проснувшись, капитан еще долго лежал в постели с закрытыми
глазами, глубоко задумавшись, потом откинул одеяло и сел на
край кровати. Рядом на столе беспомощно лежали сабля и
пистолет. Ему казались осиротевшими собственные мундир и
фуражка, висевшие на настенном ковре. Когда взгляд его
остановился на ногах, покоившихся на пестром коврике, они тоже
показались ему пожелтевшими, как у покойника.

«Видимо, это конец моей жизни, — покрутил он головой, шевеля
пальцами ног. — Об усмирении мятежа на участке и разговора
быть не может, больше того, мне придется расставаться с
жизнью…».

Он быстро натянул брюки, надел сапоги, подошел к медному
тазику у двери, взял сверкающий никелированный кумган1, в
котором было видно его отражение, умылся холодной водой и
направился к окну.

1 К у м г а н — медный кувшинчик.

Отсюда с высокого холма хорошо были видны и почти весь этот
Ножай-юрт, и расположенный южнее, на другом гребне,
разбросанный по лесам Бильты, и другой маленький аул
Айти-Мохк, находящийся повыше, за Ямансу.

Еще вчера тихий Ножай-юрт сегодня походил на встревоженный
улей. По улицам двигались и пешие, и всадники, вооруженные до
зубов. Отовсюду доносились голоса перекликающихся людей.
Скотина, лишившаяся всякого присмотра, брела за аул. Пристав
обратил внимание на то, что на противоположном склоне на полях
сегодня не видать ни души. Более того, над аулом Балансу,
лежащим в низине на левом берегу Ямансу, не было видно ни
единого дымка.

Пристав нисколько не сомневался, что если аульный старшина
Шахбулат смалодушничает, то Ножай-юрт, а за ним и остальные
аулы бильтоевского тейпа последуют за мятежниками.

Выстрел, раздавшийся где-то в нижней части аула, обдал
холодком сердце Пруссакова и прокатился по горному хребту.
Когда, постучавшись, вошел хозяин дома Шахбулат, он, стараясь
скрыть свою растерянность, стал вытирать полотенцем давно
высохшее лицо.

— Доброе утро, Павел, — поздоровался хозяин по-русски,
запинаясь.

— Здравствуй, Шахбулат, — пожал хозяину руку Пруссаков и
освободил для него стул, сняв со спинки свою рубашку.

Шахбулат грузно сел и поставил на стол свою папаху из черного
каракуля.

— Что нового?

Пропустив через сжатую ладонь свою седую бороду, хозяин
разгладил пышные усы. Всегда румяные его выпуклые щеки сегодня
капитану показались несколько побледневшими.

— Хорошего мало, Павел, — глубоко вздохнул хозяин. — Восстание
разрастается, как чума. Люди говорят, что вся Ичкерия предана
Алибеку-хаджи. В Чеберлое Дада Залмаев поднял мятеж.

Капитан повесил полотенце на гвоздь и сел напротив хозяина
дома.

— Зря мы выпустили на волю этого Залмаева, — сказал он
сердито. — Если бы нынешней зимой, когда он был у нас в руках,
мы его отправили в Сибирь, то сегодня этого бунта по Аргуну
могло и не быть. К нашему несчастью, полковник Лохвицкий
отпустил его за отсутствием фактов против него. Как будто
против других, отправленных в Сибирь, имелись эти факты… Ну,
а дальше?

— Наши соседи — аварцы из Дилима и Буртуная и андийцы из
Ботлиха — тоже расшевелились. Короче говоря, есть опасность,
что пожар перекинется в Дагестан. Нет сомнения, что у Алибека
есть с ними сговор. Наверное, прошлой осенью не всех
руководителей заговора арестовали власти.

— Как настроение жителей этого аула?

Шахбулат недовольно махнул рукой.

— Все носятся как взбесившиеся. Всю ночь я с трудом сдерживал
их, а что будет сегодня и завтра знает только Аллах.

Шахбулат поднялся, собираясь выйти, и надел папаху.

