Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIII

НАЧАЛАСЬ ОХОТА

Что там блещет в утреннем тумане
На заре средь гор?
«Видите ли вы знамена вражьи?»
«Видим, видим вдалеке знамена,
Да хранит господь малюток наших!»

Ф. Шиллер. Детоубийцы

1

После неудач у Шали Алибек со своими малочисленными силами
отступил в Ичкерию. Отрезав ему все пути для выхода оттуда,
Александр Павлович решил затравить его там и взять со своими
соратниками.

Когда он стянул в Чечню все войска Терской области, поставил
под ружье солдат запаса и казаков, организовал отряды местной
милиции, под его началом оказалась внушительная сила в 27614
штыков, 3361 саблю и 104 орудия.

Командующий разбил их на десять отрядов, разместив
штаб-квартиры в Грозной, Устаргардое, Умхан-юрте,
Воздвиженской, Эрсеное, Майртупе, Шатое, Дарго, Ведено и
Хасавюрте.

Кроме того, по просьбе Свистунова, начальник Дагестанской
области генерал-адъютант князь Меликов поставил между Ичкерией
и Чеберлоем крупный отряд во главе с полковником князем
Накашидзе. В него входили батальоны Апшеронского и Самурского
полков, шесть орудий 21-й артбригады и четырехтысячная
милицейская дружина дагестанцев.

Вдобавок к этому в помощь 70-му Кабардинскому пехотному полку,
по просьбе Свистунова, князь Меликов поставил на Сулак два
батальона, горный артдивизион и пятьсот кавалеристов 1-го
Дагестанского иррегулярного полка.

Свистунов обсудил и согласовал с князем Меликовым свой план.
Все подготовив и взвесив, Александр Павлович направился в
Ведено. Ему предстояло по пути произвести смотр отряда в
Воздвиженской и встретиться в Дачу-Барзое с прибывшим туда
князем Накашидзе.

После холодной встречи в Воздвиженской с полковником Нуридом,
он в сопровождении конвоя спустился в долину Аргуна. Здесь,
в Дачу-Барзое, расположенном на высоком холме, где при выходе
на равнину сливались Шарой-Аргун и Чанти-Аргун, его ждал князь
Накашидзе с андийской милицией.

Полковник встретил его по-кавказски шумной радостью. Никто бы
не поверил, что этот высокий, широкоплечий, статный, с красиво
закрученными усами пятидесятилетний грузин может быть жестоким
человеком, если бы не нос на его симпатичном лице,
напоминающий хищный орлиный клюв и приводящий людей в
омерзение.

Вместе с князем Накашидзе сюда прибыли пристав третьего
участка Аргунского округа подпоручик Бача Саралиев и майор
милиции Давлет-Мирза Мустафинов. Приехали сюда также и другие
чеченские офицеры и старшины здешних аулов. Майор Мустафинов
походил на наседку, потерявшую насиженное яйцо: то к
командующему подбежит, то подобострастно заулыбается князю.

Старшина Дачу-Барзоя пригласил высоких гостей в свой дом. Но
Свистунов небрежно отклонил приглашение: не время засиживаться
в гостях. Свистунов отвел князя Накашидзе в сторону.

Полковник рассказал вкратце о боевой готовности Дагестанского
Горного отряда.

— Более четырех тысяч человек дагестанской милиции я поставил
у наиболее неблагонадежных аулов, — с гордостью говорил
Накашидзе. — Они готовы в любой момент ворваться в аулы и
сравнять их с землей. Мне думается, что мой приход лишил
ичкерийцев последних надежд.

— Ну, а как настроены ваши туземцы?

— Превосходно! Ваше обещание дать им чеченские земли, если
хорошо будут драться, подняло их боевой дух. Они передают мне
прокламации, которые Алибек тайно распространяет среди них.

— Можете разрешить им грабить аулы, которые выступали против
нас. За каждого убитого мятежника объявить денежную награду.
Упорно разжигайте вражду между этими двумя народами. Вы меня
понимаете, полковник?

Князь Накашидзе несколько раз кивнул.

— Как не понимать, ваше превосходительство. Ведь в Дагестане
тоже вот-вот может вспыхнуть пожар. Вернее сказать, уже
вспыхнул. В первый же день к Алибеку присоединились салатавцы
из нашей области. Позавчера поднялись гумбетовцы, живущие у
границ с Чеберлоем. Вчера я разорил Сиух и развеял
полутысячный гумбетовский отряд. Восемьдесят человек убито,
полторы сотни взято в плен. Помоему, они больше не поднимут
головы.

— А положение в других округах?

— Пока что спокойное.

Полковник взмахнул плетью и срезал головку мака,
красовавшегося на обочине.

— Я повторяю, ваша честь, — Александр Павлович взял князя под
руку. — Нельзя допустить, чтобы дагестанцы и чеченцы заключили
союз. Больше того, их следует травить друг на друга. И в
осуществление этой задачи ничем не брезговать. Поэтому
постарайтесь, чтобы ваши туземцы здесь проявляли особую
жестокость. С той же целью мы привели сюда отряды осетин и
ингушей, а также кумыкские сотни с отрядом Батьянова.

Аргун, стиснутая внизу узким ущельем, и, извиваясь,
пробивающаяся на равнину, на минуту унесла думы Накашидзе в
родные берега Куры. Уже несколько месяцев, как он не был дома.
Если турки доберутся туда, что же будет с его имением,
родственниками…

— В настоящее время полковник Батьянов со своим отрядом стоит
под Зандаком, — рассказывал командующий. — Я с Веденским
отрядом завтра буду в Центорое. Генерала Чермоева,
принадлежащего к тейпу бильтоевцев, я послал в их же аулы. Он
там организует отряд из людей своего тейпа. Батьянову поручено
натравить зандаковцев на Алибека. Капитан Пруссаков находится
в Беное, князь Авалов — в Дарго. Оба со старшинами сколачивают
отряды. Все отряды одновременно двинутся на Симсир. А вы
держите под угрозой чеберлоевские и бассоевские аулы.

— А если они поднимутся?

— Истребляйте безжалостно. Но сегодня же возьмите по
десять-пятнадцать заложников от каждого аула.

Обсудив с Накашидзе задачи отряда Нагорного Дагестана,
Свистунов возвратился в Воздвиженскую, взял с собой оттуда
батальон Навагинского полка, выслал на два-три километра
вперед разведку и двинулся в Ичкерию. Позади него ехали,
разговаривая вполголоса, князь Эристов, майор Верховский,
капитан Чураковский и переводчик Уллуби Чуликов. По мрачному
лицу и складкам на лбу командующего они поняли, что он о
чем-то глубоко задумался.

И правда, Александр Павлович не был настроен разговаривать со
спутниками. В Чишках, когда он взглянул вверх по Аргунскому
ущелью, эти суровые горы и ревущий поток реки напомнили ему
прошлое этого дикого края. Двадцать лет сражались здесь лучшие
войска, лучшие полководцы империи и не могли ступить ногой в
это ущелье. Кто знает, сколько лет еще пришлось бы проливать
здесь кровь, если бы жестокость Шамиля не произвела революцию
в умах чеченцев. Хитрый граф Евдокимов сумел использовать
недовольство чеченцев Шамилем. Горцы, которым до мозга костей
осточертел деспотизм имама, изможденные и разоренные войной,
в 1858 году без особого сопротивления впустили графа
Евдокимова в горы.

Кто знает, что ждет его, Свистунова, впереди. Ведь Ичкерия
намного опасней. В ее лесах были разбиты многотысячные,
прекрасно вооруженные отряды генералов Граббе и Воронцова. А
сколько полегло солдат и в последний год войны! Теперь
Свистунов должен идти по их следам. У Барятинского, когда он
усмирял Ичкерию, было триста тысяч солдат, а у Свистунова сил
в десять раз меньше. К тому же одна пятая из них — туземцы.
Кто знает, как они поведут себя в критический момент?

Шалинская знать встретила его с почестями, торжественно
проводила до самого Сержень-юрта. На кривых, узких улицах Шали
его встречали нарядные всадники и женщины с явствами для
солдат. И всадники, лихо джигитовавшие на конях, и женщины,
со смехом и шутками раздававшие солдатам чепильгаш и сыр,
показывали свою преданность царю и начальнику области.
Александр Павлович был уверен, что спектакль этот организован
аульскими верхами, а роли в нем разыгрывают их дети и
родственники. Среди них не было видно ни одного бедняка. Кроме
того, командующему стало известно, что после того, как шалинцы
изгнали Алибека, много молодежи ночью тайком ушло к имаму.

Серженьюртовцы не стали демонстрировать свою верноподданность.
Взяв с собой два-три человека из родственников и состоятельных
людей, старшина аула выехал навстречу Свистунову и, собираясь
приветствовать его за руку, направил к нему коня, но, увидев
суровое лицо и жесткий взгляд гостя, остановился и кивнул ему
издали. Никому, кроме собак, не было дела до отряда,
продвигавшегося по узкой, кривой улице, которую обступили по
обе стороны плетеные изгороди и крытые землей или кукурузными
стеблями сакли. А слинявшие здоровенные овчарки с облезлыми
клочьями шерсти, клацая клыками и брызгая слюной, неистово
лаяли из-за плетней на непрошеных гостей.

Миновав Сержень-юрт и очутившись в ущелье Хулхулау, солдаты
почувствовали, что сердца их забились тревожно. Заросшие
густыми лесами, только что покрывшиеся листвой, горы нависали
с двух сторон. До последних двух дней здесь безраздельно
хозяйничал один из самых активных сподвижников Алибека —
Губха, отрезав тем самым Ведено от остального мира. Говорят,
этот разбойник, когда Алибек отступил в Ичкерию, ушел отсюда
со своим отрядом и стал лагерем в родном Гуное, но кто знает,
где он сейчас притаился? Для него ничего не стоит со своей
шайкой оборванцев волчьей походкой лесными тропами пересечь
гору и опять очутиться здесь.

Дорога в Ведено шла большей частью по ущелью, и назвать ее
дорогой было трудно. Если сегодня расчистить ее, убирая валуны
в сторону, то уже завтра же разлившаяся от дождей Хулхулау
вновь загромождала пойму валунами, булыжниками и валежником.
О том, чтобы сохранить боевой порядок в отряде на такой
дороге, не могло быть и речи. Прорытое речкой между высокими
берегами ущелье через каждые двадцать шагов делало крутые
повороты и, все больше и больше сужаясь, извивающейся змеей
уходило вверх. Оно грохотало от звона ритмично ударяющихся о
камни подкованных копыт трехсот лошадей. В этом шуме
невозможно было расслышать даже самый сильный звук из леса,
с гор. Всадники заранее держали ружья на взводе. Особенно
страшно становилось им, когда в узких местах отряд их слишком
растягивался. На самом деле, если где-то притаилось каких-то
сто мятежников, им ничего не стоит уничтожить этот отряд до
последнего человека.

Как только впереди на ровном плато, между двумя речками,
показалось Ведено, лица солдат посветлели, будто с сердца
каждого упала большая тяжесть. Некоторые перекрестились.

2

Когда разведка донесла ему, что Свистунов направляется в
Ичкерию, Алибек поспешил к Берсе. Теперь представлялся удачный
момент для вручения ему требований повстанцев.

В сопровождении Овхада и Булата ночью Алибек прибыл в
Алерой-аул. Всегда бдительный хозяин дома вышел навстречу
гостям, затем пошел будить Берсу.

— Что привело вас в такой поздний час? — с тревогой спросил
Берса, обняв Алибека.

— Говорят, что инарла Вистун приехал в Ведено. Ты подготовил
то письмо, о котором я просил? Надо вручить его инарле. Может,
власти образумятся и пойдут на уступки, хотя бы по некоторым
нашим требованиям. Тогда перестали бы напрасно проливать
кровь.

Берса покрутил головой.

— Сомнительно. Но не будем терять надежды. Может, в чем-то
уступят. На всякий случай сделаем попытку, чтобы очистить свою
совесть.

Берса подошел к книгам, расставленным в нишах стены, взял
листы, передал Овхаду.

— Прочти, Овхад. Ночью я плохо вижу.

Овхад подошел к керосиновой лампе, начал читать, переводя с
русского на чеченский язык:

«Его Высокопревосходительству, начальнику Терской области и
командующему войсками, генерал-адъютанту Свистунову.

Долголетняя истребительная война, которая унесла тысячи жизней
горцев и русских, завершилась мирным договором между царским
правительством и чеченским народом через генерала
Барятинского. Правительство хорошо знает обязательства обеих
сторон, принятых по этому договору. Чеченский народ остался
верным своим обязательствам, но правительство грубо попирает
их со своей стороны. В послевоенные шестнадцать лет над нашим
народом довлеет невыносимый гнет и несправедливость. Мы
восстали против этого гнета, несправедливости и беспросветной
нищеты.

Уже десять дней, как в горах Чечни проливается кровь. Льется
кровь граждан России — горцев и русских. Сегодня полыхает
пламя в Ичкерии, Аухе, Салаватии и Чеберлое. Завтра оно
перекинется на Чеченскую равнину, потом в Дагестан. Будет ли
прекращено кровопролитие, погаснет ли пожар — это зависит от
того, будет ли правительство выполнять наши требования.

Вожди Ичкерии, Ауха, Салаватии и Чеберлоя предъявляют властям
следующие требования. Главные из них:

1. Мы полностью одобряем гражданские, судебные и прочие законы
Российской империи, которые действуют во внутренних губерниях.
Обязуемся выполнять их безупречно.

2. Мы не питаем никакой неприязни и вражды ни к русскому, ни
к другим народам. Если между нами и казачьим населением
существуют недовольства или вражда, то они возникли и
существуют отнюдь не по вине чеченцев и казаков, это результат
несправедливости и происков местных властей. Казаки и чеченцы
живут на одной земле и в соседстве, те и другие являются
гражданами одного Российского государства, поэтому мы требуем
уравнять нас в экономических условиях, политических и
гражданских правах.

3. В Чечне, особенно в горной части, создался настоящий
земельный голод, когда у казаков имеются излишки земель,
заброшенных из-за ненадобности, заросших бурьяном. Поэтому мы
требуем справедливого перераспределения между чеченцами и
казаками земель, отведенных в годы воины под казачьи станицы.

4. Вернуть народу несколько тысяч десятин земли, отнятой у
него в ходе и после войны и раздаренной русским, чеченским
офицерам, купцам и духовенству.

5. Разрешить народу использовать леса, отобранные в
государственную собственность.

6. Упразднить в Чечне военную власть и заменить ее
гражданской.

7. Упразднить все крепости и военные укрепления, и вывести все
воинские части из Чечни, которые являются символом насилия и
несправедливости, отведенные под них земли и пастбища вернуть
народу.

8. Либо оставить оружие у чеченцев, либо разоружить и казаков,
то есть, уравнять перед законом и тех, и других.

9. Предоставить чеченцам право селиться, работать и торговать
в Грозном и других городах края, уравнять их в заработной
плате с русскими рабочими и казаками.

10. Применять к чеченцам общероссийские судебные и другие
законы за совершенные преступления, отменить круговую поруку
— наказание аула или аулов за преступления, совершенные
известной или безызвестной личностью.

11. Отменить многочисленные повинности, как гужевая,
строительство дорог, заготовка дров воинским гарнизонам и т.
д. или же справедливо оплатить наш труд.

12. Отменить порядок назначения властями аульских старшин,
мулл, кадиев, передать это право аульскому сходу. В более
крупных аулах открыть светские школы для детей бедноты.

Если власти возьмут на себя обязательство удовлетворить
вышеперечисленные наши требования и дадут гарантию на их
выполнение, мы готовы сложить оружие и прекратить борьбу. В
противном случае продолжим борьбу до последнего человека.

Имам Алибек-хаджи Алданов
Май 1877 год.
Ичкерия»

Когда Овхад кончил читать письмо, в комнате на время
воцарилась тишина.

— Хорошо сказано, очень хорошо, — промолвил Алибек. — Мы
правы. Мы требуем справедливости. Мы правы, и наша совесть
чиста и перед Богом, и перед властями, и перед народом. Теперь
вопрос: как же передать письмо инарле?

— Направить к нему векилей.

— Кого же?

— Один — я.

— Ты же больной.

— Но не при смерти. Вероятнее, из Ведено генерал направится
в Аух. Надо ждать его на пути. Кто же со мной пойдет?

— Лорса-хаджи и Акта, — сказал Алибек.

— И я, — добавил Овхад.

— Тебя не надо, — возразил Берса.

— Почему?

— Во-первых, я не верю инарле. Он может без зазрения совести
арестовать наших векилей и повесить их. По закону — мы
мятежники. Во-вторых, тебе и Васалу придется поехать в Грозный
и казачьи станицы, чтобы рассказать там о наших целях. Главное
— убедить мирное русское население в том, что с нашей стороны
им не угрожает ничего.

— Если нельзя верить инарле, почему же мы посылаем тебя? —
воскликнул Алибек.

Берса рассмеялся.

— Мне нечего терять, Алибек. Кроме того, мы же начали борьбу
не для того, чтобы избегать опасностей. Когда нам идти?

— Не знаю. По всем данным, инарла завтра выступит из Ведено.
Вам следует ждать где-то на его пути.

— Хорошо.

— Только одевайся потеплее. Ночь сырая.

3

В Ведено Александр Павлович дал своему отряду передохнуть,
затем, присоединив к нему сотни осетин и ингушей, добрался до
Дарго. Формирование из местных жителей добровольных
милицейских отрядов здесь шло успешно. Таковых в отрядах
Авалова и Пруссакова было по двести человек. Но этой пестрой
толпой, состоящей из сыновей и родственников местной «знати»,
авантюристов и грабителей, он остался не совсем довольным. В
некоторых отношениях, правда, они подходили для его цели. Но
им нельзя было верить ни на минуту. Собрав эти два отряда, да
осетинские и ингушские сотни, Александр Павлович произнес
перед ними короткую речь:

— Горцы! Говорят, у чеченцев есть одна поговорка, что тот, кто
не понимает сделанного ему добра, не поймет и причиненного ему
зла. Вероятнее всего, эта поговорка лучше всего подходит к
самим чеченцам. Вот уже сто лет, русские солдаты проливают
кровь, защищая эти горы, живущие здесь народы и от внешних
врагов. Без русских и их царей, без победоносных русских войск
турки или персы давным-давно поработили бы вас, заковали бы
в колодки или уничтожили бы вас до последнего человека…

Васал, посланный Алибеком на разведку, стоял в толпе людей,
пришедших посмотреть, что тут делают, вспрыснулся.

— …Турки столетиями ведут войну с Россией, чтобы отделить
вас от нее, поработить вас, угнетать вас, прибрать в руки
богатство вашей страны. И теперь через своих агентов они
распространили в Чечне и Дагестане воззвания, в которых
утверждают, что они воюют за вашу свободу, за мусульманскую
веру. Поверив их лицемерию, их лжи, здесь, в Ичкерии поднялись
злодеи во главе с Алибеком-хаджи, его единомышленники:
Солтамурад, Сулейман, Дада, Губха и многие другие. Они
поднялись не только против нашего с вами доброго отца.
Сегодня, когда русские солдаты и лучшие сыны ваших народов
проливают кровь за свободу нашей общей отчизны, за спиною этих
славных героев, мятежники поднялись с оружием в руках, тем
самым вероломно изменили всем народам России, нашей общей
отчизне…

Васал вспомнил свой родимый уголок в далекой России. Березовые
рощи, зеленые луга, тучные стада, пасущиеся на лугах. Тихие,
спокойные большие и малые светлые реки. Свою маленькую
деревеньку и бедные лачуги. И среди них — вознесшийся над
великанами деревьями белый двухэтажный барский дом с
несколькими башеньками, деревенскую церковь. Мужиков,
поднимавшихся до рассвета и гнувших спины до поздней ночи.
Матерщину приказчика, свист плетей и розг. Вспомнилось, как
их продавали, как животных. Как помещики, облаченные
неограниченной властью, бесчестили мужицких жен и дочерей.

Поворачивая то в одну, то в другую сторону большую голову на
толстой, словно втиснутой в высокий ворот мундира шее, то и
дело поднимая кулак, начальник области говорил речь с густым
басом, и горцы смотрели на него снизу вверх, разинув рты и не
понимая, что он говорит.

— В этот трудный для отечества момент выяснится, кто ему и
государю нашему друг и кто враг. С друзьями мы будем щедры и
милосердны, а с мятежниками будем безжалостны. Поднявшие здесь
в горах бунт мятежники думают, что мы не в силах расправиться
с ними. Что они просчитались, вы видите. В области около
сорока тысяч солдат под ружьем. По одному моему слову они
готовы сжечь дотла и растоптать всю Чечню! У нас есть
возможность собрать и вдвое больше сил. Но мы не хотим пачкать
свои руки кровью. Образумьте сами своих злоумышленников.
Покажите свою преданность государю его императорскому
величеству. Тогда вы можете рассчитывать на его милость…

Речь генерала заставляет Васала задуматься. О какой свободе,
о какой милости говорит генерал? Разве государь и богатеи,
державшие Россию и русский народ в рабстве, могут даровать
кому-то свободу? Если в собственном доме, собственной семье
нет счастья и мира, то ими невозможно награждать других.

— Надо с корнями вырвать заразу, возникшую в Ичкерии, — слышал
Васал голос генерала. — Так, чтобы она никогда не возбудилась.
Тот, кто отличится при уничтожении злодеев, получит достойную
награду. Кто доставит ко мне Алибека-хаджи живого или
мертвого, тому — пятьсот рублей, а за каждого из его главных
сподвижников — по триста рублей. Кроме того, все личное
имущество убитого или пойманного вами, будет ваше…

При этих словах начальника области среди милиционеров
раздались радостные возгласы.

— Вознаграждения, объявленные мною, относятся не только к
милиционерам, но и к любому солдату, казаку. — Свистунов
повернулся к стоящим по другую сторону куринцам, таманцам и
казакам. — Я верю, что вы еще выше поднимете честь своих
отцов, своих полков, что проявите храбрость, мужество и
отвагу, служа отечеству, государю! Да поможет нам бог! Ура!

— Ура! Ура! Ура!

Потревоженные криками двух батальонов, трехсот казаков и сотен
туземцев, собаки стали выбегать к калиткам и истошно лаять.
Испуганные и притихшие жители изумленно смотрели туда, откуда
донесся этот троекратный гром. Соседи через плетенные ограды
тихо переговаривались.

— Да, Алибеку-хаджи не позавидуешь.

— Напрасно заварил кашу.

— Но хлебать придется всем…

— А люди думали, что в нашем краю не осталось ни одного
солдата.

— А они словно саранча прилетели…

— Хоть бы аулы не сожгли.

— И не надейся!

— Если аулы и не сожгут, то налогом все равно обложат…

— Если бы ограничились этим, было бы здорово.

— Как бы в Сибирь не угнали…

Когда отряд тронулся в путь по дороге в Центорой, подъехавший
к командующему князь Авалов сообщил ему, что там собрались
старики из окрестных аулов и ждут его прибытия.

— Что им нужно? — сердито бросил Свистунов.

— Собираются просить мира, ваше превосходительство.

— Я им покажу мир, скотам!

Вскоре перед командующим предстали центороевские, даргоевские,
белгатоевские, гордалинские и бильтинские старики. Опершись
на посохи, еще больше сгорбившись, слегка кашляя, они
притихли.

— Ну, выкладывайте, зачем собрались! — Свистунов начал
нетерпеливо бить плетью по голенищу. — Мне некогда ждать, я
спешу. Поручик! Ойшиев!

Сидевший на высоком вороном коне в свите командующего пристав
Даргинского участка Чомак Ойшиев резко приложил руку к виску
и выпрямился.

— Слушаю, ваше превосходительство!

— У этих людей что язык отнялся?

Чомак, сконфузившись перед генералом, надавил пятками бока
коня и выдвинулся на несколько шагов.

— Говорите, с чем пришли! — прикрикнул он, вперив на толпу
свои круглые глаза. — Генералу некогда вас ждать.
Магомед-хаджи, Успа-хаджи! Ну, живей!

Старики хотели по обычаю гор справиться о здоровье,
благополучии генерала, но, увидев грубость гостя, сдержались.
Наконец, выпрямившись и пригладив рукой красные усы и бороду,
Магомед-хаджи бросил взгляд умных глаз на генеральскую свиту
и остановил его на Чомаке.

— Скажи ему, Чомак, что мы не будем говорить много. Короче,
аулы наших тейпов нас прислали просить у инарлы милосердия.

Чомак на ломаном русском языке перевел слова старика.

— Милосердия? — густые брови командующего взметнулись вверх.
— Вы пришли просить милосердия? Запоздала ваша просьба. Надо
было думать раньше. Вас надо крепко держать за горло. Виновным
не будет пощады.

Старик выслушал Чомака, поглаживая бороду, и повернулся к
генералу.

— Скажи, что мы не чувствуем за собой никакой вины за
случившееся, — несколько холодновато сказал он. — И власти
тоже безжалостны. Они совершили над нами много
несправедливостей. Нас разорили непосильные налоги, растущие
изо дня в день. Редкой семье хватает хлеба до нового урожая.
Среди людей, доведенных до отчаяния бедностью, нищетой и
несправедливостью властей, нашлись и потерявшие терпения. Было
бы, конечно, хорошо, если бы у них нашлась сила воли терпеть
ваш произвол. Но не смогли терпеть дольше. Ведь всему есть
предел. Злоупотребления исходят от властей. И все же
виноватыми оказались мы. У генерала достаточно сил, чтобы в
течение одного дня превратить всю нашу Ичкерию в пепел. И в
этом мы не видим ни мужество, ни отваги. Кроме небольшого
количества людей, последовавших за Алибеком-хаджи, никто не
причинил вреда власти. Если сожжете аулы, люди останутся без
крова. Уничтожите посевы — наступит голод. Отправите в Сибирь
отцов — семьи останутся сиротами. Скажи, пусть инарла лучше
уйдет отсюда со своими войсками. Мы не последуем за
Алибеком-хаджи, а ему со своими малыми силами не удастся
причинить власти вреда. Он поймет, что ничего из его затеи не
выйдет, и сам придет к вам…

Прервав старика, который говорил громко, чтоб его слышали все,
иногда задумываясь на мгновение, Свистунов приказал Чомаку
перевести его речь. Чомак коротко перевел речь старика, не
упоминая тех мест, где он обвинял власти.

— Передайте им, поручик, что я обвиняю всех за вспыхнувший
здесь бунт, — командующий грозно повернулся к старикам, — если
один человек из аула последовал за мятежниками, значит,
виноват весь аул. Если в семье отец, брат или сын — кто-то
любой выступил против власти, ответственность ложится на всю
семью; старых, молодых, женщин и детей. Потому, что они не
остановили своего преступника. Если вы хотите пощады,
искупления своей вины, я даю возможность. Каждый аул должен
послать своих самых верных, храбрых людей на поимки Алибека
и остальных злодеев. Если они выловят и выдадут в руки властей
злодеев из своих аулов, тогда я поверю в их преданность. Тогда
они могут надеяться на милосердие властей. Но если они этого
не сделают, аулы я превращу в пепел, часть населения отправлю
в Сибирь, а остальных переселю на равнину, чтобы раз и
навсегда уничтожить эти разбойничьи притоны…

Оставив стариков с понуренными головами, командующий во главе
своей свиты двинулся за отрядом.

4

Когда генерал подъехал к Шуани, из авангарда прискакал гонец.

— Ваше высокопревосходительство, в Шуани вас ждут
парламентарии мятежников. Каковы будут распоряжения?

— Что еще за парламентарии? На каждом шагу!

— Ваше превосходительство, они непохожи на тех, которых вы
приняли сегодня. Они с белым флагом, возглавляет их человек,
в совершенстве владеющий русским языком, повидимому, бывший
офицер.

— Сколько их?

— Трое.

— Что они говорят?

— Об этом молчат. Хотят говорить лично с вашим
превосходительством.

На майдане перед приземистой мечетью в Шуани с белым флагом
стояли три человека. Когда за поворотом кривой улицы показался
генерал, они направились ему навстречу, остановились в десяти
шагах. Свистунов осадил коня. Убедившись в том, что генерал
не собирается спешиться, один из парламентариев, человек с
бледно-желтым, изможденным лицом неопределенных лет,
приблизился к нему на несколько шагов.

— Позвольте нам, ваше высокопревосходительство, от всего
сердца приветствовать вас на самой древней чеченской земле.
Нам бы очень хотелось принять такого высокого и почетного
гостя с высокими почестями, которые обязывают нас наши
народные обычаи и традиции. Однако сложившиеся обстоятельства
не позволяют нам исполнять наши желания. Как говорится у нас,
если не можешь по желанию, так по возможности. Мы от всего
сердца приветствуем вас на земле древней Ичкерии!

Окончив свою короткую речь, говоривший сделал изящный кивок
головой. Этот жест грубо повторили стоящие за ним старик с
пышной бородой и человек с суровым лицом. Следя за ними,
генерал чуть не вспрыснул. Действия туземцев походили на
хорошо вызубренную комедию.

— Кто вы такие? — резко спросил генерал.

— Ваше высокопревосходительство, мы парламентеры народа,
направленные к вам имамом Алибеком-хаджи.

