Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА XII

ГЛАВА XII

ИЗМЕНА

Зачем вы мне загородили путь?
Идите прочь!
Теперь не время, чтоб звездой сверкать,
А делом нужно родине помочь!

Ш. Петефи

1

Солнце показывало полдень, когда отряд во главе с Алибеком,
пройдя через Автуры, остановился на нераспаханном поле. Отряды
Косума и Тозурки должны были занять аулы Ойсангур, Мелчхе,
Гудермес, Мескер-юрт и потом присоединиться к головному
отряду.

Приказав воинам быть в любую минуту готовыми и не отходить от
своих коней, Алибек с Кори и Булатом поднялись на небольшое
возвышение.

Жители выходили на улицы, радостно встречали проходящие через
аулы отряды. Большинство из них, особенно юноши,
присоединялись к повстанцам. Выходили на улицы женщины с
чуреком, луком, сыром в руках.

Алибек видел на лицах людей радость, надежду на лучшие
перемены. Одни смеялись, другие возбужденно кричали, третьи
просили Аллаха даровать им удачи. Острый ум Алибека, однако,
замечал за этими одухотворенными лицами и скрытую тревогу.
Люди мечтали о хлебе и свободе. Они готовы были отдать за них
свои жизни. Но среди этой толпы было немало и таких, которые
смотрели на события ясным умом.

Среди повстанцев очень мало мужчин свыше сорока лет.
Закаленные в долголетней войне старые воины на себе познали
военную мощь могущественной России, и знали, что чеченцам
никогда не победить многомиллионную, хорошо вооруженную
русскую армию, что их борьба за свободу заранее обречена на
поражение. Потому старики печальным, жалостным взглядом
провожали пестро одетые и вооруженные отряды молодежи.
Шестьдесят лет тому назад, когда воевали эти старики, были
совершенно другие обстоятельства. Тогда в Чечне не было
русского населения. Были вооруженные до зубов более двадцати
казачьих станиц, столько же военных укреплений с десятками
тысяч солдат и орудий. Если не считать единичные аулы,
разоряемые карательными экспедициями царских войск, Чечня была
целой, народ — единым, сплоченным, состоятельным. Оказывая
тогда вооруженное сопротивление русской армии, чеченцы не
знали могущества России. Думали, кроме войск, стоящих в
нескольких укреплениях на Тереке и нескольких станиц, у царя
нет других сил, других земель.

И на самом деле в первые годы войны чеченцам удавалось
выстоять против русских войск. Больше того, одерживались
блестящие победы над десятикратно превосходящими силами
противника. Однако силы царя оказались неиссякаемыми. Сколько
не убивали солдат, на их места приходили другие. Между тем
силы чеченцев убывали с каждым годом. На войне они потеряли
половину мужского населения. Женщины перестали рожать. Некому
было занимать места павших воинов. В бой шли старики и
подростки. И все-таки победил русский царь. Он установил свою
власть на этой выжженной земле. Жертвы оказались напрасными.

Эта долголетняя война уничтожила цвет чеченского народа:
молодежь, лучших сыновей и дочерей, будущее народа. Довела
народ до нищеты, до вырождения. Теперь Чечня похожа на вековой
лес, в котором уничтожены могущественные дубы, буки, чинары,
и остался только лишь молодняк.

Старые воины сокрушенно качали головами. Не слушает молодежь
мудрых стариков. Идут на верную, напрасную смерть. Сами
погибнут, принесут горе и страдания многим другим. А царская
власть будет стоять здесь. На их костях и пепелище сожженных
аулов…

Но перед Алибеком возникли другие препятствия. В каждом ауле,
на каждом шагу он натыкался на измену и коварство духовенства,
купцов, офицеров и их холуев. Всякого из них, кто попадал ему
в руки, Алибек жестоко наказывал, чтобы все знали, что
выступившему против дела народа, против свободы народа, не
будет от него пощады. Но справедливое возмездие Алибека враги
обращали против него самого. В некоторых аулах в своих
проповедях духовенство всячески поносило, проклинало его,
объявляло его врагом, разбойником, убийцей.

Вот уже два аула отказались впустить его. В самом начале —
ишхоевцы, вчера — гудермесцы. Алибек не был уверен и в
шалинцах. Его разведчики сообщили ему, что вчера на сходе в
Шалях аульским верхам удалось внести раскол в народ. Шалинский
старшина Боршиг, сын Ханбулата, во главе кучки состоятельных
людей лез вон из кожи, чтобы настроить аул против Алибека.
Сход разошелся, так и не придя к единому мнению, но кто знает,
что принесла минувшая ночь.

Когда поднялись на возвышение, Алибек поднес к глазам
подзорную трубу и стал внимательно разглядывать Шали.

— Центр аула кишит людьми. Большинство — на конях.

— Не солдаты ли? — спросил Кори.

— Нет. Видны белые чалмы, как белые тыквы в огороде.

— Зачем же они собрались?

— Чалмы — плохое предзнаменование. Булат, как поступят
молодые?

— Надеяться мы еще можем, Алибек, но уверенности нет. Боршиг
и его единомышленники значительную часть людей склонили на
свою сторону. Молодежи запретили следовать за повстанцами. Не
знаю, чем все это кончится. Наиболее состоятельные перевезли
свои семьи и имущество в Солжа-Кала, Чахкари казачьи станицы
и, припрятав там все, возвратились. Не с добрыми намерениями
они вернулись в Шали.

— Надо было сразу, на второй же день после Майртупа, захватить
и Шали. Тут мы допустили ошибку, — сказал Кори.

— Что попусту говорить о прошлом. Теперь его не изменишь.
Когда я предложил занять Шали, все, кроме тебя, были против.

— Но ты же главный. Советоваться — советуйся с нами, но делай
так, как сам считаешь нужным.

Алибек опустил подзорную труоу, перегнулся в седле на одну
сторону и обернулся к Кори.

— Разве могу я ослушаться большинства? Воспротивились и Косум,
и Тозурка, и Нурхаджи, и Алимхан. Если бы здесь нас постигла
неудача, вся вина легла бы на нас с тобой. Поэтому уступил.

— Так нельзя, друг, — покачал головой Кори. — На войне
командует один. Народ тебя избрал имамом, облачил
единовластием. Нечего тебе следовать за желаниями и прихотями
каждого. Надо было отбросить Нурида за Аргун и на второй же
день войти в Шали…

— Ты, Кори, кропишь солью мое раненое сердце, — как никогда
грубо заговорил Алибек. — Я же спорил до хрипоты, твердил
одно: давайте продолжим наступление, если не сможем уничтожить
противника окончательно, то хоть отбросим его за Аргун через
Устаргардой. Говорил? Но каждый отстаивал свое мнение. Одни
предлагали двигаться на Грозный, другие — на Ведено, третьи
— на Урус-Мартан. Теперь я наказан за то, что слушал их. Но
в дальнейшем буду знать…

Алибек спрыгнул с коня, бросил повод за седельную луку, сел
на выступивший из-под земли валун, зажав между колен саблю.
Почувствовав свободу, конь его потряс гривой и, пригнув
голову, стал бить копытом об землю.

Алибек снял свою мохнатую папаху, положил на колено, подпер
подбородок рукой и притих, окидывая взглядом свое войско,
заполнившее все поле перед ним.

Два его товарища тоже спешились. Кори присел рядом с другом.

— Дело оказалось не таким уж простым, как нам думалось, —
провел Алибек рукой по короткой черной бороде. — Все испортили
ауховцы. Своим бездумным поступком взбудоражили войско из
Хасав-юрта. Акта, который должен был разрушить проволочную
связь между Хасав-юртом и Грозным, отступил из-под Ишхой-юрта;
Губха, имевший то же задание, перерезал связь из Ведено лишь
вчера, когда все худшее уже успело случиться; Умма-хаджи все
еще молчит. Он не только не поднял чеберлоевские аулы, но еще
затеял с начальником какую-то игру в прятки. Более того,
говорят, ругает меня, якобы я начал восстание преждевременно
и без его согласия.

Булат, который продолжал стоять и смотреть в сторону
Гельдыгена, вдруг радостно воскликнул:

— Войско Косума показалось!

Расстроенный Алибек даже не обернулся.

— Надо наказывать тех, кто не выполнил твой приказ, — как
можно мягко произнес Кори.

Алибек резко повернулся к другу:

— Да ты хоть в здравом уме? Это же тебе не турецкое войско!
И мы с тобой не в Хонкаре. Акта не виноват, что не смог с
полусотней человек занять Герзель. Там же против него стояло
триста солдат. Не виноваты и ишхоевцы, которые, испугавшись
войска в крепости Герзель, отказались принять нас. Как же я
должен поступить с ишхоевцами? Сжечь их аул?

— Аул жечь не надо, но следует строго наказать изменников,
которые настроили его против тебя.

— Но для этого же надо сначала взять аул, друг! Да еще
генералы грозятся превратить в пепел любой аул, куда ступит
нога хоть одного из нас. Ведь здесь на каждом шагу крепости,
войска. Больше того, власти принуждают их выступить против
нас. Здесь люди очутились меж двух огней. И идти против нас
не хотят, и присоединиться к нам боятся. Булат, дай сигналы
для выступления.

Алибек встал и позвал своего коня, пасшегося в стороне, в
осоке. Тот поднял голову, напряг уши и, посмотрев в его
сторону, рысью примчался к нему и потерся головой о его плечо.

— Так что же мы предпримем? — спросил Кори, когда они оба уже
сидели на конях.

— Что же делать? Надо любой ценой одержать одну-две победы над
противником. Тогда пойдут за нами плоскостные аулы, поднимутся
и ингуши, и дагестанцы, и тушинцы, и другие соседние народы.
Главное — захватить несколько крепостей!

Отряд Косума, не присоединяясь к головному, занял два
невспаханных поля.

— Наши дагестанские товарищи не скоро начнут восстание, —
сказал Кори, когда друг успокоился немного. — Некоторые из них
связаны с сыном Шамиля Гази-Магомой и Мусой Кундуховым. И
Умма-хаджи тоже заодно с ними. Он же сдерживает тушинцев.

— Восстать то они восстанут, но тогда, когда нас раздавят. И
будет поздно. Если бы объединиться, тогда мы могли бы
надеяться на успех. В одиночку мы бессильны. Теперь царские
генералы растопчат нас по одному. Ну бог с ними! Хныканье не
поможет нам. Булат! Шагом на Шали! По сто шагов между сотнями!
Конные отряды, сформированные из разношерстных всадников, не
привыкшие к военной дисциплине, через час обрели боевой
порядок и медленно двинулись по узкой дороге в сторону Шали.
Позади Алибека ехал Янарка, в его руках развевалось на ветру
знамя повстанцев, уже изрешеченное пулями.

Алибеком вновь овладели раздумья. Он лишь вчера понял, какую
ошибку допустил после Майртупского сражения. О, если бы он на
второй же день занял Шали! Пока они торжествовали победу в
присоединившихся к ним аулах по рекам Гумс и Мичик, да
бесполезно тратили время в спорах, куда нанести дальнейшие
удары, враг стянул свои силы. Засевший в Эрсеное Нурид закрыл
выход по ущелью Хулхулау на равнину. Ущелье-то в руках у
Губхи, и он не пустит вниз войска из Ведено. Но Губха сам
застрял там, в случае чего не может помочь другим
повстанческим отрядам. Авалов и Нурид могут внезапно
перебросить туда свои силы, зажать его с двух сторон,
уничтожить или выбросить оттуда.

И все же не это больше всего тревожит Алибека, а другое. За
три дня после начала восстания неприятель между
Устаргардоевским мостом и Эрсеноем сосредоточил не менее пяти
тысяч пехотинцев и тысячу кавалеристов. Они перекрыли
повстанцам все дороги. Теперь Алибек не сможет пробиться в
Чеберлой, и Дада Залмаев не может спуститься оттуда. Если
отступить через Центорой и Дарго, двинуться в Ведено, там тоже
сила у противника слишком велика. И в Чеберлое — несколько
вражеских крепостей. Если бы Даде даже удалось захватить их
и сделать попытку спуститься на плоскость, то сразу же,
перейдя Аргун, он наткнется на крепость Чахкар.

Если шалинцы примут их, тогда еще можно надеяться…

2

Люди, вызванные Свистуновым неделю назад в Грозный,
возвратившись домой, впали в унынье.

В городе их было много, со всех аулов, и когда они были рядом
с генералом, среди войск, все вместе, им казалось, что они
всесильны, способны противостоять любой опасности. Но, выехав
за город, отдаляясь от него, разъезжая в разные стороны и
продолжая путь уже каждый в одиночестве, они чувствовали себя
одинокими, отверженными. С трех сторон на них надвигались три
силы: издалека — турки, с гор — повстанцы, а рядом — царские
власти.

Многие ставят честь и свободу своего народа выше своих
богатств, выше собственной жизни. В то же время в каждом
народе встречаются человеческие отбросы, которые ради спасения
своей шкуры готовы продать и предать свой народ, родных отца
и мать. Для последних нет ничего святого, для них и Бог, и
вера, и родина — это богатство. Они готовы принять любую веру,
любого бога, любую власть, чтобы сохранить свою шкуру, чтобы
сберечь и приумножить свое богатство. Им не ведомо, что такое
верность, а подлость впиталась в их кровь и мозг. Когда на
народ обрушивается беда, они ищут личного благополучия. Если
появляется возможность в чем-то выгадать, они, глазом не
моргнув, отрекутся от своих родителей, братьев и сестер, от
вчерашних друзей своих, и Бога, и властей, которых еще вчера
они боготворили. Вчерашние друзья становятся для них врагами,
а враги — друзьями. Таких презирают даже господствующие
классы. Презирают их продажность, их гнусные, трусливые
душонки, ненасытную жадность. Тем не менее, угнетатели не
могут обходиться без них. С их помощью они держат в узде
угнетаемые народы, потому поневоле терпят их.

И вызывая в Грозный этих людей, и разговаривая с ними, и
оставшись один, когда они разъехались, генерал-адъютант
Свистунов прекрасно знал, насколько можно верить этим духовным
отцам и аульским богачам. Знал, что только две вещи сохраняют
их верность властям: сила и деньги.

Нет, не Алибека страшились эти люди. Они и в мыслях не
допускали, что этот нищий имам может разбить царские войска
и свергнуть власть в Чечне. Они ведь лучше всех остальных
чеченцев знали силу царя. Имаму нечего было дать этим чалмам,
купцам и другим богачам, чтобы перетянуть их на свою сторону,
кроме своих единственных штанов из грубого домотканого сукна.

А уж верхушки аулов Малой Чечни вовсе не считали Алибека
опасным для себя. Слава богу, они живут между Солжа-Кала и
Буру-Кала1. Их аулы окружены крепостями. Войска падишаха
защитят их от горных разбойников. Поэтому, не долго ломая
голову, они решили рьяно выполнять волю генерала.

1 Б у р у — К а л а — Владикавказ.

В гораздо трудное положение попала аульская верхушка Большой
Чечни. Алибек уже дал им понять, что он в силах спуститься из
Ичкерии и пройти с мечом по их аулам. Кроме Шали и Герменчука,
все предгорные аулы к северу — на его стороне.

Шали стало похожим на пчелиный рой. Было заметно, что это
своеобразная столица Чечни разделилась на две части. Вчера
Боршиг чуть было не отчаялся, пытаясь здесь выполнить волю
генерала. Пока он и его единомышленники мирно спали, люди
Алибека успели заблаговременно поработать здесь. Аульская
верхушка проснулась, когда пламя стало прожигать ей пятки, и
увидела, что подавляющая часть населения зорко смотрит в
Ичкерию и с нетерпением ждет Алибека.

Поэтому богачи предгорных аулов, прихватив с собой семьи и
имущество, бросились к Грозному, как крысы с тонущего корабля.
Братья Ильясовы из Курчалоя давно уже увезли свои магазины за
Аргун. Свои многочисленные отары, стада и табуны угнали за
Терек богатеи Мусты, Зака и Бек-мирза из Майртупа, Дии и Узы
из Герменчука, Панка и Мази из Мескер-юрта и многие другие.

Словом, пожар приблизился. Каждый старается спасти свою шкуру,
свое добро. Как хорошо, что рядом Грозный и там царские
власти!

Прошлой ночью Боршиг, сын Ханбулата, так и не заснул. Он
посетил с десяток кварталов аула и на каждом, собирая в
надежном доме состоятельных людей, долго говорил с ними.

— Люди, вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что эти вшивые
нохчмахкинцы1 поднялись только против власти русского
падишаха! — запугивал он. — Они поднялись и против нас. Мы
ведь тоже власть падишаха. Или, говоря точнее, опора этой
власти в Чечне. Вы, служители веры, содержитесь на жаловании
властей. Вам, купцам, власть дала возможности торговать,
наживаться. Всем нам власть дала землю. Она нас обеспечила
такими благами, какие не снились нашим предкам до седьмого
поколения. Я готов поклясться на девяти Коранах, что и
восставшие, и те, кто в этих аулах еще не успел или не решился
восстать, больше ненавидят нас, чем русских. Почему? Потому
что власть облекла нас своим доверием. Потому, что власть
уважает нас. Мятежники уже доказали, что не пощадят нас. У
многих аульных старшин и мулл сожгли дома, у многих забрали
скот, имущество. Им безразлично: чеченец ты или русский,
мусульманин или христианин. Кто за властей — враг им. Кто
против властей — единомышленник. Вы лучше меня знаете, что
здесь, в Шали, многие, точнее, все бедняки ждут не дождутся
этого оборванца Алибека-хаджи, чтобы сразу с его приходом
разграбить, растаскать наше имущество. А вы сидите, опустив
головы, перебирая четки и поглаживая животы!

Шалинские богачи тихо внимали Ханбулатову Боршигу. Попавший
под его острый взгляд робко опускал голову, а духовные отцы
начали перебирать четки разом по две-три бусинки. Некоторые
встречали его взгляд немигающим взором. То ли они верили
Боршигу, то ли восхищались им, но в их глазах сверкали
искорки. Однако многие бесстыдно признавали свою трусость и
бессилие. Боршиг, конечно, прав. Для них не ново то, что он
говорит. Они и сами знают, что горцы восстали не в интересах
богатых. Но кто знает, что будет? Ведь поговаривают, что турки
уже чуть ли не у Типлиса. А им помогают ингласы, перанги и
алмайи2. А вдруг они победят?

1 Н о х ч м а х к и н ц ы — жители Ичкерии.
2 Англичане, французы, немцы.

— Турки? Что они против русских? — даже упоминания турок,
выводили из себя и без того раздраженного Боршига. — Когда они
побеждали русских? Царь одолел их даже тогда, когда они начали
войну против России совместно с ингласами и перангами! Сейчас
против нас только одни широкоштанные турки. Кроме того, в
помощь нашему царю поднялись и все христиане, томящиеся под
турецким игом.

— А в помощь туркам, говорят, поднялись абхазы и сваны, —
брякнул кто-то. — Это от них пришла к нам зараза. Говорят, и
аварцы с андийцами собираются сделать то же. И в России мужики
бунтуют…

— Весь свет с ума сходит…

— Не поймешь, что вытворяют эти цари…

— Сами грызутся, а потом народы травят друг на друга…

— Наше дело притаиться да молчать…

У рослого Боршига насупились брови, на лбу собрались тучи, его
грозный взгляд скользнул по лицам богачей.

— Во-первых, из этих абхазов и сванов, о которых вы тут
болтаете, их же князья уже свернули рога. Дагестанцы не смеют
поднять головы. Поднялись только наши глупые чеченцы. А вы
дрожите здесь, как мокрые куры. Чего же власть ждет? А власти
ничего не стоит в течение дня спалить синим пламенем всю
Чечню, будь она даже в десять раз больше! Но власть смотрит,
что же предпримем мы — верные слуги царя. А если мы не
оправдаем его доверия, растопчат и уничтожат нас вместе с
этими бунтовщиками-нохчмахкинцами. Или вы забыли, что сказал
нам инарла1 в Солжа-Кале? Сказал он, что превратит в пепел
аул, который позволит ступить в него ногой хоть одному злодею?
Сказал, что аул, который не окажет ему помощь и будет
отсиживаться, не только лишится царского и его милости и
покровительства, но подвергнется суровой каре?

1 И н а р л а — генерал.

— Что же нам делать? Ведь они не только мусульмане, как мы,
но еще и чеченцы!

— Нам не до того сейчас, кто чеченец и мусульманин. Главное
— спасти свои семьи и имущество.

— Таких, как мы, мало в ауле. И десятой части не наберется…

Но Боршиг не сдавался. Он находил веские доводы.

— Среди этого большинства есть наши родственники и
однотейповцы1. Каждый пусть уймет своего. Знайте, что с
каждого из нас спросят за родственника и за членов наших
тейпов. Сегодня же ночью, выходя отсюда, расходитесь к своим,
любой ценой настройте их против злодеев. Алибек-хаджи должен
ступить в наш аул только через наши трупы. Иначе, лишимся не
только состояний, но и голов. Таков приказ инарлы. Я все
сказал.

1 Т е й п — род, племя.

Бессонная ночь Боршига не пропала даром. Люди, собравшиеся с
восходом солнца на аульском майдане, были не такими
возбужденными, как вчера. Призывы и речи сторонников
повстанцев терялись в пустоте…

3

Направив в аул небольшой отряд во главе с Нурхаджи и Актой,
Алибек с основными силами остановился на расстоянии одной
версты от аула.

Только что он получил сведения о событиях в Шали, происшедших
за прошлую ночь. Но Алибек был уверен в том, что, если старики
отвернутся от него, то уж молодежь аула обязательно примет
его.

Не говоря ни слова стоявшему рядом Овхаду, он возбужденно
смотрел на аул. В течение этого часа должна была решиться
судьба начатого им дела. Если этот раскинувшийся перед ним
самый большой аул Чечни примет его, он может надеяться на
успех. Отсюда происходят известные чеченские купцы, муллы,
хаджи. Из этого аула вышло много офицеров, чиновников, верно
служащих власти. Кроме того, как артерии от сердца, отсюда
расходятся большие дороги, ведущие в Ичкерию, Чеберлой,
Грозный.

Рядом с ним расположен второй по величине, вписавший в историю
Чечни много героических страниц, аул Герменчук. Между жителями
этих двух аулов много родственных связей.

Из Шали выехала группа всадников. Почтенные старики в
белоснежных чалмах, которые ехали впереди, не доезжая к
повстанцам, остановились на лугу. Поле позади всадников
заполнили пешие люди, маленькими группами выходящие из аула.
Когда отряд Нурхаджи подъехал к ним, шалинцы не только не
расступились, но ощетинились, направив на него ружья.

— Что они вздумали? — произнес Алибек, следивший за ними в
подзорную трубу.

— Кажется, хотят оказать сопротивление.

— Чтобы они сгорели в аду! Уже при виде чалм я понял, что это
не к добру. Встретиться с ними равносильно встрече с ослом.
Обязательно случится неприятность1.

1 Встреча с ослом считается плохим знамением.

Примчавшийся в это время Кайсар сообщил, что шалинцы
отказываются впускать их в аул.

— Скажи, чтобы подождали, пока мы подъедем. Косум, веди конный
отряд за мной!

Когда Кайсар и Косум ускакали в разные стороны, Овхад
остановил Алибека.

— Что ты хочешь сделать?

— Захватить аул.

— Но они собираются оказать сопротивление. Нам же придется
пролить кровь.

— Что ж, прольем. Ведь ты же настаивал на этом.

— Нельзя, Алибек, — покачал головой Овхад. — Какими бы они ни
были, это же все-таки наши братья.

Алибек, натянув повод и развернув на задних ногах готового
рвануться коня, повернулся к Овхаду.

— А разве братьев встречают с оружием? — Он показал кнутовищем
вперед. — Настали дни, когда решается: кто братья, а кто
враги. Я и родных братьев не пощажу, если они выступят против
нашего дела. Не то что шалинцев.

— Они же делают это не по своей воле, — не отступал Овхад. —
На той стороне рядом с Шали стоят царские войска. Люди же
боятся расправы. Дай им время на раздумье. Вот одержим мы
одну-две победы, покажем нашу силу. А если и тогда они не
захотят примкнуть к нам, тогда ты волен их наказать.

— Их надо наказать за то, что они, как слепое стадо,
последовали за этими чалмами!

— Не чалм они боятся, а власти, которая за ними стоит. Они
знают, что как только мы отступим, власти не пощадят бедняков.
Давай не будем воевать с аулами.

— Но ведь противник держит эти аулы как щит? Генерал же
твердит им, что сожжет впустивший нас аул. Его подручные, эти
подлые собаки, настроили против нас Ишхой-Аул и Гудермес, а
теперь вот и Шали. Нет, этого бы не случилось, если бы мы
брали аулы и убивали этих свиней, пресмыкающихся перед
властью.

Алибек пришпорил коня, проскакал одну версту.

— Ты прав, Овхад. Несправедливо, не заняв еще ни одной
вражеской крепости, требовать от людей следовать за нами…
Постой, а может, они просто притворяются, чтобы оправдаться
перед властями?

— Дай Бог.

— Будь что будет, попытаемся войти. Если притворяются — они
отступят, если серьезно, — окажут сопротивление. Но как же
быть, если применят оружие?

— Что же делать? — вслух рассуждал Овхад, — отступим. Если мы
прольем кровь шалинцев, тогда от нас отвернутся и остальные
аулы. К тому же и власти распространят ложные слухи, дескать
злодей Алибек-хаджи убивает хаджей, улемов и прочих
благочестивых людей. Если возьмем Шали с боем — остальные аулы
тоже придется брать таким же образом. Тогда погибнем в
междоусобной войне. А власти об этом и мечтают. Нет, Алибек,
нельзя этого допустить.

Миновав свое войско, полукольцом обступившее шалинцев, Алибек
прибавил ходу, пересек промежуток в сто шагов, оставшийся
между двумя сторонами, и осадил коня перед шалинскими
старшинами, стоявшими в переднем ряду. Отделившись от своих
отрядов, стали рядом с ним Нурхаджи, Косум и Тозурка.

Перед молодым имамом восседали на конях старики с седыми и
рыжими, длинными и широкими бородами, чалмами, обмотанными
вокруг каракулевых папах. Алибек не увидел среди них ни одного
изможденного, бедно одетого человека. Все, как на подбор,
сытые, упитанные. В бешметах из атласа, в черкесках из лучшего
русского сукна. У каждого в руках — ружье, подвешенное
дорогими саблями, кинжалами, пистолетами. Купцы и
землевладельцы из Шали, Герменчука, Мескер-юрта, Курчалоя,
Бердыкела.

— Кто из вас старший? Пусть выйдет вперед, — сказал Алибек.
— Слегка похлопав по шее, он успокоил разгорячившегося коня.

Из переднего ряда на два-три шага вперед вышел Боршиг. Гордо
приподняв голову, он презрительно посмотрел на Алибека.

— Я старший.

— Твое имя?

— Боршиг, сын Ханбулата. А ты?

— Алибек, сын Олдама из Симсира.

Хоть и наслышан был Боршиг об Алибеке, но не думал, что этот
нохчмахкинский имам и лицом, и манерой разговаривать окажется
таким благородным. Перед ним был молодой человек в рваной
черкеске, мохнатой, низкой, каракулевой папахе, с круглым
румяным добродушным лицом.

Боршиг грубо рассмеялся, не разжимая сомкнутых губ, скривив
лицо.

— Алибек-хаджи? Так ты тот самый Алибек-хаджи, который поднял
эту смуту в Чечне? — Он остановил на Алибеке взгляд своих
больших и выпуклых жабьих глаз. — Знаешь ли ты, глупый
нохчмахкинец, какой вред ты причиняешь народу? Что тебе от нас
нужно? Зачем ты подошел к нашему аулу?

— Ни от тебя, ни от стоящих за твоей спиной чалмоносцев мне
ничего не нужно, Ханбулатов сын Боршиг, — спокойно ответил
Алибек. — Я прибыл к народу этого аула, чтобы войти в аул,
если они позволят, и чтобы взять их с собой, если они одобряют
начатое мной дело.

Боршиг тяжело опустил правую руку на тисненную серебром
рукоять сабли, подвешенной через плечо.

— Аул уполномочил меня передать тебе их волю, — громко, чтобы
все слышали, сказал Боршиг. — Шалинцы не согласны принять
тебя. Возвращайся в свои горы вместе со своей сворой
оборванцев!

Ища поддержки, Алибек прошелся взглядом по лицам стариков. Но
ни у кого в глазах он не увидел искорку сочувствия. Они
выражали открытое презрение и ненависть.

— Хорошо, Ханбулатов сын Боршиг. Я спрошу народ, что он
думает. Повернув коня, Алибек подъехал к многочисленной толпе
низов, стоящей в стороне.

— Шалинцы! — обратился он к ним, подняв руку с плетью, —
только что в коротком разговоре со мной ваш аульчанин
Ханбулатов сын Боршиг сказал мне, что вы избрали его векилем
от аула, и от вашего имени запретил нам въезд в Шали. Если вы
избрали Ханбулатова Боршига векилем и его уста выразили вашу
волю, тогда мы не имеем права вступить в ваш аул. Мне
думается, что Ханбулатов Боршиг избран не вами, а стоящими за
ним его единомышленниками. Я сомневаюсь в том, что сказанное
им исходит от вас.

Раздавшиеся в разнобой голоса прервали речь Алибека.

— Его избрал народ!

— Он объявил нашу волю!

— Убирайся домой со своей шайкой!

— Ты погубить нас хочешь!

Бросая взгляд туда, откуда раздавались крики и давая
высказываться всем желающим, Алибек терпеливо молчал. По всему
было видно, что кричат подкупленные Боршигом люди.

— Хорошо, шалинцы, — сказал Алибек. — Раз Боршиг передал мне
ваши слова, мы не будем рваться в ваш аул. Только знайте, что
Ханбулатову Боршигу и находящимся рядом с ним хаджи и муллам
совершенно безразлична ваша судьба. Они будут смотреть на вас
равнодушно, если вы будете умирать с голоду, даже гореть синим
пламенем. Посмотрите на них и на себя! На их и свой цвет лица
и одежду. У них магазины, обширные земли, богатство, а у вас
что? Вы влачите бремя жизни в голоде и нищете, а они бесятся
с жиру и достатка. Вместе с властями они угнетают вас, довели
до отчаянья. Вас разорили непосильные, с каждым днем растущие
налоги. Сколько среди вас без горсти кукурузной муки на чорпу1
для детей. Сколько среди вас таких, которые ежегодно
отправляются работать по найму в казачьи станицы и имения
кумыцких князей, чтобы заработать кусок хлеба для своих семей?
А те, которые не могут поехать на заработки за пределы аула,
нанимаются на работу к этим аульским богачам, вашим кровным
родственникам! Принес ли кто-ниоудь из них кусочек хлеба или
рубашонку вашим голодным и полуголодным детям?

1 Ч о р п а — жидкая каша, суп.

Кори видел, как у многих в толпе опустились головы. То там,
то здесь стали раздаваться голоса молодых людей:

— Правду говорит имам!

— Сытый — не брат голодному!

— Их власти содержат и лелеют!

— Закрой рот, кута!1 Погоди, вернешься домой!

1 К у т а (къут1а) — незаконнорожденный.

— Люди! Не верьте словам этого оборванца!

— Это ты оборванец и холуй Боршига!

Алибек тронул повод коня и проехал перед толпой.

— Не думайте, что мы подняли оружие, взбесившись от сытости!
Те, кто с оружием в руках спустился со мной с гор, — это такие
же, как и вы, бедные, обездоленные люди. Мы восстали, чтобы
добыть землю и свободу народу, против несправедливостей
царских властей и их местных приспешников. Вся наша надежда
на вас, шалинцы и герменчукцы! Зачем вы колеблетесь? Неужели
среди вас нет потомков славных чеченских борцов за свободу —
выходцев из этих аулов, потомков Абдул-Кадыра, Ховки,
Оздамира, Саади, Домбая, Талгика? Или эти славные, благородные
люди ушли из жизни, не оставив достойного потомства? Не дайте
обмануть себя продавшимся царю муллам, хаджи, офицерам и
торгашам!

Среди старшин, стоящих поодаль, поднялся шум. Боршиг, огрев
коня плетью, вылетел вперед и обратился к народу.

— Люди, зачем вы слушаете этого вшивого оборванца? — закричал
он, брызгая слюной. — Или вы не знаете, что он в прошлом году,
возвращаясь из Мекки, в Истамуле продался туркам? Это турецкое
золото развязало ему язык! Прислали его, чтобы поднять нас им
в поддержку. А вы, дураки, готовы поверить!

— Гоните его!

— Будьте верны властям!

— Хоть это и христианская власть, все равно она от Бога!

— Кто против нее, тот против Бога!

— Ступай к своим туркам, гнилой нохчмахкинец!

Когда разъяренная аульская верхушка и подкупленные им люди
подступили к Алибеку, к нему плотнее придвинулись его
сподвижники: Косум, Нурхаджи, Кайсар, Кори, Булат, Эльса,
Овхад. Но Алибек сохранял спокойствие. Гордо подняв голову и
едва заметно улыбаясь, он слушал дикие крики.

— Ну хорошо, люди. — Тронув коня с места, он выехал немного
вперед. — Ваши тамады1 утверждают, что я продался туркам.
Наверное, есть среди вас и такие, кто верит этой клевете. Я
и находящиеся рядом со мной мои два брата поклянемся на
Коране, что мои действия не связаны с турками ни словом, ни
делом, что я никогда не имел дело с турками. А вы, Боршиг,
шалинские тамады, вы можете поклясться, что действуете не в
согласии с царской властью, что вы не продались ей? Что же вы
молчите?

— Да они не то что клясться, но готовы и Коран съесть за
серебряный рубль! — расхохотался стоящий впереди сухощавый,
длинный, как жердь, мужчина.

— Что там рубль! Они пойдут на грязное дело даже за улыбку
самого захудалого офицера! — поддержал его другой.

— Братья! Зачем мы слушаем тут этих совдегаров2 и мулл!
Пойдем за имамом! Сможем — завоюем свободу, а нет — погибнем.
Лучше смерть, чем влачить такую беспросветную жизнь в нищете
и терпеть несправедливость!

1 Т а м а д а — вождь, лидер.
2 С о в д е г а р — торговец, купец.

Вперед выступил седобородый, сухопарый, благообразный старик,
он помахал поднятой рукой, успокоил народ.

— Алибек-хаджи! — обратился он к имаму. — Большинство
собравшихся здесь не только не одобряет, но осуждает поведение
Боршига. Он говорил о том, что думают богатые шалинцы, а не
то, что думают бедняки, народ. С какими бы намерениями вы не
пришли к нам, вы наши гости. Боршиг забыл это. Он говорил с
вами оскорбительными, грубыми словами. Вы простите нас. Мы
прекрасно знаем, что вы правы, что вы взялись за оружие не
из-за сытости и праздной жизни. Да, мы все безземельны,
бесправны, голодны, угнетены. Каждый из шалинцев тоже хочет
свободу, землю, насущный хлеб своим детям. Мы не трусы, не
изменники, не предатели. Мы тоже мужчины, и не менее вас
храбры, смелы и мужественны. Мы не менее, чем вы, любим нашу
несчастную родину. Мы не продались богачам и властям. Только
мы хорошо знаем, что наш маленький народ бессилен против
могущественного русского царя и его многочисленного, хорошо
вооруженного войска. Мы, старики, хорошо знаем, что такое
война. Мы все в течение двадцати лет беззаветно сражались
против царских войск. Мы видели горящие аулы, разорванные
снарядами, заколотые штыками, обгоревшие в огне тела убитых
людей, женщин, детей и стариков; бездомных, голодных,
полуголодных людей. Наша слепая любовь к свободе и родине
погубила половину нашего народа. Оставшиеся в живых влачат
жалкую, нищенскую жизнь. Нам-то, старикам, нечего терять. Мы
и так скоро предстанем перед Аллахом. Но наша молодежь,
женщины и дети должны выжить, жить, вручив свою судьбу Аллаху.
Занятие вами нашего аула не приведет вас к победе над русским
царем. Придут русские войска, уничтожат всех: женщин, детей
и стариков, а вы убежите в горы или в другой аул. Мы не хотим,
чтобы напрасно уничтожили наш аул, поубивали наших людей,
детей, женщин и стариков. Поэтому не хотим вас впускать. Ведь
ты сам — известный улем, хаджи, правоверный мусульманин. Аллах
и пророк Мухаммад не велели правоверным воевать с неверными,
если они превосходят в силе, если война с ними заранее
обречена на поражение. Ведь сказано в Коране: «И не расходуйте
себя на пути Аллаха, не бросайтесь со своими руками к гибели
и благоденствуйте — поистине, Аллах любит добродеющих»1. Наша
вооруженная борьба с русским царем за свободу приведет к
уничтожению всего нашего народа. Мертвому народу не нужны ни
свобода, ни земля. Откажитесь от своей безумной затеи, пока
не поздно, расходитесь по своим аулам, домам. Не берите на
свои души ответственность, кровь невинных людей, женщин, детей
и стариков. Ведь вам придется отвечать за них перед Аллахом
и народом. Если вы не хотите слушать моего разумного совета
и все же решили воевать с русскими войсками, сражайтесь вдали
от аулов, на полях, лесах, горных ущельях. Но оставьте в покое
мирных жителей, детей, женщин и стариков. Вот, что хочет
сказать вам народ Шали. И наконец, те шалинцы, которые кричат
здесь в поддержку вас и войны, хотят воевать, пусть уходят с
вами. Мы не против. Однако мы предупреждаем их, если из-за них
пострадает наш аул, лучше им умереть на войне, чем живыми
возвращаться в Шали. Мы их изгоним из аула проклятием.

1 Коран, сура 2, аят 191/195.

Большинство народа явно откололось от аульской верхушки.
Алибек и его сподвижники решили воспользоваться моментом и
взять аул. Они быстро развернули коней и вернулись к своим
отрядам.

Когда Алибек поднял обнаженную саблю и резко опустил ее,
стоящие за ним триста всадников двинулись к аулу. Шалинские
старшины дали ружейный залп поверх повстанцев, проезжающих
перед ними в ста шагах. Но Алибек, надеясь, что они это делают
для самооправдания перед властями, продолжал двигаться вперед.
Но второй залп аульская верхушка и их пособники направили в
гущу повстанцев.

— У нас несколько человек пали! — воскликнул ехавший за
Алибеком Косум.

Алибек, натянув повод, поднял коня на дыбы.

— Назад, — приказал он. — Янарка, опусти знамя!

Увидев, что повстанцы поворачивают назад, осмелевший Боршиг
поднял саблю и приподнялся на стременах.

— Щалинцы! Кто за царя — за мной!

Боршиг прожил до шестидесяти лет, ни разу не понюхав
порохового дыма. Когда его сверстники с оружием в руках
закалялись в битвах, он орудовал аршином, а оружием снаряжался
лишь тогда, когда шел в гости или встречал гостей в своем
доме. А сегодня он сам удивился своей неожиданной храбрости.
Если бы отец, Ханбулат, в молодые годы не удерживал его при
себе в магазине, наверное, сейчас он был бы полковником. Но
уже поздно. Прожив до старости, он всего лишь аульный
старшина…

— Хейт! Не выпускайте их! Огонь!

«А если бы в Эрсеное не стоял с войском полковник Нурид, вел
бы я себя столь смело? — думал Боршиг. — Конечно, ведь другого
выхода не было. Иначе инарла лишил бы меня хакимства и
состояния. Даже мог бы и головы лишить. Но почему не
появляется этот полконак? Он же обещал прийти на помощь при
первом же нашем выстреле. Он предал нас! Ничего, мы и без него
прогнали их. И слава победы вроде достается мне одному…»

— Бейте их!

Боршиг вложил саблю в ножны и неумело снял с плеча ружье. Не
целясь долго, он выстрелил в спину Алибека, скачущему впереди
на белом коне. Но имам скакал, как ни в чем не бывало. Боршиг
в ярости схватился за пистолет, но Алибек, внезапно
повернувшись, выстрелил из ружья, и Боршиг перевернулся вместе
с конем. Он, правда, чувствовал, что пуля угодила не в него,
но будучи слабым наездником, не успел при падении выдернуть
ногу из стремени, так что лошадь всей тяжестью упала на него,
и у него в пояснице что-то хрустнуло…

4

Получив известие, что Алибек с главными своими силами двинулся
на Шали, Свистунов потерял покой. Если повстанцы возьмут Шали
или, иначе говоря, если эта чеченская столица перейдет на их
сторону, дело осложнится. Тогда в их руках окажутся обе
дороги, связывающие Ичкерию с Чеберлоем. Тогда считай
потерянными Ведено, Эрсеной и Чахкар. Александр Павлович знал,
что многие аулы Большой Чечни, затаив дыхание, следят за тем,
как себя поведут шалинцы. В случае успеха повстанцев в Шали,
они, несомненно, перейдут на сторону Алибека.

В эти дни Александр Павлович был постоянно одет по-походному.
Из Тифлиса непрерывно поступали запросы и приказы с повелением
побыстрее покончить с восстанием. Великий князь Михаил
Николаевич откровенно заявлял, что, если пожар восстания не
будет потушен в кратчайшее время до последней искорки, то
начальнику области придется держать ответ перед его
императорским величеством.

Александр Павлович глубже всех видел опасность создавшегося
положения, бегал без сна и отдыха, забыв даже свою семью во
Владикавказе. Он держал в своих руках все нити боевых
операций. Лично знакомился не только с каждым донесением
начальников округов и отделов, но и своей рукой писал ответы
на них и приказы. Каждый раз он писал так, чтобы его слышали
находящиеся в кабинете офицеры и адъютанты. И они записывали
каждое его слово. Такая постановка дела позволяла в короткий
срок разослать во все уголки подготовленный в нескольких
экземплярах приказ.

Когда пришло сообщение, что повстанцы собираются в Шали, он
незамедлительно отправил в Мескер-юрт два батальона Таманского
полка в составе тысяча шестисот штыков. Теперь промежуток
между Мескер-юртом и Эрсеноем в двенадцать верст
контролировали две с половиной тысячи штыков. Кроме того, в
Эрсеное при Нуриде было триста казачьих сабель, пятьсот
пехотинцев и четыре орудия. Словом, мятежники могли
продвинуться дальше к западу от Шали только сквозь отряды из
трех тысяч штыков.

В эти дни правой рукой командующего был начальник Грозненского
округа князь Эристов. Имея густую сеть агентуры в чеченских
аулах, он ежечасно поставлял Александру Павловичу достоверные
сведения о каждом шаге мятежников.

Вчера Свистунов отправил своего адъютанта поручика
Чураковского в Эрсеной к полковнику Нуриду, чтобы обсудить
планы мятежников, принять контрмеры и передать ему приказ не
допускать мятежников к Шали. Встревоженный тем, что с утра не
получал вестей оттуда, Александр Павлович вызвал к себе
командира 20-й пехотной дивизии генерал-майора Виберга.

Сухощавый, прямой, как жердь, всегда чисто выбритый, Виберг
вошел и только собрался говорить, как появился сотник Габаев
и вручил Свистунову пакет, доставленный нарочным Нурида.

— Ну что он пишет-то? — недовольно вскрыл пакет Александр
Павлович и, пройдя по нему взглядом, сердито бросил его перед
Вибергом.

— Читайте, господин генерал.

Виберг придвинул к себе донесение, пробежал по нему глазами,
насупив рыжие брови.

«Мятежники, встречая сочувствие во всех обществах Большой
Чечни, сегодня беспрепятственно пройти к аулу Шали, который
также присоединился к ним. Мне с отрядом в Большой Чечне
делать больше нечего. Спешите прикрыть Малую Чечню.

Полковник Нурид.
23 апреля 1877 г. 8 ч. утра.
Герменчук
«

— Что скажете, Александр Карлович? — Свистунов встал, сердито
прошелся по кабинету, остановился около Виберга.

— Вот уже вторично Нурид доказал, что он трус.

— Или трус, или изменник — одно из двух. Вместо того, чтобы
сжечь Шали, растоптать хлеба жителей и арестовать человек
сто-двести за то, что впустили к себе мятежников, он
отсиживается в укрытии! Хотя я пополнил его отряд одним
батальоном таманцев! Подумайте, Александр Карлович, какую я
допустил глупость! Я же приписал ему победу у Майртупа,
которой не было, и представил его к генеральскому званию!

Виберг встал, опершись рукой о спинку кресла, слушал
разбушевавшегося командующего.

— Я никак не могу понять его поведение, ваше
превосходительство, — заговорил он, едва заметно шевеля
тонкими губами. — Если бы Нурид только пожелал, у него же были
достаточные силы для того, чтобы рассеять мятежников. Вам
виднее больше всех.

Свистунов опустился в кресло и, сердито отшвырнув пресс,
придвинул к себе одну из папок. Виберг стоял молча, нахмурив
брови и уставившись на него своими немигающими глазами. Он
радовался, что представленный к генеральскому званию Нурид
разоблачил себя перед командующим.

Свистунов взял со стола медный колокольчик и яростно потряс
им, вызывая дежурного офицера.

— Позовите полковника Эристова!

Когда вошел князь, Свистунов придвинул к себе чистый лист
бумаги и взял карандаш в руки.

— Господа, если судить по последним сообщениям, дела наши
пошатнулись. Мятежники заняли Шали. Отряд, который находится
в Эрсеное, палец о палец не ударил, чтобы остановить шайку
мятежников, не говоря уже о ее разгроме. Малая Чечня в
опасности. Если мятежники перейдут Аргун, там тоже несомненно
начнется бунт. Необходимо сегодня же в срочном порядке
перебросить стоящий здесь в боевой готовности батальон
Таманского полка в Ханкальское ущелье. А вы, Александр
Карлович, поставьте под ружье все резервы своей дивизии,
присоедините к ним несколько рот Тенгинского полка и с
четырьмя орудиями, которые поступили сегодня из Владикавказа,
следуйте в Бердыкел…

Экстренное совещание командующего прервал вошедший весь в пыли
поручик Чураковский.

— Поручик Чураковский? — Свистунов устремил на него
вопросительный взгляд, поднимаясь с кресла. — Надеюсь, вы с
хорошими вестями?

— Ваше превосходительство, вести неплохие, — отдав честь,
улыбаясь, замер поручик.

— Что вы принесли? — успокоился Свистунов, видя в глазах
поручика радость. — Садитесь и расскажите.

— Ваше превосходительство, шалинцы не приняли мятежников. Не
только не приняли, да еще и прогнали!

— А донесение полковника Нурида? — удивился Свистунов.

— Он немного поспешил.

Чураковский рассказал о событиях у Шали.

— Преследуемые шалинцами во главе с Боршигом, мятежники под
Автурами наткнулись на сотню Кизляро-Гребенского полка.
Несомненно, сотня была бы обречена на гибель, если бы не
подмога, вовремя высланная полковником Нуридом. А когда по
мятежникам стали бить десять орудий, автуринцы, гелдигенцы и
курчалоевцы, поняв, какой оборот принимает дело, бросились на
мятежников. Короче говоря, под натиском наших мятежники спешно
отступили в ущелье Хулхулау.

— Хорошо, поручик, хорошо! — впервые сегодня улыбнулся
Александр Павлович. — Спасибо за хорошие вести. Тогда
объясните мне одно. Чего же ждал Нурид, пока шалинцы сами не
прогнали мятежников?

Чураковский опустил глаза.

— Не могу знать, ваше превосходительство. Мой долг — доложить
все, как было… Он даже не тронулся со своей позиции до тех
пор, пока над казачьей сотней не нависла угроза уничтожения.

Свистунов бросил карандаш на стол.

— Николай Богданович, у меня к вам просьба — расследуйте это
дело и в ближайшее время доложите мне о результатах. Потом он
повернулся к поручику: — А этот Боршиг тяжело ранен?

— Старику долго придется отлеживаться. Он сделал для нас
большое дело. Он рассказал, что гнался за мятежниками, хотя
бы одному-двум снести головы, чтобы засвидетельствовать вашему
превосходительству свою преданность.

Свистунов взглянул на князя Эристова и рассмеялся.

— Николай Богданович, это первый плод вашего труда!

— Старшина Боршиг очень предан нам, ваше превосходительство.

— Таких бы побольше, — глубоко вздохнул Виберг.

— Я не побоюсь поручиться, Александр Карлович, что все
старшины, которых я подобрал, верны нашему делу, — заверил его
Эристов. — У них нет иного пути.

— Посмотрим в дальнейшем. Дай Бог, чтобы так и было. Будем
надеяться на лучшее, господа, — поднялся Александр Павлович,
потирая руки. — В самом деле, Николай Богданович, у них
действительно нет иного пути. По-моему, среди них нет такого,
кто бы не хотел спасти свою шкуру. Возьмите в одну руку
веревку, а в другую рубль и спросите, что они предпочитают,
— они уставятся глазами на рубль и завиляют хвостами. Да,
между прочим, Николай Богданович. Подготовьте приказ о
присвоении этому Боршигу чина прапорщика милиции и назначении
пенсии в четыреста рублей в год. Есть у нас вакансия на
офицера милиции?

— В моем округе есть, — ответил Эристов.

— Тогда отдайте эту вакансию Боршигу. Кроме пенсии, установите
ему годовой оклад в шестьсот рублей. Не забудьте поощрить
помогавших ему хаджи и мулл, чтобы почетные туземцы всех аулов
знали, что мы будем беспощадны к тем, кто заодно с мятежниками
или остаются в бездействии, и протянем щедрую руку тем, кто
нам помогает. А теперь, господа, в связи с новыми сообщениями,
мои предыдущие распоряжения сами собой аннулируются. Вы
свободны.

Еще не затихли шаги вышедших, один за другим в кабинет вошли
радостные Чермоев, Беллик и Чуликов.

— Мы от всей души поздравляем вас, ваше превосходительство,
— поочередно пожали они руку Свистунову. — Какая радость, что
мятежники в Шали потерпели поражение!

— Разве могло иметь иной результат дело, организованное вашим
превосходительством!

— Спасибо вам, ваше превосходительство!

— Теперь я понял, что мое опасение с самого начала было
напрасным, — извинился Беллик. — Какое большое счастье в
критический момент иметь талантливого, волевого полководца!
Ваше превосходительство, оказывается, хорошо знали, что
делать. Оказывается, я зря трудился, укрепляя оборону города.

— Да что вы говорите, Петр Гаврилович! — искренно радовался
Свистунов. — Победа над мятежниками — это плод наших
совместных действий. Без вашей помощи, без ваших стараний один
я ничего не смог бы сделать. Вы тоже трудились день и ночь,
несмотря на свой преклонный возраст. Я уверен, что вы и в
дальнейшем не оставите меня без вашей помощи. Спасибо вам,
господа!

— Мы готовы отдать жизнь за его императорское величество! —
подобострастно воскликнул Чермоев.

— Несомненно, — присоединился к нему Чуликов.

— Спасибо, господа. — Свистунов открыл дверцу маленького
буфета в углу, украшенного узорами и разноцветными стеклами,
достал оттуда коньяк и четыре рюмки. — Господа, я считаю
сегодняшний день началом нашей победы. Выпьем за этот день!
Берите, господа. За здравие его императорского величества, за
нашу победу!

— Долголетие государю императору!

— Аминь!

— Аминь!