— Постой-ка, Шахбулат, — остановил он направлявшегося к двери
хозяина. — Мне думается, нам с тобой нельзя забывать, что мы
представители власти. Мы не имеем права допустить здесь
произвола и сидеть сложа руки. Надо показать этим сумасшедшим
людям, что в Ножай-юрте есть власть его императорского
величества и будет всегда. В каждом ауле есть люди,
поставленные властями. Они принесли присягу на верность царю,
получают от него жалованье. Они и должны отвечать за свои
аулы. Приказ будет таков. Выйдя отсюда, немедленно разошли
гонцов во все аулы, которые еще не примкнули к мятежникам,
собери старшин. Об остальном поговорим потом.

Отдавая старику этот приказ, Пруссаков прекрасно знал, что его
затея кончится безуспешно. Но долг не позволял ему сидеть
сложа руки, когда восстание разрасталось с каждой минутой,
подобно весеннему половодью.

Не прошло и двух часов, как к нему прибыли старшины восьми
аулов. Войдя спокойно, как и в мирные дни, они расселись на
край тахты и по табуреткам и, поставив сабли и ружья между
колен, стали молча ждать, что скажет пристав.

Как бы тревожно не было на душе у капитана, он, стараясь не
выдать себя, улыбаясь и пожимая им руки, попросил от каждого
подробный отчет. Однако, вслушавшись в тон разговора, пристав
понял, что у некоторых из старшин не осталось и следа от
прежней почтительности и преданности к нему. В каждом слове,
слетавшем с их уст, сквозила открытая пренебрежительность к
своему начальнику.

— Плохи дела, пурстоп1, — начал зандаковский старшина Жанхот,
с козлиной бородой и детским голосом. — Люди с ума сошли. Да,
с ума сошли. Хулят власть; аулы, которые еще утром были
преданны власти, вечером примыкают к Алибеку-хаджи. Буквально
за час меняются их настроения. Сегодня еще аулы наши смирны.
Но кто знает, что будет завтра? За свой аул я могу поручиться
перед вами. Он никогда не поднимется против нашего великого
царя. Алибек-хаджи — человек из нашего тейпа. Что же тут
поделаешь. Пальцы тоже на руке разные. И отары не бывает хотя
бы без одной паршивой овцы. Люди проклинают Алибека-хаджи.

1 П у р с т о п — пристав.

— Чем попусту проклинать, лучше отдайте этого мятежника
властям! — перебил его пристав. — Нет никакого сомнения, что
войска, которые прибудут завтра или послезавтра, раздавят
мятеж. Тогда власть потребует у вас ответа. Ведь вы же ничего
не предприняли, чтобы не допустить бунт, задержать мятежников.
Ваше бездействие мы будем расценивать как своего рода
поддержку мятежникам.

Когда Шахбулат перевел слова пристава, в комнате поднялся шум.

— Легко сказать — «поймай»! — рассердился даттахский старшина.
— Ты велишь поймать летящую по небу птицу. Чем же нам его
поймать? Дай нам в помощь солдат. Тогда поймаем.

— Когда прибудут солдаты, они и без вас его поймают, —
повернулся к нему Пруссаков. — Организуйте добровольческие
отряды. Оружие у вас есть.

— Люди не хотят подставлять свои головы под пули. Мы знаем,
что сталось с аульными старшинами, которые пытались это
сделать. Уже убит шуанинский старшина. У беноевского дом
сожгли. Даргоевский старшина, которому аульчане устроили
засаду, спасся чудом. Однако, мы сделаем, что сможем…

— Ну да, отлеживаться не будем. Мы будем верны властям, пока
наши души не расстанутся с телами.

— Вместе со всеми родственниками…

— В том нет никакого сомнения, пурстоп…

— Никто из наших аулов не последует за этим клоуном…

— Не требуй только того, чего не можем…

Не дожидаясь разрешения, гости встали и, клятвенно заверив
пристава в своей преданности, ушли. Пруссакова насторожило их
поведение. Чтобы они ни говорили на словах, в глазах у них не
было прежней преданности.

— Ты веришь их слову? — спросил Пруссаков хозяина, когда тот
вернулся, проводив гостей.

Шахбулат недовольно покачал головой.

— Не похожи на прежних. Наверняка, некоторые из них прямо
отсюда пойдут к Алибеку-хаджи. Или пошлют своих доверенных с
заверениями о своей преданности.