Генерал подумал, что дело принимает веселый оборот.

— С чем вы пришли? Просить пощады?

— Да, ваше высокопревосходительство, народ просит милостей его
императорского величества.

— Что же вы предлагаете взамен милостям государя? Выдадите
преступников?

— Все, что просит народ, изложено в этом письме. С вашего
позволения, я прочту его.

— Читайте, — бросил генерал.

Первый же пункт письма в корне изменил взгляд Свистунова. Он
впитывал каждое слово. Нет, мятежники не в шутки играют. Они
не похожи на людей, восставших слепо. Видно, у них существует
хорошо продуманная и тщательно подготовленная политическая и
военная организация. «Но мне нельзя испугаться, — думал
генерал. — Тогда мятежники воодушевятся. Сейчас как никогда
требуется показать им нашу силу, нашу твердость…».

Прочитав письмо, парламентер повторил свой изящный кивок и
протянул генералу письмо. Свистунов презрительно скривил губы,
взял бумагу, вперил свой грозный взгляд на парламентеров и,
порвав ее в клочья, развеял.

Когда генерал тронул коня, Берса остановил его.

— Господин генерал, порванное вами письмо было написано от
имени чеченского народа и предназначено его императорскому
величеству. Имеют ли право его слуги рвать письма,
адресованные государю?

Свистунов растерялся, но тут же собрал все свои силы.

— Как вы посмели прийти ко мне с такими требованиями?

— Наши требования законны и естественны, господин генерал. И
только его императорское величество один вправе отвечать на
них.

— Да еще вы смеете спорить со мной? Лучше благодарите меня,
что я не приказал повесить вас на том дереве!

— Мы — мирные парламентеры народа или одной из воюющих сторон.
Вам не дозволено нарушать общепринятые международные права или
этику.

— А вы, господин парламентер, — ехидно процедил генерал, —
забываете, что являетесь парламентером шайки мятежников,
восставших против властей!

— Не будем спорить, ваше превосходительство. Тогда получится
длинная история. Что нам передать вождям восстания?

— Порванное мною письмо, — этот ответ им.

— Вы поспешили, господин генерал. Хотя мы и дикие туземцы, но
не забывайте, что вы благородный русский дворянин и офицер,
представитель его императорского величества. Вам не к лицу
быть нетактичным, терять самообладание и разговаривать с нами
угрозами.

Справедливый упрек Берсы еще больше возмутил генерала.

— По-видимому, господин парламентер, у вас блестящее
европейское образование. Потому вы не можете не знать, как
власти справедливо наказывали русских крестьянских бунтарей.
Вспомните на минуту конец Булавина, Болотникова, Разина,
Пугачева, декабристов и прочих. И вас тоже ждет такая судьба.
Так и передайте вашему вшивому имаму.

Свистунов тронул коня. Берса, Акта и Лорса-хаджи прижались к
плетеной ограде, пропуская мимо свиту и следующий за ней
отряд.

Через десять минут копыта лошадей втоптали в землю клочья от
письма…

Однако через час командующий глубоко раскаялся в своем грубом
и крутом обхождении с представителями имама. На пути гонец
передал ему письмо Батьянова:

«Салатавия в полном восстании, — писал Батьянов. — Восставшие
блокируют укрепления Буртунай и пытаются отрезать гарнизону
доступ к воде. Принимаю меры, но на мою помощь в Ичкерии не
рассчитывайте; чтобы принять ваш отряд, могу оставить в виде
опорного пункта, на случай надобности, один батальон под
Зандаком».

Сообщение это в корне перевернуло все глубоко продуманные
планы Александра Павловича и кропотливую подготовку для их
осуществления. Стала сомнительной возможность переловить
мятежников силами милиции из местных жителей.

Он срочно собрал на совещание командиров и начальников штабов
отрядов. Когда офицеры расселись на толстый ствол чинары,
сваленной под густо ветвистой дикой грушей, командующий
сообщил им о создавшемся положении.

— Салатавия восстала поголовно. На ультиматум генерала
Чермоева руководителю мятежников Алибеку о немедленном
прекращении вооруженного сопротивления, последний ответил ему,
что они согласны прекратить сопротивление, если власти
обязуются дать народу свободу и земли и не преследовать
участников восстания. Желающих и обещающих поймать и выдать
властям Алибека — много, но ни один из них не переходит от
слов к делу. Я думаю, что местное население нас обманывает.
Отряд полковника Батьянова скован Салатавией. На его помощь
нет надежды. У нас два пути. Первый — идти вперед и с Божьей
помощью раз и навсегда покончить с мятежниками. Однако без
помощи Хасавюртовского отряда, считаю крайне опасным с нашими
незначительными силами проникать вглубь лесистой Ичкерии.
Второй — отступление в Ведено. Тогда мы уроним честь и
достоинство наших войск на глазах мятежников и всего
населения. Этим мы покажем свое бессилие и беспомощность. Я
прошу вас, господа, высказать свое мнение.

Сообщение командующего для офицеров было полной
неожиданностью. Они впали в уныние. Сухопарый, всегда
подтянутый полковник Крузенштерн, снял монокль и начал
потирать его белоснежным носовым платком. Князь Авалов набил
янтарную трубку мягким табаком, зажег ее спичкой, глубоко
затянулся дымом, притих, устремив взгляд далеко за Аксай на
гору Терга-Дук. Младший по званию майор Янченко не хотел лезть
вперед старших, сидел, по очереди глядя на них.

В душе Авалов был за отступление в Ведено, но что скажет
командующий. Пусть выскажутся другие.

— Вам виднее, ваше превосходительство, — сказал Крузенштерн,
вставив монокль на место. — Лично я считаю, что единственный
выход — в отступлении в Ведено.

— Причина?

— О, причины больше чем требуется! Как час тому назад вам
сказал старый чеченец, если население не поддержит Алибека и
его мятежников, то они либо сами добровольно отдадутся в руки
властей, либо будут скрываться в лесах, не причиняя нам вреда.
Дальше. Аульские старшины уверяют нас в лояльности населения
в отношении властей и в наличии у него мирного настроения.
Спрашивается, зачем мы разъезжаем по аулам, раздражаем осиные
гнезда, наказываем ни в чем не повинных людей, настраиваем
население против себя? Если население враждебно настроено
против нас и ждет удачного момента для удара, в случае нашего
наступления вглубь Ичкерии, оно уничтожит наш отряд. Короче
говоря, я боюсь, нас постигнет судьба экспедиций генералов
Граббе и Воронцова.

— Майор?

— Думаю, полковник прав.

— Семен Иванович? — Свистунов повернулся к Авалову.

— Я считаю, что нам лучше идти вперед, наступать. Как
соизволил сказать ваше превосходительство, наше отступление
чеченцы будут считать, если не трусостью, то, несомненно,
бессилием. Преступление должно быть наказано, чтобы навсегда
отбить охоту черни на повторение подобных бунтов.

— Ваше слово, Николай Богданович? — обратился командующий к
князю Эристову.

— Я поддерживаю Авалова.

Крузенштерн вспыхнул.

— Вы хотите настроить всех жителей против нас и распространить
пламя мятежа на всю Ичкерию?

— Выше головы никто не прыгнет, — ответил Авалов. — Мятежники
уже сделали все, что в их силах.

— Я поддерживаю мнение полковников, — прервал командующий
начинающуюся ссору. — С Божьей помощью пойдем вперед. Будем
сурово наказывать мятежников.

Авалов посмотрел на Крузенштерна, торжественно прокручивая
кончик пушистых усов.

— Наш долг — выполнять ваш приказ, ваше превосходительство,
— сказал Крузенштерн. — Но, не дай бог нам ошибиться.

Свистунов оставил его без внимания.

5

Утром, с восходом солнца, отряд подполковника Григорьевича,
состоявший из двух батальонов пехоты, двух конных сотен
кумыков и артвзвода, вышел из крепости Кешень, перешел
глубокую долину Ярыксу, и по высокому хребту направился в
сторону Зандака. Одну сотню пустили впереди отряда, другая
двигалась в арьергарде, охраняя батарею.

Солдаты шли длинной вереницей по узкой, крутой дороге через
густой лес. Движение затрудняли шинели, тяжелые ранцы, набитые
недельными запасами продовольствия, тяжелые ружья, лопаты,
топоры. Не успел отряд пройти и три версты, как многих солдат
одолела усталость. На дороге, которая проходила под густыми
ветвями деревьев, часто встречались лужи прогнившей воды,
липкая желтая глина. Орудия приходилось тащить, подталкивать.
Занятые этим тяжелым трудом солдаты покрывали лес грубой
матерщиной.

Абросимов ехал в авангарде отряда на коне в яблоках, рядом с
капитаном Рихтером, чуть позади офицеров.

Еще в гимназические годы внимание Абросимова привлекал к себе
Кавказ и его жители. Впервые открыло ему этот край творчество
Лермонтова. Он с жадностью впитывал в себя стихи безвременно
ушедшего из жизни великого поэта-интернационалиста об этом
суровом, величественном крае и его свободолюбивых жителях.
Потом он читал все, что попадало в руки о кавказских горцах.
Правда, в них авторы всячески восхваляли подвиги и героизм
русского солдата и русского оружия, унижали и оскорбляли
горцев, называя их «хищниками, разбойниками, варварами,
вероломными убийцами». Тем не менее, вопреки воле этих
официозных писак, в них высвечивались строки о храбрости,
смелости, мужестве и благородстве горцев. Абросимов был
глубоко уверен в том, что горцы ведут справедливую,
героическую войну, защищая свою свободу, земли, дома, честь
и достоинство, «хищники, варвары, разбойники, воры» не смогли
бы десятилетиями оказывать героическое сопротивление
могущественной державе.

Во время учебы в гимназии Абросимов взахлеб читал романы
Фенимора Купера, Гарриэт Бичер-Стоу. Долгими ночами мечтал
поехать на Кавказ и сражаться в рядах горцев за их свободу.
Но война на Кавказе кончилась, когда он был подростком. Потом
он мечтал стать русским Купером, писать романы о героической
борьбе горцев.

Абросимов не стал Купером своей мечты. Ему пришлось сжечь
сотни исписанных им страниц, которые не были даже близки к
художественным произведениям. Но обнаружив в себе дар
публициста и напечатав в газетах и журналах несколько статей
и очерков, Абросимов отправился на Кавказ. Ему повезло на
первом путешествии. В поезде он оказался в одном вагоне с
известным писателем-очеркистом Василием Ивановичем
Немировичем-Данченко. В долгие часы длинного пути писатель
рассказал ему много нового, интересного о Кавказе и его
жителях.

С тех пор Яков Степанович бывал в этом крае несколько раз. Он
не раз прошел эту Терскую область вдоль и поперек. Словом,
сумел проникнуть даже в закулисную жизнь высшего общества
области. Он неоднократно посетил и горные аулы. И все же в
каждой поездке открывал для себя еще что-то новое. Сейчас его
радовало то, что он оказался в Чечне в момент начала
восстания. Если о прошлых событиях он узнавал из печати или
от очевидцев, то теперь он увидит все своими глазами.

Капитан, жестикулируя, произносил речи. Но Абросимов не слышал
его. Он жадно созерцал окружающую природу. Вокруг стояли
покрытые мхом белые великаны-чинары с черными
пятнами-полосками и вскинутыми к небу могучими кронами.
Обвивая их стволы и ветви, тянулись ввысь лозы дикого
винограда и вьющаяся хмель. По краям дороги тянулась тучная
черемша. А среди густых лесов на маленьких раскорчеванных
полянах, вспаханных деревянными плугами и разровненных
деревянными боронами, зеленела только что взошедшая хилая
кукуруза. Чуть только завидя солдатские ряды, пришедшие на
прополку женщины подхватывали на спину маленьких детей и
спешили скрыться в лесу.

При приближении отряда затихали песни, свист и щебет птиц: с
зажатыми в клювы былинками, перышками и палочками для гнезд
они взмахивали крыльями и исчезали в чащобах. Воробей,
насиживающий яйца, втягивал голову и затихал. Изогнув пушистый
хвост, пряталась в дупло белка.

Яков Степанович внимательно следил за каждым шагом Алибека.
После сражения у Майртупа по всем отрядам разнеслась ложная
молва, будто Алибека там разбили. Но Абросимов хорошо знал,
что молодой имам отбросил отряд полковника Нурида за
Герменчук. В те дни Яков Степанович надеялся на то, что Алибек
будет преследовать отряд Нурида, доведет его до полного
разгрома. Этого почему-то не случилось. Ряд ошибок, допущенных
в течение тех четырех-пяти дней молодым имамом, позволили
командованию не только сосредоточить в Чечне большие силы, но
и путем шантажа и подкупа аульских верхов восстановить против
повстанцев многие равнинные аулы.

Абросимов заранее знал, что произойдет в Шали. Он уже дважды
бывал в этом крупном ауле Чечни. Здесь было много магазинов,
владельцы которых являлись членами купеческих гильдий. Они
привозили сюда товары из Москвы, Петербурга, Казани, Одессы.
Многие купцы не занимались сами завозом товаров и торговлей
ими. Для этого у них были специальные люди. Иные приказчики
открыли свои лавки, закупая товары у богатых купцов. Власти
воздвигали много неодолимых препятствий перед рядовыми
чеченцами для доступа в Грозный по своим делам. Поэтому люди
со всех уголков Чечни для покупок стекаются в Шали. Помимо
магазинов, в каждую пятницу здесь собирался огромный базар.
Поэтому и в Шали, и в соседних с ним аулах образовались
преданные властям офицерские торговые сословия.

Офицерско-купеческое сословие и духовенство умело пользовались
тейповыми связями. Или, иначе говоря, через них правительство
укрепляло здесь свою власть. Этому сословию принадлежали
Чермоевы, Шамурзаевы, Мустафиновы, Дубаевы, Саралиевы,
Чуликовы, Ойшиевы, Мамаевы и десятки других состоятельных
семей. Они «верой и правдой» служили царскому правительству,
за что им дали чины, ордена, земли. Абросимов знал, что члены
их тейпов, как бы сами они не нищенствовали, слушаются своих
богатых сородичей. Иначе говоря, они слепо помогают богачам
закабалять себя, укреплять здесь власть.

В первые же дни восстания командующий войсками Терской области
разослал представителей этого сословия по их тейповым аулам.
Поручил им призвать жителей не только не присоединяться к
повстанцам, но и выступать против них. Абросимов знал, что с
такими же поручениями в Ичкерию прислан и генерал-майор
Чермоев. Но, по-видимому, миссия генерала завершилась
неудачно.

6

Поднявшись на гору над Зандаком, отряд занял временную позицию
и расположился на привал.

Под ним на склоне лежал один из крупных аулов Ичкерии —
Зандак. Над оврагами и по краям рощиц далеко друг от друга
были разбросаны сакли, крытые глиной или снопами кукурузных
стеблей, без единого застекленного окошка. Кривые, узкие улицы
на склонах вдруг исчезали в оврагах и впадинах, чтобы вновь
вынырнуть где-то далеко в стороне. Несколько густо столпились
дома вокруг большой мечети из красного песчаника, которая
стояла в центре аула, устремив к небу острый шпиль минарета.

Отсюда как на ладони были видны лежащие у подножия горы
Ишхой-Лам мелкие аулы зандакского тейпа. Взоры офицеров и
солдат обратились прежде всего к одному из них — Симсиру,
лежавшему несколько в стороне от других, под горой, в
рогатине, образованной слиянием двух речек, на небольшом плато
с высокими обрывами.

Там, в родном гнезде, скрылся Алибек. Если верить лазутчикам,
с ним осталось не более ста человек. Большинство из них —
аварцы. Но говорят, что эти сто человек поклялись живыми не
сдаваться. Чтобы взять их, надо окружить аул и наступить
одновременно с двух-трех сторон. Но к аулу, окруженному
высокими отвесными обрывами, ведет лишь одна дорога. Да и та
очень узкая, проходит по речке, поднимается круто, врезаясь
в высокий берег. О том, чтобы войти в аул с востока, и речи
быть не может. Там его прикрывает длинная, сколько может
охватить глаз, гора Ишхой-Лам с густым дремучим лесом у
подножья, вертикальными скалами. Чуть выше — ослепительно
сверкающие снегами голые вершины.

Подполковник Григорьевич горит желанием внезапно напасть на
Симсир, взять имама со своей шайкой, бросить его со связанными
руками и ногами перед командованием. Но он не имеет на это
права. Ему приказано — запугать жителей, настроить их против
Алибека и заставить выдать его.

Топча молодые всходы кукурузы, подтащили орудия и поставили
их с направленными на аул дулами. Отправили две роты к
Гилянам, а остальные цепочками заняли гору Зандак. После
короткого совещания с офицерами, Григорьевич принял решение
отправить в аул с ультиматумом прапорщика Шахбулата,
прибывшего с отрядом, и брата буртунайского пристава
Хамзу-хаджи Дацаева.

— Потребуйте от зандаковцев без всяких разговоров, —
подполковник махнул рукой вниз: — первое — без сопротивления
сдать аул. Второе — послать из своего аула двухсот вооруженных
человек для поимки мятежного имама в Симсир. И передайте им,
что, если они до вечера не выполнят мой приказ, я превращу их
аул в пепел.

Старик, прапорщик Шахбулат, поднявшись с места, робко
намекнул, что ему опасно идти в аул с поручением
подполковника.

— Ведь вашему благородию известно, что жители этих аулов
смотрят на меня как на своего врага, — сказал он. — Лучше бы
послать туда командира кумыкского отряда майора Мусу. Его они,
как гостя, и пальцем не тронут.

У Григорьевича, нетерпеливо слушавшего Шахбулата, с трудом
подбиравшего русские слова, резко сдвинулись брови, и он
презрительно осклабился, обнажая крупные, желтые зубы.

— Господин прапорщик, мне некогда с вами тут судачить. — Он
устремил на Шахбулата свои маленькие, круглые, глубоко
запавшие глаза. — Если вы скажете еще одно слово, я готов
усомниться в вас. Вам придется самим расхлебывать вами же
заваренную кашу, какой бы безвкусной она ни была. Идите,
выполняйте приказ!

И седой старик безропотно двинулся по узкой тропинке, медленно
направляясь вниз в аул. Абросимову показалось, что широкая
спина его, всегда прямая, вдруг сгорбилась. Мелко семеня, за
ним последовал и напоминающий тыкву, низкий толстяк
Хамза-хаджи. Когда офицеры стали расходиться по своим ротам,
Рихтер взял Абросимова под руку.

— Давайте посмотрим местность, Яков Степанович.

Еще не получивший назначение, капитан Рихтер распоряжался
временем по своему усмотрению. Равнодушно пожав плечами,
Абросимов молча направился с ним по поднимающейся в гору
тропе. Чем выше, тем реже становился буковый лес. Потом
началась опушка с густыми зарослями алычи, кизила и орешника.
Приятно было дышать чистым воздухом, напоенным ароматом
весеннего цветения.

— Настоящий рай! — зажмурясь, глубоко вздохнул и с шумом
выдохнул Рихтер. — Вот она какая, Ичкерия, которая в
Кавказскую войну слыла грозной и опасной! А как вокруг тихо!
Не слышно ничего, кроме птичьего пения и щебета. А отсюда
видать Дарго, Кожалк-Дук и Шовхал-Берд, Яков Степанович?

— Самих аулов не видать. Вон за тем хребтом, по долине течет
Ямансу. А вот прямо возвышается Аккинский хребет. Аксай,
которую вы видели в Герзеле, течет вниз между этими двумя
хребтами. А названные вами места находятся в ее верховьях.
Видите, вон та высокая гора? Это Кожалк-Дук. Там был разбит
граф Воронцов. А к югу, чуть ниже, возле Шовхал-Берда, нанесли
ему последний удар.

Долго разглядывал барон эти таинственные суровые горные
хребты.

— Проклятые дикари! — процедил он сквозь зубы, резко
переменившись лицом. — Я отомщу убийцам моего отца!

Абросимов увидел в глазах товарища под рыжими бровями безумный
блеск. Широкие ноздри крючковатого, тонкого носа раздулись,
как у загнанного коня.

— Напрасны ваши угрозы, барон, — молвил Абросимов, нагнувшись
и срывая подснежник.

— Нет, Яков Степанович, я сдержу свою клятву!

— Если они вас раньше не отправят вслед за отцом вашим и
дедом, — спокойно сказал тот, поднеся к носу цветок и вдыхая
его аромат.

— Посмотрим! До этого и я успею отправить несколько дикарей
к их Аллаху!

Абросимов стал крутить цветок, зажав стебелек меж двух
пальцев. Потом он отбросил его и обратился к товарищу.

— Вы не правы, господин барон. Если бы мы не заставляли их
надевать на шею ярмо гнета, они бы ни вашего и чьего бы то ни
было отца или деда не убили и не убивали. Мы не даем им
свободно жить. Проливая их кровь, насаждаем здесь наши
порядки. Не только лишили их земли и довели до нищеты, но еще
оскорбляем их чувство достоинства. Наша несправедливость свела
на нет их терпение, и они восстали, а мы идем снова проливать
их кровь. Они и теперь будут убивать наших солдат и офицеров.
И потом, как и вы, их потомки тоже будут смотреть на чеченцев
враждебно.

— Родись вы во Франции, вы бы давно стали якобинцем!

— Чтобы быть человечным, необязательно родиться во Франции.
Люди России тоже не лишены человечности и гуманности. Просто
некоторые не решаются говорить правду. Видите, вы тоже
называете чеченцев «дикарями». Вы не хотите видеть в них
ничего хорошего.

— Но враг есть враг, каким бы хорошим он ни был, — коротко
отрезал Рихтер. — Нам нужен покорный Кавказ, чтоб сделать его
нашей Швейцарией. Кто нам в этом мешает, тот наш враг. Зачем
здешним туземцам эта изумительная природа, ее богатства? Вся
эта красота и богатство остаются без пользы. А мы построим
здесь заводы, фабрики. Откроем курорты. Уже теперь налицо
плоды нашей цивилизации. Посмотрите теперь на этих туземцев,
которые еще лет двадцать назад ходили в одежде из грубого
домотканого сукна с натертыми до крови телами?

— Вижу. Кучка туземцев благоденствует, а целый народ полуголый
и полуголодный. О просвещении, которое ему необходимо, никто
и не думает. И сегодня мы несем им «цивилизацию». На штыках.

Рихтер говорил одно, а Абросимов — противоположное. Так,
горячо споря, они вернулись обратно, и вскоре подошли
посланные в аул парламентеры. С ними были несколько
зандаковцев во главе с сухощавым, высокого роста стариком с
тонкой, длинной седой бородкой. Подполковник Григорьевич
принял их, сидя на орудийном лафете. За ним стали офицеры
отряда, а прапорщик Шахбулат остался рядом с подполковником
и приготовился переводить.

Подполковник не предложил старикам даже сесть. Это было
сделано преднамеренно, чтобы не только запугать жителей, но
и оскорбить их человеческое достоинство. Старики, которых
обычай обязывал приветствовать его, даже если он был враг,
поняли, что подполковник не только не достоин этого, но и не
поймет их жест вежливости. Они остановились в нескольких шагах
от него. Все старики, кроме одного, сухощавого, были в
лохмотьях. В поношенных папахах из овчины, рваных черкесках
и бешметах, в штанах из грубого сукна, обутые в поршни из
сыромятной кожи или тапочки. Кроме кинжала у пояса, иного
оружия не было ни у кого. А у сухощавого старика не было даже
кинжала.

Абросимов думал, что их удивят войско и пушки. Но они бросили
небрежный взгляд на стоящих поодаль кумыкских милиционеров,
положили руки на рукоятки кинжалов, выставили одну ногу вперед
и, не моргнув глазом, застыли, как каменные изваяния, внимая
подполковнику.

— С чем пришли? — грозно спросил Григорьевич, наморщив лоб.

Шахбулат перевел вопрос.

— Зачем вновь и вновь говорить об одном и том же, Шахбулат?
Ты же знаешь наше мнение.

— Что они говорят? — спросил снова Григорьевич.

— Говорят, что им нет дела до мятежников. Говорят, что из их
аула с Алибеком всего человек двадцать; просят, чтобы из-за
этих двадцати человек аулу не причиняли вреда.

Григорьевич прошел испытующим взглядом своих круглых глаз по
лицам стариков.

— Алибек принадлежит к вашему тейпу. И последовавшие за ним
симсиринцы тоже. Каждый тейп отвечает за злодеяние своих
членов. Если до вечера вы не отправите в Симсир двести
вооруженных людей для поимки злодеев, я сожгу Зандак и Гиляны,
а жителей отправлю в Сибирь. Переведи им это.

Выслушав Шахбулата, от группы векилов вышел вперед
широкоплечий, высокого роста седой старик с длинными руками
и косым шрамом на левой щеке…

— Наказывать невиновных несправедливо, полконаг, — сказал он,
погладив свои свесившиеся по обе стороны длинные густые усы.
— Это несправедливо перед Богом. Симсиринцы и мы братья по
тейпу. Мы с самого начала сказали им: ваша затея принесет
много бед людям, остановитесь, пожалуйста. Мы не с Алибеком,
но нам не хочется помогать властям в его поимке. Если мы
станем делать это, между братьями возникнет вражда. Оставьте
нас в покое и ловите сами и Алибека, и его людей.

— Значит, вы не хотите помочь нам изловить злодеев?

— Не всегда можно исполнить то, чего хочется. Приходится
считаться и с совестью, и обычаями.

— Кто этот долговязый? — указал Григорьевич кнутовищем на
говорившего.

— Ваше благородие, это аульный мулла Нуркиши. А за ним стоит
староста аула Жанхот.

— Кто поставил вас во главе аула?

— Власти, — ответил Нуркиши.

— Почему же вы не исполняете свои обязанности?

— Зандак не участвует в мятеже. Наши аульчане верны властям.
— Тогда почему же вы не исполняете мой приказ?

— Мы с Жанхотом долго уговаривали людей выполнять твою волю.
Но люди не согласны. Мы вдвоем бессильны против них.

— Стало быть, это ваше последнее слово?

— Да.

Подполковник хлопнул руками по коленям и, пожав плечами,
встал.

— Поручик Рыжков! Прикажите ударить по Зандаку двадцатью и по
Гилянам десятью ядрами. И чтобы каждое попадало в дом.

Артиллеристы стали возле заранее заряженных орудий.
Григорьевич взял у одного зажженный фитиль и с нарочитым
спокойствием, как будто он прикуривал сигарету, поднес его к
орудию. Старики, затаив дыхание, следили за его рукой.
Оглушительный грохот и сотрясение земли под ногами бросили их
в холодный пот. Солдаты отправляли на аулы, вновь и вновь
заряжая орудия. Когда рассеивался дым, старики пристально
всматривались в свой аул. Они видели клубки дыма в разных
концах, а потом вспышки пламени.

Абросимов видел, как с каждым выстрелом лица стариков
принимали пепельно-серый цвет, казалось, что каждое ядро
пронзало их сердца. Они прикусывали губы, и учащенное дыхание
с шумом поднимало и опускало грудь каждого. Их боль, словно
ток, бегущий по невидимым жилам, проникала в сердце
Абросимова. Он с трудом сдерживал себя, думая, что после
одного-двух выстрелов подполковник прикажет прекратить огонь,
и, наконец, не выдержав, бросился к нему.

— Господин подполковник, остановите эту жестокость! — схватил
он его за руку и повернул к себе.

Григорьевич изумленно посмотрел на Абросимова и, резко
одернув, высвободил свою руку.

— Что вам угодно, господин Абросимов? — процедил он сквозь
свои широкие зубы.

— Прекратите это зверство!

— Зачем?

— В чем провинились эти бедняки?

— Господин Абросимов, позвольте мне исполнить мой воинский
долг! Пли! — взмахнул он рукой.

— Позор… Как вам не стыдно! — кричал Абросимов и сам,
оглушенный, толком не слыша себя. — Неужели у вас нет ни
человечности, ни жалости?

— Я вам повторяю, дайте мне выполнить мой воинский долг! —
прикрикнул на него Григорьевич.

— Но разве убивать невинных людей — это воинский долг?! Кто
же вам дал такое право?

— Не беспокойтесь, это право мне дано теми, кто имеет право
давать его!

— Но ведь в этих аулах старики, женщины, дети! Вы позорите
русское оружие!

— Знаю… Не я первый и не последний это делаю. Если
вспомнить, что творили здесь в прошлом, то мои действия —
просто детская забава.

Один из стариков, которые прислушивались к перебранке двух
русских, подошел к Шахбулату и сказал ему на ухо несколько
слов.

— Господин подполковник, старики согласны выполнить ваш
приказ, — сказал прапорщик, поспешно подойдя к Григорьевичу.
— Говорят, что если остановите обстрел, то они отправятся в
аул и соберут людей.

Толстые губы подполковника расплылись в улыбке:

— Давно бы так! Видели, господин Абросимов. Эти скоты
покоряются, когда их бьют по зубам. Прекратить огонь! Хорошо,
господа разбойники. С вами в аул пойдет кумыкский милицейский
отряд. Кто будет противиться вам, того они в мгновение ока
приведут в чувство. — Он достал из нагрудного кармана часы,
открыл крышку и, взглянув на стариков, добавил: — Даю вам
четыре часа.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров