Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА VIII

ГЛАВА VIII

ОТЕЦ И СЫНОВЬЯ

Народ мой бедный, нация в сиротстве,
Чем ты грешна, что стольких всяких бед
Опустошают древо нашей жизни…

Ш. Петефи. Жизнь или смерть

1

Еще несколько лет назад почувствовали матери, что в небе
Ичкерии сгущаются грозовые тучи. Но за ними не последовала
буря. Кончилось тем, что засверкали в небе молнии, тучи
рассеялись и опять засветило яркое солнце.

Правда, и этот год не ушел, не ранив еще раз сердце Айзы. Она
считала уже погибшим своего мужа Али, сосланного на двадцать
лет в Сибирь.

Говорят, что счастье идет к счастью, а несчастье следует за
несчастьем. Стоит иному человеку поскользнуться раз, и
несчастье не отстанет от него, пока не свалит его
окончательно. То же самое происходит и с Айзой. С тех пор, как
она пришла в дом Али, никак не может встать на ноги. Все эти
годы Али активно, беспрерывно участвовал в борьбе народа
против царской власти. Потом он ушел в Турцию, оставив ее дома
с двумя детьми. Когда Али вернулся оттуда, к женщине
вернулась, было, жизнь, но и это мимолетное счастье оборвалось
с кончиной сперва отца, потом матери, а после, прошлой осенью,
вдобавок ко всем этим бедам арестовали мужа.

Не спится сегодня Айзе. Как и сотни других матерей, она
выходит во двор, вслушивается в аул, затем возвращается в
комнату, падает в постель, так лежит в темноте с открытыми
глазами и снова, поднявшись, выходит во двор. Сыновья еще
вечером ушли куда-то, до сих пор не вернулись. Айза случайно
зашла в кунацкую, и в ее тесной груди неистово забилось
сердце, когда она не обнаружила на стене оружие мужа.
Несомненно, его унесли Умар и Усман. Теперь ее тревогам не
было предела. Заслышав на улице конский топот или ружейный
выстрел, она, словно от ожога, вскакивала и, стремглав,
бросалась во двор.

Гати-юрт суетится со вчерашнего дня, как разрушенный
муравейник. В воздухе ощущалась гроза, которую так боялись
матери. Акта то и дело кружит по площади с обнаженной саблей.
Все мужчины аула, кроме десятка человек, последовали за ним.
Они вынесли все бумаги из канцелярии старшины и, сложив их в
кучу, подожгли, превратили в пепел. Скот, зерно и прочее
имущество, принадлежащее Хорте, Товсолте и другим богатеям,
свезли на площадь перед мечетью и раздали беднякам. Пока люди
делают все, что хотят, но что же будет завтра? Ведь немедленно
придут войска из Герзель-аула и Хасав-юрта, и власти не
ограничатся возвратом имущества Хорте и другим. Разрушат они
Гати-юрт пушками, сожгут уцелевшие дома, отправят многих в
Сибирь…

Наконец, к полуночи, один за другим вошли оба сына. Увидев у
слабо горящей лампадки мать, которая сидела на тахте, обняв
колени и завернувшись в старую бахромчатую шаль, старший сын
Умар застыл в растерянности.

— Нана, ты почему не спишь? — спросил он, ставя в угол у двери
ружье.

Айза развязала шаль на шее, вытерла ее кончиком глаза,
посмотрела на сыновей.

— Где вас носит всю ночь?

— Да мы на майдане были…

Умар отстегнул кинжал и наборный ремень и положил их под
сложенную постель.

— Думали скоро вернуться, да задержались немного.

— Ну, конечно, раз отца нет, вам можно делать все, что
угодно… А с матерью можно не считаться. У меня сердце
разрывается от тревоги, а вы…

Мать разрыдалась. В последнее время она заметно сдала. В
висках появилась седина, щеки ее, недавно округлые, гладкие,
впали, покрылись морщинками. Глаза ее — Умар это заметил сразу
— наполнились слезами, потом, скопившись на ресницах, они
обильно полились по обеим сторонам ее заострившегося носа.

Умар сел рядом с матерью и обнял ее.

— Не рано ли плачешь, нана? — притянул он ее к себе. — Если
ты в самом начале ведешь себя так, что же будет дальше?

Поплакав немного и успокоив свое сердце, Айза вытерла глаза
рукавом платья и посмотрела на сына.

— Что я буду делать, если с тобой что-нибудь случится?..

Слезы, которые она с большим трудом сдерживала, опять полились
ручьями.

— А что сделаешь? Будешь делать то же самое, что и другие
матери. — Умар поцеловал мать в лоб.- Отец тебе что говорил?
У чеченских сыновей одна только мать — родина, что матери
рожают их для нее. Ты же знаешь и таких матерей, у которых
убили единственных сыновей, и таких, у которых погибли по
семеро сыновей. У тебя же после меня еще один остается.

Усман, стеливший кошму на циновку и собиравшийся ложиться
спать, выпрямился:

— Это я остаюсь? Нет, не останусь!

Айза беспомощно опустила руки и посмотрела на младшего сына.

— Разговоры! — повысил голос Умар. — Сказано тебе, не
заикаться об этом?

— О, еще этого не хватало! — хлопнула руками себя по коленям
Айза. — Одного-то послать мне долг велит, да и второй тоже
туда! Ни слова больше!

— Ну да, буду я тебе сидеть дома как девочка, отправив на
войну единственного брата, — пробормотал Усман, принимаясь
взбивать жесткую подушку. — Если солдаты его окружат, кто
выручит, если ранят, кто позаботится?

— Хватит! — махнул рукой Умар. Не сыпь соль на истерзанное
сердце матери.

— Тогда ты останься, — не унимался Усман.

— Придет день — уйдешь и ты, а пока мой черед.

— Дада же не пустил своего брата одного в Хонкар, сам с ним
пошел.

— Ну и волчонок! — невольно рассмеялся Умар. — Ты что считаешь
нас с тобой такими мужчинами, как они? Когда отец и дядя
уходили в Хонкар, дома оставались мы с тобой. А если мы с
тобой оба уйдем, дома не останется мужчин.

— Хватит и Магомеда…

— Ты, мальчишка, забудь свои глупые мечты.

Слушая пререкания сыновей, Айза предавалась горьким мыслям.
Как бы ей трудно ни было, она не имела права удерживать дома
старшего сына. Да и сам он не останется, как бы она ни
противилась. Об этом он говорил с ней еще вчера. Ведь народ
начал именно то дело, которому его отец посвятил несколько
лет. Будь муж сегодня дома, он непременно находился бы рядом
с Алибеком-хаджи. Теперь на сыновьях Али лежат несколько
обязанностей: занять место отца, сражаться за свободу народа
и отомстить тем, кто отправил их отца в Сибирь на двадцать
лет.

2

Ичкерия давно казалась Хорте похожей на пороховую бочку,
поставленную возле огня. И он долгое время оставался зорким
стражем, стараясь изо всех сил оградить ее от малейшей искры.
Вот уже несколько лет он выдавал начальнику Веденского округа
тех людей, которые вызывали у него хотя бы малейшее
подозрение.

В аресте Али и Маккала из Гати-юрта тоже была доля его
усердия. Вернее сказать, это Хорта отдал в руки властей кончик
нити клубка — подготовленного в прошлом году восстания. Кончик
тот попался в руки Хорты случайно.

…Асхад ночью пустил лошадей пасти на свое поле, а сам
прилег, завернувшись в бурку, на траве под раскидистым дубом
на низком берегу Арчхи. Здесь спускалась к речке проселочная
дорога, ведущая от Аллерой-аула и среди леса зигзагами
поднимающаяся на противоположный склон. Для лошадей здесь не
было иного пути, кроме этой дороги.

На рассвете стало прохладно. Вокруг остался приятный запах
утренней сырости. Асхад, который лежал в полусонном состоянии,
свернувшись под буркой в клубок, сквозь сон услышал разговор
двух мужчин. Открыв глаза и затаив дыхание, он настороженно
напряг слух. Ему показался знакомым низкий голос одного из
них, и он глянул под обрыв. Отпустив своих коней пастись, у
родника совершали омовение для утреннего намаза Маккал и Али.

— И все-таки, Маккал, в первую очередь, надо занять Ведено,
— сказал Али, ополаскивая ноги.

— Нет, Шоип прав. Ведено никуда не денется. Первый удар
следует направить одновременно на Хасав-юрт, на укрепления
Герзель, Шали и Чахкар1

1 Ч а х к а р — чеченское название крепости Воздвиженской.

Несколько минут разговор их не возобновился.

— Дай бог, чтобы аварцы сдержали свое слово, — заговорил Али.
— Если они не выступят с нами одновременно, наше дело не будет
иметь успеха.

— Не знаю. Но они поклялись. Однако, мне не нравятся их связи
с Хонкаром.

— Да и меня тоже беспокоит это. Кроме того, мне не совсем
понравились Арслан-Бек и Муртаз-Али. Особенно Муртаз-Али.
Глаза его так и ходят, зыркают…

— Не знаю, но Шоип им верит…

Вернувшись на восходе солнца домой с лошадьми, Асхад рассказал
отцу увиденное и услышанное им на рассвете на берегу Арчхи.
Хорта, заложив руку за спину, тяжелыми шагами расхаживая по
комнате, выслушал сына внимательно, заставляя повторить то или
иное место по несколько раз. Ему не понравилось, когда во
время этого разговора вошел Овхад. Он почему-то недолюбливал
младшего сына, хотя он был умнее и благороднее своего старшего
брата. Не то чтобы недолюбливал, а просто в глубине души не
верил ему.

— Смотрите, сыновья, — сказал отец, взглянув на младшего сына
и поведя пальцем. — Сохраните наш разговор в строжайшей тайне.

В тот же день Хорта сел на лучшего коня и поехал в Ведено. Он
подробно поведал князю Авалову о раскрытой им тайне. Всю эту
длинную дорогу туда Хорта думал о награде, которую получит от
властей за свой донос. Он верил, за такие ценные сведения ему
дадут самое малое чин прапорщика, медаль и пожизненную пенсию.
В нем теплилась также и надежда, что старшему сыну дадут
какую-нибудь должность, да еще подобающий ей чин. Ведь
тайну-то раскрыл Асхад. Хоть теперь ему повезет. Ведь Асхад
несколько лет был переводчиком в укреплении Герзель, но
убедившись в том, что его не собираются повысить в чине,
вернулся домой и остался работать в магазине отца.

Сведения, с которыми приехал Хорта, однако, нисколько не
удивили Авалова.

— Андийцы опередили тебя, господин старшина, — сказал князь
Авалов, загадочно улыбнувшись. — Ты немного опоздал. А за
разоблаченных тобой двух односельчан вот тебе сто рублей.
Советую, чтобы ты в другой раз был расторопнее.

Вскоре власти арестовали Шоипа, Маккала, Али и еще несколько
человек. Когда арестовали двух односельчан, Овхад заподозрил
в этом отца и брата. Он вспомнил, как Асхад рассказывал о
раскрытой им тайне, как отец поспешил в Ведено, как вслед за
этим арестовали Маккала и Али. И как после всего этого отец
и брат о чем-то забеспокоились. Сомневаться не приходилось:
отец и брат предали двух аульчан.

Однажды ночью, когда они втроем остались одни, Овхад открыто
высказал им то, что не давало ему покоя.

— Дада, ты предал Маккала и Али?

Хорта, который только что помолился и теперь сидел, перебирая
четки, поднял голову и посмотрел на сына.

— Откуда ты это взял?

— Сам догадался.

— В таком случае, держи язык за зубами.

— Я-то свой держу, а вот вы с Асхадом свои не можете держать.

— За свои мы сами ответим.

— Вся беда в том, что и мне тоже придется отвечать за ваши
языки. Ведь подлый поступок, совершенный одним из вас, ложится
позором на всю нашу семью, на весь род.

— Что же мы сделали позорного?

— А разве вы не совершили подлость и предательство?

— Я слуга царя. Мой долг — убрать с дороги всякого, кто против
него. Кроме того, и шариат тоже велит быть послушным,
преданным властям.

— Твой царь — враг народа, а тот, кто помогает врагу — подлый
изменник!

Оплеуха, громом отдавшаяся в ухе, опрокинула Овхада на нары.
Не довольствуясь этим, Асхад подбежал к двери, взял толстый
деревянный засов и двинулся на брата, но резкий окрик отца
остановил его.

— Прекратить!

Асхад, который двинулся на Овхада с налившимися кровью
глазами, отвисшей нижней губой и пеной у рта, остановился, с
яростью бросил засов обратно в угол у двери. Отец, как будто
ничего не произошло, продолжал спокойно перебирать четки,
нашептывая молитву.

Ошеломленный всем этим, Овхад поднялся и провел ладонью по
горящей щеке. Он не имел права поднять руку на старшего брата.
После этого случая они редко разговаривали друг с другом. Если
и заговаривали, не смотрели в глаза…

Узнав, что в Ичкерии началось восстание и что сын его в числе
главных заговорщиков, Хорта, не мешкая, погрузил в телеги все
свои товары из магазина, прихватил с собой деньги и все
ценности и вместе с Асхадом направился в Герзельскую крепость.

3

Асхад хорошо знал каждый кирпич и трещину в стене крепости
Герзель, потому почувствовал здесь себя не только в
безопасности, но и свободным, словно он попал в дом своих семи
предков. Начальник гарнизона крепости капитан Чекунов вначале
сердито поворчал на беженцев, обозвал их трусами и бабами, но
быстро взял себя в руки и повернул разговор в другую сторону.
В создавшемся положении нельзя было обострять отношения с
богатой верхушкой местного населения, против воли приходилось
быть обходительным.

— Что там у вас на подводах? — спросил он, стараясь изо всех
сил быть учтивым.

— Товары из магазина и некоторые ценные вещи, ваше благородие.

Чекунов забарабанил пальцами по столу.

— Значит, испугался, сбежал, господин старшина? — презрительно
скривив губы, посмотрел он на Хорту. — У тебя не хватило
мужества даже дождаться, посмотреть, что мы предпримем?

Сняв с головы коричневую каракулевую папаху, Хорта провел по
лбу рукавом черкески.

— Не только я, старик, даже самый храбрый человек не устоит
против такой толпы сумасшедших людей. Все мужчины аула
поднялись с оружием в руках. Есть слухи, что уже в нескольких
аулах убили старшин. Разве бы какая-то польза оттого, что меня
убили бы?

«Но ничего не потеряли бы, — подумал капитан. Просто среди
чеченцев убавилось бы на одного предателя».

— Что ты собираешься делать дальше?

— Если прикажет ваше благородие, я и мой сын готовы даже
умереть.

Чекунов откинулся на кресле, раскинув руки и, нисколько не
смущаясь, зевнул, широко раскрыв рот. Потом поднял, то ли от
усталости, то ли от пьянки, отяжелевшие рябые глаза на
стоящего перед ним Асхада.

— Сын, говоришь? Это он тут был переводчиком?

— Я, ваше благородие, — подтянулся в струнку Асхад.

— Твое имя…

— Асхад Хортаевич, ваше благородие.

— Гм… Хурдаевич, — засопел капитан. — Значит, это ты поменял
воинскую службу на торгашество? Напрасно, господин аульный
старшина. Ты думаешь, что русские штыки всегда будут охранять
твое имущество? Мы сделали тебя купцом, дали в твои руки
власть в ауле, а ты даже одного сына не хочешь определить в
армию. Какой умница! Ты — копи золото, а мы — охраняй тебя и
твое золото. Там в ауле какое-то мужичье показало ножичек, а
ты сразу к нам припер… Нет, Хурда, так не пойдет. Ты должен
быть сам первым при тушении пожара в твоем доме!

Хорта растерялся. Постепенно покрылись испариной и заблестели
его лоб и толстые щеки.

— Ваше благородие, один мой сын ушел воевать с турками…

— Знаю! — оборвал его капитан, махнув рукой. — Насилу послали.
Когда вы не смогли послать других людей из аула. Оставим это.
Много в вашем ауле мятежников?

— Все! — Хорта просветлел, когда разговор переменился. —
Начиная от шестнадцати лет — все. Кроме стариков. Да и они
скрепят зубами.

— А богачи?

— Я же говорю, кроме десятка домов…

— Чем занимается эта десятка?

— Ждут приказа начальства…

— Зачем вам ждать приказ начальства. Сколько мужчин в этом
десятке домов? Человек двадцать наберется?

— Даже тридцать будет…

— Неужели вы, тридцать человек, не могли остановить
мятежников? Почему вы не схватили их, не надели им на ноги
кандалы и не доставили всех сюда?

— Не успели мы… — опустил голову Хорта.

— «Не успели!» Потому и не успели, что поспешили свою шкуру
спасать. Вот будете знать, когда завтра начнут гореть ваши
дома. А ты, Ахмед…

— Асхад Хортаевич…

— Не все ли равно — Ахмед, Асхад… Составь мне список
мятежников из Гати-юрта. Против каждого имени сделай отметку
о степени его участия. Понял? Ну а тебе, господин старшина,
тоже придется искупить свою вину дорогой ценой.

Хорта испугался, что от него сейчас потребуют деньги и
несколько волосинок, оставшихся на лысой голове, встали дыбом.

— Сию же минуту ты поедешь в Ишхой-юрт. Там пока что спокойно.
Но кто знает, что на уме у тамошних ослов. Может быть, они и
не прочь броситься в объятия мятежников, как только те
подойдут к аулу. Вот какое поручение мы дадим тебе. Через час
поедешь туда, соберешь вместе старшину, мулл и прочих своих
собратьев и именем власти передашь им, что если хоть один
мятежник ступит в Ишхой-юрт, я сожгу его дотла. Здесь у меня
более двухсот солдат, сто всадников и четыре пушки. Через
несколько часов подоспеет еще подмога из Хасав-юрта. А мне
даже полусотни солдат достаточно, чтобы превратить в пепел
ваши Ишхой-юрт и Гати-юрт. Если перечисленные мною почетные
люди из Ишхой-юрта станут мямлить, я собственными руками сожгу
их дома. А их самих отправлю туда, откуда никогда не
возвращаются. Понял?

— Понял, ваше благородие, — торопливо закивал Хорта. — Я буду
стараться… Если что не так получится, то не обессудь…

Чекунов поднялся и легонько постучал по столу:

— Если мятежники войдут в Ишхой-юрт, на пощаду не надейся,
господин старшина! Вот тебе весь мой сказ. Гати-юрт ты отдал,
сбереги теперь хотя бы Ишхой-юрт. А ты, Ахмед, прислушайся к
молодежи. Вызовет кто-нибудь хоть малейшее подозрение — возьми
его на прицел. А теперь вы свободны.

Вытирая большим красным платком пот с толстой шеи, Хорта
мелкими шажками поспешил к выходу. Асхад сделал шаг к капитану
с целью пожать ему руку на прощанье, но тот отвернулся к окну.

— Сволочи! — сплюнул он, когда спина Асхада скрылась за
дверью.

4

Много отважных воинов видел майдан перед мечетью в Гати-юрте.
Здесь побывал знаменитый Бейбулат Таймиев, когда приезжал в
гости к своему другу Акбулату. Через Гати-юрт проехал в
Саясан-Корт и Ташу-хаджи, впервые появившись в Чечне. В
прошлом при вторжении царских войск по сигналу — криком или
выстрелом — с этого минарета за полчаса на майдан собирались
закаленные в битвах гатиюртовцы. Через эту площадь поспешно
отступил в крепость Герзель разбитый в Ичкерии генерал князь
Воронцов; через Гати-юрт увезли раненого в этом походе
нынешнего военного министра генерал-адъютанта Милютина.

Собравшиеся сегодня на майдан мужчины не походили на прежних
воинов. Большинство — молодежь, с только что пробившейся
бородкой и усиками. Но среди них, словно громадные дубы среди
молодой поросли, выделялись несколько мужчин, закаленных в
прошлой долголетней борьбе против царских угнетателей.

Боясь отстать от товарищей, Умар рысью ехал на майдан, но на
углу двора Васала вдруг он встретил Деши, которая шла с
подвешенным на плечо узкогорлым медным кудалом.

— Деши, ты что так рано отправилась по воду? — спросил он,
легонько хлопнув взбудораженного коня по гриве.

Глаза у Деши наполнились слезами.

— Вай, кант1, чем кончится ваша затея? Голова кругом идет…

1 К а н т — дословно: парень, сын, мальчик. Невестки не имеют
право называть родственников мужа по имени.

«Ну вот, теперь и она раскисла, — расстроился Умар. — Все со
слезами провожают. Не к добру это…».

— А что станется? Либо погибнем, либо победим. Одно из двух.
Ну и женщины! Со своими причитаниями дома и на улице вы
накличете на нас беду. Лучше проводили бы нас с песнями,
танцами. Приподнимите наш дух, напутствуйте нам, чтобы мы
возвратились домой с победой. А вы хнычете…

Деши невольно улыбнулась сквозь слезы.

— Вай, чтоб тебе не умереть, кант, тебе только трепать языком!
Вы мужчины перестали думать о нас, женщинах…

— Ну, хватит тебе. Мы идем на бой именно потому, что думаем
о вас, женщинах. Мне надо спешить. Прощай.

— Да поможет вам бог…

Прискакав к майдану, Умар застал там все мужское население
аула. Толпа была пестроватая. Над майданом, словно зыбкие
волны озера, покачивались высокие и низкие, косматые и
каракулевые папахи. Черкески и бешметы, новые, старые и
латанные. Но оружие у всех было сходное. У многих за спиной
чеченские восьмигранные мажары в чехлах, сабли, кинжалы,
кремневые пистолеты, заткнутые за пояса.

Акта, восседавший на высоком, огромном мерине, поднял руку с
плеткой, призвал людей к вниманию.

— Теперь, люди, выходите каждый, кого назовет вот этот Чалтиг,
разбивайтесь в две шеренги на отряды по десять человек. Тот,
кто будет назван первым, будет десятником. Чалтиг, начинай.

Пятьдесят человек, имена которых назвал Чалтиг, выстроились
на площади во главе с Юсупом, Янаркой, Лорсой, Арсамирзой и
Баштигом.

Сложив бумагу со списком вчетверо, Чалтиг положил ее в широкий
передний карман своего бешмета, и среди людей, до того стоящих
тихо, раздались возмутительные крики:

— Почему меня не назвали? Ты что, за мужчину меня не считаешь?

— Я был на войне, когда ты и твои сверстники сопли языком
лизали…

— Что с того, что я хромой? Или вы идете туда, чтобы драпать
от врага?

— Пусть одна рука у меня искалечена, но другая-то крепкая и
может рубить саблей…

Оглушенный криками Акта, огрев коня плеткой, поднял его на
дыбы.

— Эй, люди, прекратите крики! Что вы так разорались? Вы же не
животные! Лезут напропалую и те, у кого не загладился след
горшка на заднице, и те, что от старости согнулись в дугу! Что
будет, если мы все — стар и млад — уйдем из аула? Кто его
защитит, если вдруг нападет враг? Если каждый из нас начнет
своевольничать, не подчиняться воинской дисциплине, нас легко
уничтожит десяток солдат. Тот, кто посмеет ослушаться моего
приказа, будет подвергнут самой суровой каре. Эй, Мачиг!
Васал! Казалось бы, вы умнее всех нас, а поди больше всех
беснуетесь! Достаточно того, что сыновья ваши идут. Если у вас
двоих ноги зачесались, я назначаю вас обоих помощниками
Акбулатова Ахмеда. Вы втроем будете нести ответственность за
судьбу аула. Вы поняли? Если кто-то из пузатых попытается
сбежать из аула, ловите и сажайте. Ахмед, пусть подадут знамя!
Умар, сын Али! Тебя я назначаю знаменосцем сотни!

Когда Ахмед, сын Акбулата, вышел из мечети со знаменем,
пристегнутым на двухметровое древко, люди расступились,
оставили ему узкий проход. Когда Ахмед приближался к нему со
знаменем, по телу Умара пробежали мурашки. Почему же выбрали
именно его из полусотни людей? Почему обошли умных, смелых,
мужественных бойцов, закаленных в многочисленных битвах? Ведь
он же безвестный мальчишка, которому нет и семнадцати. До
него, как сквозь сон, дошли слова, которые громко, чтобы все
слышали, выкрикнул Акбулатов Ахмед:

— Умар, сын Абубакарова Али! Делу, которое мы начинаем
сегодня, твой отец Али посвятил всю свою жизнь. Будь сегодня
дома, он был бы одним из самых смелых, мужественных и мудрых
предводителей Ичкерии. Из-за уважения к твоему отцу, в его
честь, мы вручаем тебе знамя нашего аула, честь нашего аула.
Да поможет тебе бог доставить его обратно с победой, чтобы оно
воодушевило молодежь на подвиги, а сердца стариков
переполнились радостью и гордостью!

Умар бережно, как младенца, обеими руками принял от Ахмеда
знамя, наклонился и почтительно приложился к нему лбом.

Лорса, стоящий впереди отряда, бархатным голосом запел песню.
За ним мощными голосами подтянули полсотни людей:

Без ночи тьма наступает,
Без тучи гроза собирается,
На нас, невинных — война грянет.
О Аллах, даруй нам силу…

С этой печальной песней маленький отряд гатиюртовцев медленным
шагом вышел из аула и вниз по Аксаю направился на равнину…

* * *

Когда восстала Ичкерия, русские мастера, работавшие на
строительстве мельницы Хорты, попали в трудное положение.
Вчера ночью они посоветовались с Васалом и Кайсаром.

— Надо вам уходить, — сказал Кайсар. — Война есть война.
Всякое бывает. Я не говорю, что люди вас тронут пальцем. Они
не обидят вас. Но в военное время вылезают на поверхность
всякие подонки, до тех пор притаившиеся в щелях. Кто знает,
когда нас не будет в ауле, один из таких опозорит не только
наш аул, но и весь народ. Кроме того, и работы у вас не
получится. Эта свинья Хорта сбежал. Со своим поросенком.

Яков, старший из троих русских, растерялся.

— Как-то неудобно убежать, когда у вас беда…

— Знаю. Спасибо вам. Мы понимаем вас. У вас дома семьи.
Уходите.

В эти два дня много думал Михаил. Одна за другой он
переворачивал страницы своей беспросветной жизни. Она была
незавидной, как у любого русского мужика. Все его предки,
лишенные человеческих прав, тянули тяжелое ярмо помещика. Их
били, ими торговали, как скотиной, измывались над их женами,
сестрами и дочерями. И того, кто выражал протест против этой
жестокости, либо ссылали в Сибирь, либо доводили до
самоубийства. Предки Михаила не раз участвовали в крестьянских
восстаниях. Из них одних повесили, других сгноили на каторге.
Без вести пропал отец Михаила, арестованный в год отмены
крепостного права. А в прошлом году, похоронив свою мать,
Михаил пустил красного петуха на усадьбу помещика,
прославившегося на всю губернию своей жестокостью, и сбежал
на юг. У Михаила нет ни семьи, ни дома, ни земли. Он один, как
перст. Теперь он батрачит у богатых станичников в Червленной.
Должен гнуть спину всю жизнь. Потом он сдохнет где-нибудь на
обочине проселочной дороги или под изгородью…

Когда Михаил услышал, что в Ичкерии несколько аулов поднялись
против властей, он подумал, а не присоединиться ли ему к ним.
А когда узнал, что во главе восстания стоит такой же
двадцатишестилетний молодой человек, как он сам, окончательно
решился. Однажды Михаил обмолвился перед товарищами о своем
решении. Иван ничего не сказал, а Яков косвенно одобрил.

— О, если бы у меня не было детей полный дом! — сказал Яков.
— Будь я свободным, как ты, я бы не стал раздумывать. Я бы
восстал, чтобы отомстить за все муки и страдания моих
родителей, и за мои личные. Даже если мне пришлось бы
погибнуть в первый же день. У тебя на плечах своя голова,
Миша. Свою судьбу решай сам. Но знай, что за эти несколько
месяцев мы полюбили тебя, как родного брата. Андрей Никитич
твердо решил, если к осени власти не разыщут тебя, женить тебя
и сыграть свадьбу.

В день восстания жителей Гати-юрта трое мастеровых собрались
ехать домой. Когда Михаил увидел проходивший мимо них отряд
Акты, своих друзей Кайсара, Юсупа, Арсамирзу и Янарку, в его
голове все перевернулось. Принять окончательное решение его
заставил всегда веселый Янарка.

— Эй, Мишка, куда пошол?

— Домой, Янек, домой!

— Домой ни нада. Война нада. Царь бит, эпсар бит нада. Зимла,
чурек нада. Иди царь бит, эпсар бит!

Михаил посмотрел на Якова.

— Яков Лексеич, я иду с ними…

— Не знаю, Мишка. В нынешнее время трудно другому советы
давать. Поступай, как совесть велит…

— У меня коня нет, ружья нет, Янек.

Янарка хлопнул по крупу своего коня.

— Садись сзади меня, Мишка! Сегодня-завтра мы с тобой убьем
эпсар, добудем тебе коня и оружие.

Михаил протянул Якову топор и пилу.

— Возьмите, Яков Лексеич… Я иду. Скажи Андрей Никитичу, что
я никогда не забуду его доброту и извинись за меня перед ним.
И вы, Яков Лексеич, не поминайте меня лихом. Простите за то,
что я был для вас обузой. Хочу отомстить за наши страдания,
за страдания наших отцов и матерей. Если суждено, увидимся…

Михаил обнялся и троекратно расцеловался с товарищами. Потом
побежал, ловко вскочил на круп коня Янарки, сделал прощальный
жест.

По щекам Якова потекли щедрые слезы…

5

Гатиюртовский отряд должен был стать ядром повстанческого
движения в северной части Ичкерии. На Акту возложили задачу
— сперва своим отрядом захватить Ишхой-юрт, находящийся в трех
верстах от крепости Герзель, а затем объединить другие отряды,
которые прибудут из соседних аулов и двинутся на Хасав-юрт.

К тому времени в Хасав-юрт должны были подоспеть и
повстанческие отряды из аулов, расположенных по долинам рек
Ямансу и Ярыксу.

Акта не сомневался, что дело с ишхоевцами завершится успешно.
Однако картина, представшая их взору, когда отряд прибыл к
Ишхой-юрту, удивила его. Берегом Аксая, через густой лес,
гуськом выбрался отряд к окраине аула и здесь наткнулся на
нескольких человек, которые стояли на пригорке с белым флагом.
Среди них были аульный мулла, кадий, двое хаджей. Чуть поодаль
стояло более ста женщин и детей. Увидев белый флаг, Акта
растерялся. Было непонятно, то ли ишхоевцы показывают свою
солидарность, то ли пришли на переговоры. Но в первом случае
навстречу должны были выйти не женщины и дети, а вооруженные
мужчины. А среди этой толпы не видно ни одного их
единомышленника. Что же случилось с ними? Акта, не выдавая
своей тревоги, галопом поскакал к представителям аула, резко
осадил коня и, подняв его на дыбы, заставил сделать поворот.

— Что это у вас за белый флаг? — прикрикнул он на них. —
Почему встречать войска имама пришли женщины? Где ваши
мужчины?

Когда пятьдесят всадников из Гати-юрта, славившиеся во всей
Ичкерии своим буйным нравом, выехали лесной тропой на открытое
место, встали лицом к аулу, ишхоевцы порядком перетрухнули.
К тому же Акта, гарцующий перед ними на огромном черном коне,
слыл скорым на руку.

— Мы хотим мира, Акта, — заговорил Тарам-хаджи с белоснежной
длинной чалмой, обмотанной вокруг высокой папахи из овчинки,
и широким арабским ковровым поясом, обтягивающим его несколько
выпуклый живот. — Затеянное вами дело чуждо нашему аулу.

Теперь акта понял, что тут кроется какая-то измена.

— Ты что, думаешь, это дело мне досталось от моего деда
Бацары? — повысил он голос. — Это же народное дело! И
возглавляют его прославленные конахи!

— Ваша затея — глупость, Акта. Вам не победить христианского
царя. И тот, кто не понимает этого — глупец.

— Акта, мы живем в двух соседних аулах, знаем друг друга,
имеем родственные узы, — вмешался мулла Аршак. — Просим вас
оставить наш аул в покое. Мы же находимся у самой Военной
дороги. Бок о бок с крепостью Герзель. Пушечные выстрелы
оттуда за час размолотят наш аул. За час и войска из
Хасав-юрта сюда подоспеют.

— О, да будь прокляты ваши семь предков! А разве Гати-юрт на
небе? — возмутился Акта. — Или думаете, что царские солдаты
не смогут пойти дальше вашего аула, там у них ноги онемеют?
Или наш аул, наши семьи хуже ваших?

— Пусть каждый отвечает за свою голову, Акта, — напыжился
Тарам-хаджи. — Нам ни с кем не нужно вражды. Власть эта нас
удовлетворяет. К тому же, всякая власть от Бога, и кто против
власти — тот против Бога и будет проклят…

— Ради бога, прекрати эту песню! Она мне осточертела, она мне
сердце, душу, легкие — все внутренности прожужжала! Для
некоторых из вас она от Бога. Для тех, кто носит на голове
чалму в девять локтей, одеваются в эти длинные женские габли1,
обвязывают толстые брюки ковровыми поясами шириной в
ладонь, да еще замаливают свои грехи на связках пятисотенных
четок! А для нас, бедняков, она от сатаны. А эти женщины зачем
пришли?

1 Акта высмеивает длиннополые сутаны духовных лиц.

— Если вы отклоните нашу просьбу, эти женщины будут просить,
чтобы вы не входили в наш аул…

— Несчастный аул! С других аулов все мужчины с оружием в руках
поднялись на борьбу за свободу, а ваш против них выставил и
детей! Но по-вашему тоже не выйдет! Эй, Арсамирза! Арестуй
этих пятерых. Потом разберемся, кто из нас глуп и кто умен.

Из строя вышли двое всадников и с саблями наголо стали по обе
стороны от векилей.

— Почему вы не оказываете уважение нашему флагу? — завопил
побледневший Тарам-хаджи. — Вы нарушаете обычай наших предков,
всех народов, проявляя неуважение к белому флагу и векилям.
Хоть на первом своем шаге не позорьте обычай предков!

— Не тебе нас учить! — прикрикнул на него Акта. Теперь уже
окончательно разъяренный, он стоял грозно со вздувшимися
рыжими бровями и пышными усами. — Если в чем-то мы ошибаемся,
у нас есть свои муллы и хаджи, чтобы поправить нас. Эй, как
там тебя, старик! Ты иди, отведи домой своих женщин. Янарка,
готовься взять аул.

Мулла Аршак от души расхохотался, гладя свою длинную, седую
бороду и обнажив крупные, белые зубы. Ямочки, образовавшиеся
на его округлых щеках, еще больше распаляли Акту.

— Ты чего ржешь, Аршак? — выхватил он из ножен саблю. — Закрой
свою сучью пасть! Ты что думаешь, мы пришли сюда в чехарду с
вами играть? Клянусь всеми Коранами, читанными в Мекке и
Медине, я порублю ваши большие головы, как тыквы. Свиньи! Это
вы, муллы и хаджи, сделали нас несчастными. Когда народ
попытался помириться с русскими, вы травили его на них, а
когда царь показал вам вымя, вы же продались ему. Уведите их!

Двое всадников тронули векилей с места.

— Но знай, Акта, сын Тевзби, — поднял вверх посох Тарам-хаджи,
— если с наших голов упадет хоть один волос, всех ваших
единомышленников из Ишхой-юрта вздернут на виселицу! Эти
безбожники одни посажены в набахту1 крепости Герзель, другие
находятся под стражей. В ауле стоит двести солдат с двумя
пушками.

1 Набахта — тюрьма.

Подгоняемые к аулу женщины запричитали, как болотные лягушки
в летний вечер. Одни из них плакали, другие визжали, снимали
с голов платки и размахивали ими. Короче говоря, Акта понял,
что они просят его уйти отсюда. Он не выносил женский плач и
визжанье, и его терпение кончалось. У него даже появилась
мысль ворваться в аул, не обращая внимания на женщин, выгнать
оттуда солдат и освободить своих товарищей. «Но если вот эта
харя говорит правду, то выполнить такую задачу не хватит сил.
А может, он раздул все, чтобы припугнуть их? Эх, будь прокляты
их товарищи из Ишхой-юрта! Что же они дали разловить себя, как
рассевшиеся на ночь по деревьям куры? Валлахи ва биллахи, надо
бы зарубить этих векилей, чтобы власти повесили тех глупцов,
которые так просто попали в руки врага».

Подъехавший Лорса наклонился к нему и сказал на ухо несколько
слов.

— Арсамирза, не спускай глаз с этих предателей.

Углубившись в лес по тропе, указанной Лорсой, Акта наткнулся
на хорошо вооруженного молодого всадника. Когда он приблизился
к нему, тот закатил левый рукав черкески и показал пришитую
изнутри величиной с ладонь красную латку.

— Я тебя слушаю, — остановился Акта, убедившись, что перед ним
гонец имама, и весь обратился во внимание.

Всадник окинул Акту взглядом с ног до головы. Видимо, он
остался доволен рослым, худощавым и сердитым сотником.

— Вчера ночью имаму стало известно об аресте властями наших
товарищей из Ишхой-юрта, — низким басом проговорил всадник,
не разнимая зубов и наморщив лоб. — Как и здесь, неудачно
начались наши дела и в аулах по Ямансу. Если сможешь, захвати
крепость Герзель и уничтожь там телеграфную связь на
протяжении одной-двух верст. Если считаешь, что на это у тебя
не хватит сил, отправься в Аллерой-аул, Бачи-юрт, пополни там
свой отряд и следуй в Майртуп. Понял?

— Понял. Однако о захвате крепости Герзель с моими силами не
может быть и речи. Имаму же хорошо известно, что там находятся
двести солдат, сто всадников и две пушки.

— Правда, солдат там многовато. Но ведь силы не всегда на
стороне того, у кого больше людей. Решай сам.

— Здесь я задержал векилей Ишхой-юрта, — сказал он
приглушенным голосом. — Муллы и хаджи. Буду держать их под
стражей до тех пор, пока власти не отпустят наших товарищей.
Что имам скажет?

— По-моему, задерживать и карать мирных векилей — это ни с
какими обычаями не согласуется. Но они пришли, предав наших
товарищей. Это дает нам основание пренебречь правилами. Делай,
как считаешь нужным.

Расставшись с молодым человеком, Акта медленно вернулся к
товарищам. Он и так был расстроен первой же неудачей, вдобавок
ко всему, тот сопляк отчитал его как мальчишку. Возвратившись,
он стал грозно рассматривать ишхоевских векилей. Акта не знал
стоявшего среди них скудно одетого старика. Очевидно, он был
не из породы духовенства и богатеев.

— Как твое имя, старик? — указал на него плетью Акта.

— Мааш1.

1 М а а ш — рога.

— А на деле оказался комолым. Будь ты на самом деле Маашом,
был бы с нами. И все же я поручу тебе одно важное дело. — Он
сдвинул нагайкой на затылок свою мохнатую папаху и почесал
лоб. — Возвращайся в аул и передай наши требования тем, кто
послал вас сюда. Этих четверых я увожу с собой. Если власти
освободят наших двух товарищей, Жебара и Мутоша, а ишхоевцы
дадут нам сто ружей, сто пистолетов и одну мерку пороха, и
если выгонят из аула Хорту и его сына, то эти четверо целыми
и невредимыми вернутся домой. Но если в течение пяти дней наши
условия не будут выполнены, я отправлю их в ад к своим
предкам. Арсамирза, неприлично вести хаджей пешими. Кроме
того, и возиться с ними некогда. Пусть четверо всадников
отдадут им своих коней, а сами сядут сзади товарищей. Лорса!
Построй отряд. За мной!

Через несколько минут маленькое войско Акты скрылось в лесу.

  • Иман

    Книга достойна внимания!Каждый уважающий себя чеченец должен знать историю своего народа и эта книга,начиная с первого тома,должна быть в каждом доме настольной.Советую всем читать!Побольше бы таких хороших писателей,сынов народа,как Абузар Айдамиров!