Достав большой зубчатый ключ из ниши, устроенной для лампы
высоко в стене, Шахбулат открыл стоящий в углу кованный
железом сундук; оттуда он вытащил алую суконную черкеску,
украшенную серебряными газырями, с погонами прапорщика и двумя
медалями на груди, и не спеша натянул на себя. Потом подошел
к ворсистому ковру с восточным орнаментом, который занимал всю
стену, выбрал из висевшего на нем оружия чеканную серебром
саблю, перекинул ее ремень через шею и прицепил к поясу
двуствольный пистолет.

В комнате распространился неприятный капитану запах нафталина.

— Ты куда это, Шахбулат? — удивился он, поняв, что не спроста
хозяин наряжается.

— Пойду на майдан у мечети. Там люди собрались. Им недолго и
глупостей наделать.

— Ты хочешь без меня пойти?

— Тебе нельзя выходить.

— Но я же пристав Ножай-юртовского участка. Ведь я не имею
права в такой момент отсиживаться здесь, словно женщина!

Шахбулат глубоко вздохнул и махнул рукой:

— Оставим это, Павел. Не всегда бывает возможность выполнить
долг. Сейчас пока главное — спасти твою голову. Творится
такое, что нам с тобой вдвоем здесь уже не удержать.

— Но ведь я не имею права…

— Конечно, мы оба не имеем права. Лучше позволь мне, Павел,
выполнить долг хозяина дома. Если наскочит какой-нибудь
сумасшедший и причинит тебе зло, тогда позора хватит для семи
поколений моих потомков. Я уже не говорю о моей
ответственности перед властями.

Капитан был в растерянности. Он, конечно, знал, что не сможет
успокоить людей и что его появление озлобит их. Но, во-первых,
поставленный властями во главе участка, он не имел права
закрываться здесь как барсук. Во-вторых, вот этому старику,
собирающемуся к осиному гнезду, грозила не меньшая, чем ему,
опасность. Но и он тоже был прав. По чеченскому обычаю, он
отвечал головой за гостя. Власти, в худшем случае, могли лишь
снять его с должности и лишить чина. Как сказал сам хозяин,
страшнее всего был позор, который падет на его дом. Поэтому
капитан вынужден был подчиниться его воле.

— Но ты можешь быть спокоен, — сказал Шахбулат, взявшись за
дверную ручку. — Пока живы мои сыновья и племянники, в этот
двор никто не осмелится ступить.

4

Майдан был наводнен народом. Хоть каждый час ему и доносили
о малейших событиях в ауле, но он не предполагал, что дело
приняло такой размах. Еще издали ветер донес до него
многоголосый гул. В центре конного и пешего люда какой-то
всадник на прекрасном коне громко говорил, жестикулируя
руками:

— Я вас спрашиваю, бильтинцы, чего вы ждете? Выжидаете, кто
возьмет верх, чтобы примкнуть к победителям? Во всем Нохчмахке
лишь два тайпа остаются в стороне: зандаковцы и бильтинцы.
Зандаковцы испугались солдат, которые находятся в Кешень-Аухе
и сидят дома, поджав хвосты. И бильтинцы не решаются двинуться
с места, боясь пурстопа, который во всем Ножай-юрте остался
единственным представителем властей. Вы зря думаете, что
царские войска смогут одолеть имама Алибека-хаджи. В Чечне нет
царских войск, их всех отправили на войну с турками. Если вы
решили выждать и присоединиться к нам, когда мы захватим
власть, тогда будет слишком поздно. Помяните мое слово, тогда
мы с божьей волей так накажем вас, что вы забудете имена своих
матерей!

В толпе раздались возгласы за и против оратора. Какой-то рыжий
всадник оттеснил оратора, занял его место, подняв тонкую как
трость руку, крикнул:

— Слушайте, люди!

— Слушайте! — поддержали его несколько голосов.

— Я зандаковец. Упрек, который сделал нашему тейпу Нурхаджи,
я, с одной стороны, понимаю. Алибек-хаджи из наших
зандаковцев, однако его поддержали все другие тейпы, кроме
нашего. Но не все зандаковцы спрятались под подолы своих жен.
Из наших аулов много людей последовало за имамом. Сегодняшний
день — это день, когда познаются настоящие мужчины.

— Так чего же зандаковцы ждут? — спросил Нурхаджи.

— Если говорить открыто, конах, мы не можем при первом же
кличе поголовно выступить с оружием в руках. Мы живем под
дулами пушек из крепостей Кешень-Аух и Буртуная. Достаточно
поднести к ним горящий фитиль — и наши аулы превратятся в
синее пламя. И в Хасав-юрте, от которого до нас пятнадцать
верст, находятся несколько тысяч солдат…

— А наш Чеччелхи разве не бок о бок стоит с Зандаком и
Ножай-юртом? — грубо оборвал его Нурхаджи. — Разве не к тому
мы стремимся, чтобы убрать этих солдат и их пушки с нашей
земли? — Он повернулся к людям. — Люди! Кто признает имама
Алибека-хаджи, хочет вымести отсюда царскую власть и ее слуг,
кто хочет свободы, те пусть остаются, а те, в ком бьется
заячье сердце, кто потерял человеческую гордость и честь,
пусть идут домой.

— Мы поддерживаем имама!

— Трусы пусть уходят!

— Среди бильтинцев нет малодушных!

Толпа бурлила. Многие подняли ружья вверх и разрядили их в
воздух. Верховые поднимали своих коней на дыбы. До того, как
Шахбулат успел пробраться к центру, они уже успели избрать
себе сотника, еще раньше прославившегося своей ненавистью к
властям аульчанина — бедняка Ларчу.

Когда любопытные разошлись по домам и на майдане остались одни
единомышленники, посланник имама вышел вперед.

— Люди! Готовы ли вы подняться на борьбу за свободу народа?
— обратился Нурхаджи к толпе.

— До последнего вздоха!

— Знаете ли вы, что трусам и изменникам нет места в наших
рядах, что таковых мы будем лишать жизней?

— Знаем!

— Знайте, что у каждого, кто пойдет за имамом, есть только два
пути: или победить, или погибнуть славной смертью?

В толпе раздались одобрительные возгласы, сопровождаемые
выстрелами.

— Если ваше решение окончательное и бесповоротное, то вам
придется выполнять мою волю…

— Говори, мы готовы и умереть!

— Вы должны схватить оставшегося здесь пурстопа и доставить
его к имаму.

— Это легче всего!

— Вместе с Шахбулатом, который содержит эту собаку!

— Да, да, вместе с его холуем Шахбулатом!

— Он до старости верно служил властям!

— Надо сжечь его дом!

— Зачем сжигать? Когда мы установим свою власть, он нам
пригодится. К тому же, имам строго запретил вершить самосуд.

Шахбулат сказал несколько слов стоящему рядом племяннику, и,
пришпорив коня, въехал в толпу. Люди, кто уважая его возраст,
кто считаясь с его должностью, расступились.

Осадив коня возле посланца имама, стоявшего на холме, и окинув
толпу смелыми глазами из-под седых бровей, он медленно поднял
руку, и люди умолкли.

— Аульчане! Стоя в стороне, я слушал ваши крики. Не вам
свергнуть власть могущественного русского царя. Подобные
крикуны, как тот, что выступил нынче перед вами, подстрекали
народ против властей, заставляли вайнахов многие годы
проливать кровь понапрасну. По сравнению с теми героями,
которые в прошлом сражались с царскими войсками, вы,
сегодняшние, просто-напросто молокососы. Еще не изгладились
следы этой долголетней бойни, куда ни ступишь ногой — всюду
могилы, развалины разрушенных аулов. Достаточно того, что
легкомысленные люди, подобные этому векилу имама, уничтожили
добрую половину нашего народа. Не дайте себя обмануть!
Разойдитесь по своим домам и живите мирно, повинуясь власти…

Стоящий поодаль Ларча, резко оборвал его:

— Это ты можешь мирно жить, Шахбулат. У тебя двести урдов
земли, десятки голов скота, твой царь тебе щедро платит за
твою холуйскую службу. Не легкомысленные люди поднимали наших
предков на борьбу против царя, а голод, нищета и бесправие…

На майдане зашумели:

— Нам бы по одному урду земли да по одной коровенке!

— В нашей шкуре ты по-другому завыл бы!

— Тебе не приходилось гнуть спину богачам на Тереке!

— Продавать последнюю козу, чтобы платить налог!

Не моргнув глазом, не шевелясь, как каменное изваянье,
Шахбулат терпеливо выждал, пока не выговорятся разгоряченные
люди, потом опять начал свою речь по-прежнему спокойным низким
басом:

— Ладно. Убить меня и сжечь мой дом вы можете. Но если вы
прольете кровь гостя нашего аула, позор ляжет не только на
меня, но и на всех вас и на ваших потомков. Не велико мужество
— убить одинокого в чужой стране человека…

— Мы его не звали…

— Он и подобные ему держат нас в рабстве!

— И все же, с одной стороны, и Шахбулат прав…

— Убив его одного, мы ничего не решим. При том он — гость
чужеземный!

— Лучше отведем его к имаму, пусть он решит…

После долгих споров люди решили отвести его к имаму…

5

После ухода Шахбулата Пруссаков почувствовал себя осиротевшим.
Он даже не был уверен, что завтра утром вновь увидит солнце,
которое сейчас все ниже спускалось к закату к противоположному
гребню. Вспомнились оставшиеся в Веденской крепости молодая
жена и двое детей. Хоть и прочны были крепостные стены и там
стоял Куринский пехотный полк, Пруссаков не был уверен в том,
что крепость устоит перед восставшим народом. Несомненно,
мятежники первым же ударом займут ущелье Хулхуло и отрежут
Ведено от Грозного. Лишенная внешней помощи, крепость
продержится не долго. Что же тогда будет с его семьей?
Убить-то чеченцы их не убьют: свою месть они не переносят на
женщин, детей и стариков. Но нелегко им будет в плену. У этих
дикарей. Останутся на одном лишь чуреке да воде…

Капитан отогнал из головы эти мучительные мысли. Ему стало
стыдно за минутную слабость. Однако, через несколько минут он
опять впал в раздумья. Ну, пусть его убьют в этом Ножай-юрте.
Пусть займут мятежники Ведено. Пусть и семья его будет жить
в чеченских аулах. Убитый, он, правда, не воскреснет, но сюда
придут войска, и они скоро раздавят мятеж в Ичкерии. Жену и
детей его высвободят из плена. Да, их освободят, но как они
будут жить? Останутся на скудной пенсии погибшего кормильца…
От горьких размышлений его оторвал легкий стук в дверь. Рука
Пруссакова невольно потянулась к лежавшему на столе пистолету.
Но тревога его оказалась напрасной. Тихо приоткрыв дверь, в
комнату вошла хозяйка Бесехат.

На ней было длинное до щиколоток платье из черного сатина, на
голове черная чухта1, а поверх нее была повязана большая
красно-пестрая шаль с длинными кистями бахромы. Хоть старухе
и перевалило за шестьдесят, держалась она прямо и не утратила
приятных черт лица. При встрече с капитаном она всегда
почтительно, забавно улыбалась, смешно разговаривала, смешивая
русские и чеченские слова, но сегодня она выглядела печальной.
Натянуто улыбнувшись капитану и сказав ему «дарасти», она,
тихо ступая башмаками из мягкого сафьяна, прошла к тахте и
села.

1 Ч у х т а — женский головной убор, надевается под платок.

Вслед за ней вошел худощавый симпатичный молодой человек, у
которого только-только стали пробиваться бородка и усы,
видимо, племянник хозяйки. Он остановился у двери, подбоченясь
левой рукой, а правую держа на рукоятке кинжала.

Женщина что-то хотела сказать, но не решалась, бросала взгляд
то на гостя, то на юношу. Вдруг взгляд ее остановился на двух
пистолетах, лежавших на столе. В этот миг капитану показалось,
что из груди у нее вырвался тихий стон.

— Как ваше здоровье, Бесехат? — спросил он, всеми силами
стараясь выглядеть веселым.

— Хорошо.

— Где Шахбулат?

Хозяйка вместо ответа печально покачала головой. Пруссаков
заметил, как глаза ее повлажнели.

— Вы что, Бесехат, чего испугались?

Поняв, о чем спрашивает русский, Бесехат усилием воли
проглотила подступивший к горлу комок и попыталась улыбнуться.

— Я боюсь не только за мужа и сыновей, Павел. Боюсь, как бы
с тобой чего-то не случилось. Когда они решили убить тебя,
мужу моему с трудом удалось их сдержать. Потом они решили
отвести тебя к имаму. А ведь ни этого, ни того нельзя
допустить… Вот только что муж не пустил людей, которые
хотели ворваться сюда. Кто знает, они могут передумать и снова
вернуться. Уходи, Павел, не допусти беду…

Капитан подошел к Бесехат и положил руку на ее плечо:

— Я не имею права уходить. Я должен исполнить долг офицера.

— Если люди вернутся, они не станут обращать внимание на его
старость… Мы-то будем оберегать тебя как нашего гостя, как
родного сына… Муж мой и сыновья приняли решение умереть,
чтобы не допустить беду с тобой… Погибнет старик, погибнут
сыновья понапрасну. Потом и с тобой расправятся. Уходи,
пурстоп, пока еще не поздно…

Пруссаков хорошо знал чеченские обычаи. Женщину они
боготворили и отказать женщине в просьбе — считалось
величайшим позором для мужчин.

Ему рассказали об интересной судьбе одного кровника. Убив
человека, он бежал впереди кровников. Когда они стали
настигать его, он вбежал в первый попавшийся двор. Там сидела
седая старушка. Кровник упал перед ней на колени, расстегнул
платье женщины на груди, коснулся губами ее груди. Во двор
ворвались вооруженные, разъяренные кровники, а вслед за ними
на носилках внесли убитого, который был единственным сыном
старой женщины. Увидев припавшего к груди женщины кровника,
мужчины остановились, как вкопанные. Женщина все поняла.

— Мужчины! — сказала она. — Это человек прибег к моей помощи.
Он убил моего единственного сына, но, прикоснувшись губами к
моей груди, он стал моим вторым сыном. Я запрещаю вам убивать
его.

— Хорошо, Бесехат. Я уйду…

Страшные муки переживал пристав в эту минуту. Для него настал
момент, когда испытывались его мужество и благородство. Он
должен был или остаться здесь, выполняя свой долг, погубить
принявшую его семью и опозориться перед чеченцами, не вняв
просьбе женщины, или покинуть пост, на который его поставило
командование, бежать, нарушить присягу воина, пренебречь
честью офицера.

После длительной внутренней борьбы он решил принять на себя
второй позор.

Через несколько минут во двор вошел тридцатилетний сын
хозяина. Теперь у пояса его висел не только кинжал. Он был
вооружен саблей, за спиной висело ружье. В ту же минуту из
соседней комнаты вышел во двор также до зубов вооруженный его
младший брат. Вскоре во дворе собралось человек двадцать,
ружья у них были в боевой готовности.

Неспроста собирались здесь эти люди. Значит, опасность уже
близка. Отколовшись от своих аульчан, молчаливые родственники
Шахбулата собрались полные решимости оградить своего гостя от
беды, не дать упасть с его головы ни единому волосу, отдать
жизнь за него.

Когда их маленький отряд осторожно выезжал из аула, перед
ними, словно из-под земли, появился знакомый веденец и вручил
Пруссакову пакет. Выехав из аула и углубившись в лес, он
вскрыл пакет и попросил всадника зажечь спичку. На листе было
несколько коротких строк:

«Приставу 2-го участка Веденского округа капитану Пруссакову.

Вам разрешается покинуть свой участок и уехать в крепость
Кешень-Аух. Оставайтесь там и ждите нового приказа.

Начальник Веденского округа полковник Авалов».

С сердца пристава будто упала огромная тяжесть. Он облегченно
вздохнул и впервые за сутки выпрямил спину.

Тропинкой, вьющейся по густой роще, они добрались до небольшой
лужайки. Здесь стояло более двух десятков готовых в путь
оседланных коней, несколько человек и с ними Шахбулат. Один
молодой человек подвел к приставу лучшего скакуна и движением
руки велел ему сесть. Пруссаков не заставил себя ждать.

Минут через двадцать отряд всадников миновал небольшое ущелье.
Теперь они были на ауховской земле.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров