Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА XV

ГЛАВА XV

ТРУДНЫЙ МОМЕНТ


О, для того ль мы вновь восстали,
Чтоб снова в землю нас втоптали?
Нет! Нынче надо нам, друзья,
Иль победить, иль умереть!

Ш. Петефи. Стыд поражений…

1

В доме Алимхана, в комнате для гостей с низким потолком и
маленькими окошками, на коврах и кошмах, которыми были устланы
глиняные нары и земляной пол, по-восточному поджав под себя
ноги, разместившись в тесноте, сидело человек двадцать. Лампа
со стеклом, поставленная на вбитую в стену дощечку, не слишком
освещала комнату. Как ни душно было, люди не только не снимали
с себя черкесок, но даже не расстегивали вороты бешметов.

В распахнутое маленькое окошко заглядывал скользящий в небе
под звездами полумесяц.

Беседы здесь велись открыто, без всякого опасения. Люди,
отступившие вместе с Алибеком в Симсир, как зеницу ока
охраняли аул. Около ста аварцев и примерно столько же чеченцев
были готовы лечь трупами, чтобы не дать упасть ни одному
волосу с головы имама. Помощники Алибека отдали распоряжение
не впускать в аул и не выпускать из него никого, будь он даже
из ближайших родственников самого имама.

На нарах на почетном месте сидели в тесном ряду Солтамурад,
Хуси-хаджи и векилы от салатавских аулов — Дилыма, Алмака,
Буртуная, Миатли. На полу в переднем ряду разместились
Сулейман, Янгулби, Губха, Тозурка, Косум, Нурхаджи, а за ними
— молодежь.

Алибек сидел среди молодых, за ним стояли его братья Алимхан
и Ала-Магомед, беглый солдат Елисей. У одних собравшихся в
комнате лица были понурые, у других — сердитые. Приглашенные
Алибеком векилы от соседей, чувствуя себя неловко, сидели
молча, опустив головы, лишь изредка поднимая глаза из-под
мохнатых папах.

— Вы говорите, что у вас за спиной стоят царские войска? —
стальным звоном звучал голос Алибека. — А разве вы не подумали
об этом, когда давали нам слово? Думали, что в Дагестане нет
ни одного солдата? Я уже не говорю об обещании почитаемых у
вас там, как настоящих мужчин, Жапар-хана, Махти-бека,
Батал-бека, Муртаз-Али и старого Абдурахмана поднять в день
нашего восстания весь Дагестан. Отпрыскам князей и царских
генералов я всегда мало верил. Но мы-то с вами всегда были
добрыми соседями, делили друг с другом радость и горе, ели
сискал с одного стола. Если бы вы сдержали свое слово, сегодня
наше общее дело не было бы зажато в этот уголок. Если бы вы
не ждали, навострив уши, что же скажет Гази-Магома из
Истамула, власти не могли бы перебросить сюда войска из
Дагестана. Да и не только войска, но также те четыре тысячи
андийцев, которые вместе с ними пришли драться с нами. Разве
такими бывают соседи?

Известный своей отвагой дилимовский Мусакай Ганжоев приподнял
свою мохнатую папаху и рукавом черкески вытер со лба пот.

— Ты не прав, Алибек, предъявляя нам столь тяжкое обвинение,
— сказал он, расстегивая два верхних крючочка ворота. — Не
наша же вина, что некоторые дагестанские вожди держат ухо к
Истамулу, не сдерживают своего слова и что андийцы с царскими
войсками пришли в Чеберлой. По правде говоря, мы и сами
сомневаемся в верности некоторых наших вождей. Они — потомки
ханов и беков. Ни в шамилевские времена, ни при царской власти
жиру на их животах ни сколько не убавилось. Между нами и ими
такое же расстояние, как между небом и землей. Мы, как и вы,
бедняки, а они люди богатые. То, что ищем мы с вами, у них
есть. Они хотят заключить в свои объятья весь мир, а мы ищем
кусок сискала. В первый же день, как ты начал дело, мы, двести
человек, против воли наших вождей, последовали за тобой. Одни
андийцы выступили против тебя, другие за тебя. А ведь то же
самое случилось и с вашими чеченцами. Ведь ты отступил в горы
потому, что тебя не приняли равнинные аулы? Больше того, разве
некоторые из них не пошли против тебя? Или не твои чеченцы в
Дарго, Белгатое и Центорое готовятся выступать против тебя?
Уж ты не говори так, Алибек-хаджи. Не зря говорит поговорка
предков, что даже пять пальцев руки неодинаковы. Везде есть
хорошие и плохие, смелые и трусливые, друзья и враги. Особенно
в наше время.

— Плоскостные аулы, о которых ты говоришь, не присоединились
к нам или выступили против нас под угрозой царских войск, —
возмущенно заговорил Алибек. — Я считал, что в Дагестане,
Сванетии и Абхазии я вел переговоры с настоящими мужчинами и
друзьями. Но в отношении ваших вождей я, оказывается,
ошибался!

— Давайте не будем искать ошибки друг у друга, — попытался их
примирить Солтамурад. — Прошлого не исправить.

— Что вы от нас хотите, Алибек-хаджи? — заговорил молчавший
до этого алмакинский векил. — Мы готовы оказать помощь,
которая нам под силу.

Справедливый упрек Мусакая остудил Алибека, и в душе он
раскаялся за проявленную грубость.

— Извините меня, Мусакая, — сказал он уже мягче, — я не должен
был в собственном доме так говорить с гостями. Однако над
нашим общим делом нависла серьезная угроза, и она заставила
меня забыть о долге хозяина. Но обидно, что ваши вожди не
сдержали своих слов. Наши предки в трудные для вас моменты
всегда протягивали вам руку помощи. Кто приходил к нам
голодным, мы кормили его. Кто бежал от деспотии ваших князей,
находил убежище за нашей спиной. Мы никогда не заставляли вас
повторять призыв о помощи, сразу приходили к вам поддержать
вас в трудную минуту. Тем же отвечали и вы нам. Но нынче вы
не сдержали слово…

— Оставь прошлое, Алибек-хаджи, — сказал Солтамурад опять.

— Мы еще могли бы надеяться на успех, если бы в Дагестане
началось восстание, — продолжал Алибек, не обращая внимания
на замечания. — Ожидания его помощи напрасны. Теперь вся
надежда на вас, Мусакай. Если в эти два-три дня поднимутся
соседние с нами ваши аулы, вы уберете с нашего пути войско из
Хасав-юрта. Если оправдаются наши надежды в Андии, то власти
вынуждены будут увести обратно в Дагестан половину своих войск
из Чеберлоя. Ичкерийские аулы, которые не присоединились к
нам, думают, что они избежали расправу властей. Однако,
говорят, что инарла Свистунов — жестокий человек. Если он
начнет их наказывать, то они тоже вынуждены будут укусить. И
если нам удастся продержаться месяц, я надеюсь, что восстанет
весь Дагестан. Поэтому, Мусакай, если вы не хотите, чтобы нас
уничтожили, поднимите в течение двух-трех дней ваши аулы. Я
прошу вас, наши соседи-аварцы, высказать прямо, без лицемерия,
что вы будете делать?

И без того чувствовавшие себя виноватыми, салатавцы, не
раздумывая долго, тут же ответили на вопрос Алибека.

— Либо вместе победим, либо вместе погибнем. Мы не можем
опозориться, оставшись равнодушными свидетелями ваших бед. С
Божьей помощью, после завтрашнего дня мы возьмемся за оружие.

Когда гости разошлись, в комнате остались Солтамурад,
Хуси-хаджи, Косум, Нурхаджи, Абдул-хаджи, Янгулби и Тозурка.

— Теперь, братья, хватит нам сидеть в этой глуши да жевать
сискал, — сказал Алибек, проводив гостей и присаживаясь рядом
с Солтамурадом. — Абдул-хаджи, и ты, Хуси-хаджи, сейчас же
отправляйтесь в Махкеты. Возвращайся, Сулейман, в Центорой,
а Губха — в Гуни. Даже жертвуя своими жизнями, вы должны
поднять там все аулы. Очевидно, первым сюда прибудет отряд из
Кешень-Ауха. Он не слишком велик, но вместе с ним еще двести
кумыкских милиционеров во главе с Мусой. Поскольку
приближается опасность, необходимо срочно укрепить аул. Завтра
с утра надо всем мужчинам выйти с топорами и лопатами. Нужно
разослать людей в равнинные аулы. Пусть хоть не выступят
против нас, если уж не могут к нам присоединиться. А теперь
спать. Завтра много дел.

2

Гости разошлись по домам братьев Алибека и своих друзей. Когда
Алибек вошел в калитку, огромная мохнатая серая овчарка
зарычала на него, но, узнав хозяина, завиляла пушистым
хвостом, вывалила язык и, ласково повизгивая, бросилась
навстречу. В окне тускло горел затемненный свет лампы. Ласково
отогнав собаку, Алибек тяжело поднялся на приземистое крыльцо,
слегка приподнимая, чтобы она не заскрипела, осторожно открыл
дверь и вошел в комнату. Он увеличил свет керосиновой лампы,
наклонился над женой и дочерью, спавшими в постеленной на
глиняном полу постели.

Маленькая трехлетняя Сехабу лежала, распластав черные, густые
волосы на подушке, набитой отходами шерсти, раскинув в стороны
ручонки, стянув до подбородка старое ветхое одеяло. В едва
заметной улыбке замерли ее пухлые губки. Узкие ноздри слегка
раздувались при каждом дыхании. Алибек нагнулся и отодвинул
легшую ей на глаза челочку.

Зезагаз, которая легла рядом с дочерью не раздеваясь, уже
уснула. По ее усталому лицу было видно, что она долго ждала
возвращения мужа. Вот уже два месяца, как Алибек не находил
времени внимательно взглянуть на жену. А за этот короткий срок
в лице Зезагаз произошли разительные перемены. Щеки впали, нос
стал тоньше. Вокруг глаз легли темные круги, а по обе стороны
от них к вискам прочертились тоненькие морщины. По телу
Алибека пробежал озноб, когда он увидел в ее висках несколько
седых волос. Зезагаз всего двадцать три года. Она моложе
Алибека на три года. И в этом возрасте — седина… Неужели в
ее сердце больше страданий, чем у Алибека? Страданий, которые
она не может ни перед кем выплакать и терпеливо переживает в
одиночестве?

«Что же с ними станется? — подумалось Алибеку. — С ними и с
нами всеми?..»

До сих пор он не задумывался над тем, что у него нет сына. У
его отца их было шестеро сыновей, ни одной дочери. Поэтому
родители радовались, когда у их сыновей родились первые
девочки. Теперь Алибек ощутил в своем сердце мороз, как будто
оно превратилось в лед. У него нет детей, кроме одной дочери.
И ему суждено уйти из мира, не оставив после себя
наследника…

Проснувшаяся от глубокого вздоха Алибека Зезагаз испуганно
вскочила и жутким взглядом уставилась на мужа. Потом с
облегченным вздохом бросилась в объятия Алибека. Прижав ее к
себе, Алибек почувствовал, как на его груди учащенно бьется
ее сердце. Худые плечи ее мелко задрожали. Зезагаз беззвучно
плакала…

— Ты что это, Зезагаз? — спросил Алибек, нежно поглаживая ее
голову.

— Я плохой сон видела… — дрожащим голосом произнесла она.

— Сны ни о чем не говорят. Что только не увидишь во сне. И
хорошего, и плохого. Иди, ложись.

— Накормить тебя? — спросила она мужа. — Есть холодное кислое
молоко и новоиспеченный сискал.

— Не надо. Лучше ложись и отдыхай. Я немного поработаю.

Женщина приняла с рук мужа оружие и черкеску и повесила их на
гвоздь, вбитый в стену. Сняв с себя мягкие сапоги и бросив на
подоконник папаху, он подошел к стене, ниши которой были
устланы жейнами. Он взял с нижней полки чистую тетрадь,
глиняную чернильницу и тростниковую ручку, поставил лампу на
подоконник и сел на нарах, поджав под себя ноги. Он должен
сегодня же ночью написать несколько писем в равнинные аулы и
к добровольцам из чеченцев и соседних народов, организованным
и подготовленным властями против повстанцев.

Алибек сидел долго, не зная, как начать. Каким словом
обратиться к ним. Назвать их «братьями» или «друзьями»?

Против повстанцев объединились богачи всех аулов: Чермоев
Орца, Мустафинов Давлет-Мирза, Саралиев Бача, Момаев Хота,
Ойшиев Чомак, Чуликов Уллуби. Перешли на сторону властей
десятки таких же богачей и их родственников. С ними заодно и
менее имущие, но довольные своей сытостью всякое жулье и
грабители, которые ради наживы готовы стащить саван с мертвых
родителей. Вся эта шайка тянула за собой членов своих тейпов.

Как к ним обратиться, если в их сердцах нет ни человечности,
ни жалости?

Если аварцы не сдержат данного ими сегодня слова и если не
восстанут окрестные Веденские аулы, не останется никаких
надежд на успех. Да что там успех — ему придется закрыться
здесь, в Симсире, и приготовиться к смерти. Не осталось ему
пути к спасению. Бежать-то, конечно, можно. И бегать, и
прятаться, спасая свою жизнь. Пока от старости не зачахнешь
и не умрешь. Но Алибеку-то нужна не собственная жизнь. Не ради
себя он давал клятву вместе с Кори и друзьями. Они же о
свободе мечтали. Свободе всего народа. Всех народов.

Не напрасно ли то, что начато им?

После долгого раздумья он отвечает самому себе. Нет, не
напрасно! Они ведь не одиноки в этой борьбе. Ведь не одни
народы этих гор поднялись на эту борьбу. В России же сами
русские выступают против царя. И это говорит Берса не впервые.
Он же говорил, что они поднимались десятки, сотни раз. Говорят
даже, что эта борьба идет и в других странах. За свободу,
равенством справедливость. Они тоже поднимаются вновь и вновь,
несмотря на то, что терпели поражение десятки и сотни раз; их
бросали в тюрьмы, топили в крови, вздергивали на виселицы. За
поколением — поколение. Каждое новое поколение вступало с
врагом в более яростную схватку, с еще большей верой в победу.
Берса уверяет, что народы рано или поздно одержат победу. Но
до этого многим придется пасть в этой борьбе. Через их трупы
лежит путь к свободе. Борьба, борьба, непрерывная борьба!
Бороться, не отступая перед силой и опасностями. Только тогда
можно победить несправедливость. Вот если бы все народы в этом
государстве поднялись одновременно, говорил Берса, они бы за
один день скинули с себя царский гнет, но власти не дадут им
объединиться. Натравливают народы друг на друга. Разжигают
вражду между ними.

Только теперь дошли до сознания Алибека слова Берсы. Как
добиться единства всех народов, когда не могут объединиться
здесь соседние народы? И уговор между дагестанцами и чеченцами
нарушился, лишь только до дела дошло. Не помогают сейчас
восставшим ни их братья ингуши, ни осетины, ни кумыки.
Наоборот, их представители прибыли сюда, чтобы пролить кровь
восставших. Выходит, что власти вот так натравливают народы
друг на друга, разжигают вражду между ними. Разве Алибек имеет
право обвинить соседние народы, когда свои же, чеченцы, больше
того, его сородичи, преследуют его по пятам? Значит, не
принадлежность к одному народу и даже тейпу делает людей
братьями, не говоря уже о принадлежности к одной вере. Разве
станут ему братьями Орцу, Чомак, Хорта и подобные им сотни
других чеченцев. У них иные братья: инарла Свистунов, Мелик,
полковник Нурид, Авалу, и прочие богатые и могущественные. У
него, Алибека, тоже другие братья: бедняки чеченцы, аварцы,
русский солдат Эльса и мужик Мишка, все те, которые с первых
же дней делят с ним трудности и невзгоды.

Что-то печальные мысли лезут сегодня ему в голову. Неужели это
отчаяние? Оставляет ли его мужество? Или слезы жены размягчили
его сердце? Да, дела плохи, почти безнадежны. Но не надо ныть.
Как говорится, один раз родился и один раз умру. То, что он
не успеет сделать, доделают потомки. Кому-то надо принимать
на себя удар, проливать свою кровь, иначе народ не добьется
свободы. Пусть погибнет он, погибнут тысячи подобных ему, но
народ-то остается. Народы остаются. И кто знает, может,
когда-нибудь они объединятся и поднимутся вместе. Когда
осознают эту необходимость. Когда не такие, как он, а
по-настоящему умные люди встанут во главе их. И все-таки плохи
дела. Хоть бы эти проклятые турки чуть продвинулись, может,
тогда половину здешних войск увели бы на этот фронт. Но разве
они когда-нибудь побеждали русских? А теперь и подавно не
победят. Кори же говорит, что их силы ничтожны по сравнению
с прежними. И еще лезут в драку! Не видят свое ничтожество.
Видимо, что-то оспаривают. Но уж во всяком случае не ради
бедняков воюют. Трудно постигнуть прихоти царей. Каждый так
и старается проглотить весь мир. И каждый выставляет себя
невинным. Сваливают всю вину на другого.

Алибек обмакнул тростниковую ручку в чернила и наклонился над
тетрадью.

«Братьям гехинцам салам-маршалла!1 Мы восстали, чтобы
освободить наш народ от гнета и несправедливости царских
властей. Мы все страдаем одинаково, но когда мы поднялись на
борьбу, сторонников наших оказалось мало. Холуи властей одних
из вас подкупили, других запугали. Только борьба победит
несправедливость. Если вы будете отлеживаться, никто не
преподнесет вам свободу. Мы проливаем кровь, а вы остаетесь
в стороне. Неужто вы продались властям вместе с почетными
людьми ваших аулов, или в ваши сердца вселилась трусость? Куда
девались воспетые в чеченских песнях отвага и мужество
гехинцев? Ваши братья, поклявшиеся отдать свои жизни во имя
нашего общего дела, призывают вас на помощь. Через три дня уже
будет поздно. И тогда вдовы и сироты проклянут вас.

Имам Алибек-хаджи, сын Олдама, из Симсира»

1 С а л а м — м а р ш а л л а — мир и здоровье.

Внимательно перечитав написанное и осторожно выдернув лист из
тетради, отложив его в сторону, Алибек принялся за второе
письмо.

«Нашим единокровным братьям чеченцам и ингушам!

Месяц назад мы поднялись против власти, но не в корыстных
целях. Мы поднялись против гнета, царящего над нашим с вами
народом. Доведенные до отчаяния крайней нищетой, мы поднялись
добиваться справедливости и куска сискала для детей. Но вы,
вместо того, чтобы поддержать нас, пришли проливать нашу
кровь. Неужели вы не знаете, кому вы служите? Вы же оберегаете
царских генералов, офицеров, богачей. Вас же они послали
против нас обманом или угрозами. Ведь вам сказали, что
воздадут наградой за каждого убитого или плененного из нас.
За службу генералу против нас вам установили плату. Деньги,
которые вы получаете, запачканы кровью. Неужели вы хотите
пользоваться ими? Зачем вы продались? Зачем вы позорите свой
народ? Вы же не только поступили по-предательски, вы же пришли
за деньги убивать своих братьев. Гоните из своих сердец
шайтана и предательство. Опомнитесь, пока руки ваши не
обагрены кровью. Опомнитесь и присоединяйтесь к нам. Знайте,
что тот, кто сознательно идет против своего народа, тот
предатель. Если вы будете продолжать предпринятое вами,
проклятье народа и ваших потомков да будет вашим уделом!

Имам Алибек-хаджи, сын Олдама, из Симсира»

3

Алибек хорошо знал, что его зажимают в кольцо окружения. Он
понял сразу, как только генерал Свистунов двинулся вверх через
Шали, с какой целью идет он в Ичкерию. Узнал и о том, что
отряд подполковника Григорьевича готовится к продвижению вдоль
Ярыксу до Зандака.

Но сил для сопротивления у Алибека не было. Он решил: если
придется погибать, дорогой ценой отдать свою жизнь и жизни
товарищей.

Он вывел для укрепления аула оставшихся с ним бойцов: около
ста аварцев, с полсотни чеченцев, одного солдата и всех
жителей Симсира. Со стороны горы Ишхой-Лам опасности не было.
Закрыть надо было две дороги, ведущие вниз от Дилима и вверх
в Зандак. Работой по обороне села руководил Солтамурад. На
обоих подступах к аулу построили завал из срубленных деревьев.
Вокруг аула, над высокими обрывами вырыли окопы и прикрыли их
снаружи бревнами.

Без передышки работали женщины и дети. Жителям было запрещено
выходить из аула и впускать в него постороннего без
письменного пропуска имама.

Раздавшиеся вдруг с противоположного гребня пушечные выстрелы
заставили их прервать работы. Над Зандаком, на возвышении за
лесом, взметнулся синий дым. С небольшими интервалами грохот
продолжал повторяться.

— Уже дошли, собаки! — сплюнул в сторону стоящий рядом с
Алибеком Солтамурад. — И зачем бьют по Зандаку? Ведь
зандаковцы вели себя смирнее овечек.

Приложив к глазам подзорную трубу, с которой никогда не
расставался, Алибек стал наблюдать за Зандаком.

— Не знаю. Видимо, зандаковцам навязали что-то неприемлемое,
и они воспротивились.

Алибек опустил подзорную трубу, подозвал к себе своих
помощников и отдал им короткое приказание.

— Поставьте на дорогу из Дилима человек двадцать, а все
остальные пусть займут оборону с этой стороны. У нас еще есть
время. Женщины и дети пусть подносят камни к обрывам. Будьте
готовы в любую минуту встретить врага.

Вскоре со стороны Зандака показались всадники, скачущие во
весь опор по узкой дороге, оставляя за собой длинный шлейф
густой пыли. Когда они приблизились на расстояние выстрела,
защитники аула, приняв их за разъезд кумыкской милиции, взяли
каждого под прицел. Скачущий впереди всех всадник отделился
от остальных, начал кричать, усиленно махая руками.

— Вот тебе на! Да это же мулла Нуркиши! — узнал его один.

Взяв с собой Солтамурада, Алибек направился к переднему посту
навстречу Нуркиши и Джанхоту. Постаревший и похудевший в
последние годы Нуркиши согнулся, как дуга лука. Прежде чем
приступить к делу, с которым пришли, Нуркиши напомнил Алибеку,
что они не только принадлежат к одному тейпу, но и не столь
дальние родственники; более того, Олдам является одним из
самых уважаемых и дорогих его сердцу людей.

— Тот, кто сегодня не с нами, он мне не родственник, — прервал
Алибек излияния муллы.

— Как мы можем быть с вами, когда вы восстали против властей?
— завизжал Нуркиши. — Мусульманин ли, христианин ли — все
падишахи поставлены над нами волей Всевышнего. Тот, кто
поднялся против царской власти, поднялся против Бога…

— Бросьте свои сказки, — остановил его Алибек. — Лучше говори,
с чем вы пришли. Нам некогда слушать твою болтовню. Кстати,
и народ тоже действует по воле Бога.

Нуркиши совсем разжалобился.

— Эти Божьи враги обстреляли аул пушками. Сгорело несколько
домов. Полковник говорит, если ты не явишься к нему со своими
помощниками, он превратит аул в пепел…

— Что ты говоришь, Нуркиши! — рассмеялся Солтамурад. — Ведь
только что ты твердил, что цари и их власть от Бога, а теперь
объявляешь их Божьими врагами!

— Голова кругом идет, Солтамурад! Покоритесь, сдавайтесь
властям, не берите на себя грех за жизни женщин и детей…

— Да прекрати, Нуркиши, свою трусливую болтовню, — крикнул на
него Солтамурад. — Ты бы лучше поднял зандаковцев на помощь
нам, чем хныкать здесь перед нами!

Напуганный суровым взглядом Солтамурада, Нуркиши обратился к
Алибеку:

— Ради Кааба, вокруг которого ты совершил семь кругов, смирись
перед властями…

— Остопируллах! Убирайся с моих глаз. Не вводи меня в грех!
— возмутился Алибек.

— И инарла Орцу1 требует, чтобы вы сдались властям, —
вмешался Джанхот, увидев, что его товарищ совсем духом пал.
— Говорит, что вам не победить царя и его власть. Войско его,
говорит, бесчисленное, как трава на земле и листья на
деревьях, движется в Ичкерию. Вы, глупые чеченцы, надеетесь
на турок, говорит, но русское войско отогнало их до самого
Истамула-города. Сегодня-завтра схватят их падишаха и
закованного повезут в Петарбух…

1 Генерал Арцу Чермоев.

— Неужели эта старая сука Орцу опять пришел сюда? — удивился
Солтамурад. — Передай ему, чтоб он со своей сворой кобелей
убирался из Ичкерии. Если он попадется в наши руки, мы его
отправим в преисподнюю!

— Инарла Орцу большой хаким, умный человек, наш чеченец,
послушайтесь его… — причитал Нуркиши.

— Чтоб вы сгорели в аду со своим инарлом Орцу!

— Не горячись, Алибек, — сказал молчавший до сих пор Кори, —
нельзя не внять просьбе этих почетных людей. Передайте инарле
Орцу и русскому полковнику: если власти дадут нам слово
удовлетворить наши требования и не расправляться с нашими
товарищами, тогда мы отдадимся в их руки.

Удивленный Алибек посмотрел на Кори: не спятил ли он? Но тот
незаметно подмигнул ему.

— Хорошо, Нуркиши. Так и передай полковнику. Если инарла
Вистун согласен принять наши условия, пусть вышлют нам залог.

Когда ушли зандаковцы, Алибек набросился на Кори:

— Что ты наделал, а?

— Да не бойся, все равно инарла не примет наши условия. Нам
представилась возможность и власти испытать, и выиграть время
для подготовки к обороне.

4

Предсказания Кори почти сбылись. Вечером, на закате, на дороге
от Зандака показалось около двухсот человек конных и пеших.
Увидев у них оружие, защитники аула поняли, что они идут не
с мирными намерениями. До спуска к руслу реки от толпы
отделился всадник, держа в руке палку с лоскутом белой
материи. Он вскачь переехал речку, разбрызгивая воду, и,
размахивая флажком, стал подниматься к аулу.

Алибек и Кори узнали уехавшего отсюда несколько часов назад
зандаковского старшину Джанхота. Остановив коня внизу под
обрывом, он посмотрел вверх.

— Эй, Алибек-хаджи, это ты?

— Да, я, что ты хотел?

— Полковник не согласен с вашим условием!

— И вы пришли передать это, собрав всех зандаковцев?

— Нас прислали, чтобы мы арестовали вас и доставили к нему,
— кричал Жанхот, с трудом сдерживая рвущегося упитанного
мерина. — Пойдете добровольно, или нам увести вас силой?

Удивленные Алибек и Кори переглянулись.

— Ого, так вы драться с нами пришли?

— У нас нет иного выхода. Мы не можем дать сжечь наш аул из-за
твоих аварцев и каких-то оборванцев. Так пойдете с нами
добровольно, или мы силой вас уведем?

— Прочь с глаз моих, продажная сука! — возмутился Алибек. —
Это вы с Нуркиши и такими, как вы, баламутите людей, спасая
свои шкуры. Погодите, вы попадетесь нам в руки!

— Мы еще посмотрим, кто в чьи руки попадет!

— Не совершайте глупости, людей погубите! — крикнул Кори.

Но Жанхот натянул повод и, развернув коня, поскакал обратно.

Бросив в воду свой белый флажок и переехав на другую сторону
речки, он подъехал к своим людям и стал, жестикулируя руками,
о чем-то с ними говорить. Когда он закончил, толпа ожила. То
говорили по-одному, то разом все, стараясь перекричать друг
друга, махая руками и потрясая ружьями. После долгих споров
они спешились и толпой двинулись в русло речки.

— Ты посмотри, что они делают, дураки! — покачал головой
Алибек.

— Ведь они вынуждены что-то делать, — печально ответил Кори.

Толпа, спустившись в русло, разделилась на три группы. Две
двинулись вверх по руслам двух сливающихся там речек, а третья
по дороге направилась к аулу. Избегая опасности, чем ближе к
аулу, тем глубже они втягивались в лес. Окружив аул
полукольцом, они открыли беспорядочную стрельбу. Несколько
пуль свистом пронеслись над головой Алибека и Кори. Пули
врезались в бревна, выложенные перед траншеями.

Защитники аула издали возмущенные возгласы, требуя разрешения
ответить. Но Алибек их удерживал.

— Пусть стреляют. Как кончатся боеприпасы, сами перестанут.
Из них только человек десять целятся в нас.

Постреляв с час, зандаковцы вышли из леса, набросились на аул.

— Бейте их булыжником! — скомандовал Алибек, когда те
оказались внизу под обрывом.

Попав под град камней, одни хватались за головы и плечи, а
другие не целясь стреляли в укрепления.

— Отступайте, глупые люди, мы же запросто можем перебить вас
всех, — крикнул Кори, нагнувшись вниз. Но пуля опалила ему
папаху, и он отскочил обратно в траншею.

— Эти люди с ума сошли, Алибек! — подошел Кайсар. — Из наших
несколько человек поранили.

— Стреляйте в тех! — наконец приказал Алибек, указывая рукой
на зандаковцев, которые лезли на завал.

Зандаковцы поняли, что защитники аула дальше не собираются их
щадить и отступили, захватив с собой одного убитого и
несколько раненых. Когда они скрылись из виду, Алибек подозвал
Умара.

— Садись на коня и объезжай аул. Передай всем, чтобы они
оставили караульных, а остальные пошли есть.

Сгущались вечерние сумерки. Загнанные перестрелкой в дома
жители вышли на улицы. Несколько впереди Алибека и его друзей
с повязанной головой, нахлобучив на нее мохнатую папаху, держа
ружье под мышкой, медленно шагал аварец Хайбулла.

— Рана серьезная? — участливо спросил Алибек, когда они
нагнали его.

— Нет, пустяковая, — махнул рукой Хайбулла. — Ухо испортил.
Поправится.

После еды друзья принялись за обсуждение предстоящих дел.

— Если не сегодня, то завтра непременно войско нападет на нас.
Надо усилить охрану, — сказал Кори.

— Ночью-то они, наверное, не полезут.

— Кто знает. Они же появляются неожиданно.

— По-моему, щадить нас они не собираются, — сказал Кайсар,
зашивавший свои поршни.

— Щадить? — обернулся Алибек, что-то искавший, вороша жейны.
— В любом случае — добровольно ли сдадимся или возьмут силой,
— одним из нас уготованы виселицы, а другим — Сибирь. Я имею
в виду руководителей восстания.

— Бог с ним, — сердито надавил на шило Кайсар и пробил
отверстие в складке поршней.

Кори, лежавший на спине, приподнялся и сел.

— Ничего, кентий. Кровь, пролитая в борьбе против
несправедливости, не пропадет напрасно. Борьба хоть на
какую-то долю уменьшает несправедливость. Те, которые
останутся в живых, будут жить свободнее.

— Не знаю, слишком сомнительно.

— Не будем падать духом. Кто знает, может, убедившись, что мы
не покоряемся, властям придется хоть немного разжать пальцы
на нашей глотке. — Алибек сел рядом с Кори, поджав под себя
ноги. — А если мы будем терпеть произвол, тогда окончательно
задушат нас.

Эту ночь повстанцы провели, не смыкая глаз. Но ни в эту
ночь, ни на следующий день не показался здесь отряд
Григорьевича, остановившийся над Зандаком.

На второй день вечером повстанческие разведчики принесли
весть, что подполковник Григорьевич со своим отрядом вернулся
в крепость Кешень-Аух. И даже не взял из Зандака аманатов1.
Видимо, подполковник был уверен, что зандаковцы запуганы им
основательно. И в этом он, надо сказать, нисколько не ошибся.
Перестрелка, смерть одного человека и ранение еще нескольких
— все это надолго посеяло вражду между двумя аулами одного
тейпа.

* * *

Ребятишки гурьбой сопровождали слепого Хамзата к центру аула.
Вел его, держа за посох, Марван. Дойдя до площади, Хамзат
послал детей звать матерей. Вскоре там собралась пестрая толпа
женщин.

— Матери! — крикнул Хамзат, устремив невидящий взгляд над их
головами в безвестную даль. — Слушайте внимательно. Я спою вам
пару илли.

Когда он беспомощно огляделся, Марван понял, чего он хочет,
подвел его к плетню и усадил на бревно. Хамзат взял свой
дечиг-пондар из орехового дерева, провел пальцами по тонким
струнам и, покрутив ушко, настроил его. Потом легонько
откашлялся, опустил веки и звонким голосом начал песнь.

…Притеснял князь Мусост старцев аула. Построив на их земле
новый аул, он, не довольствуясь этим, вымогал у них
неположенный ясак2. Старцы увещевали князя Мусоста:

— Да хранит Аллах тебя, князь Мусост!
Отец твой был князем, а мать княгиней.
Князем и сам ты являешься ныне.
Мы же простые и темные люди.
Ты разоришь наших жен и детей.
Грех тебе, князь, пред ними будет…

1 А м а н а т ы — заложники.
2 Я с а к — оброк, дань.

Но непонятны князю Мусосту просьбы и жалобы бедняков. Он
выгоняет их со двора своего замка:

— То, что решаю я, сбыться должно.
Что запрещаю — забыться должно.
От вас ожидаю дани двойной…

Опечалились старцы аула. Погрузились они в думы, ища себе
заступника.

— Небывалую дань мы не в силах внести.
Где ж храбреца, где героя найти,
Чтобы он свергнул Мусоста жадного?

И тогда они вспомнили без отца выросшего сына Ады Сурхо,
который остался у матери один:

— Конь у Сурхо, сына Ады, лихой,
Сердцем герой сын Ады Сурхо.
Упросим мать, что Сурхо родила,
Чтобы нам сына она отдала…

Аульные старцы пошли просить у матери Сурхо ее единственного
сына. Мать ответила старцам:

— Старцы, окиньте вселенную взглядом!
Старцы, вы вслушайтесь в сердце мое!
Кроме Сурхо, никого у меня нет,
Он и отрада, и счастье мое.
Но я родила Сурхо моего
Не для того, чтобы нежить его.
Вам, если надо, отдам я его,
— Так старикам ответила она.
Спал ее сын и не знал ничего.
Нежно дотронувшись до него,
Сына она своего разбудила.
— Не время спать, мой родной Сурхо, —
Время вставать, дорогой Сурхо, —
Утро совсем не для сна наступило.
…Старцы аула пришли за тобою,
Старцы просили тебя им отдать.
Я им не в силах, мой сын, отказать.
Если они твою душу потребуют —
Вырви из тела, отдай им душу…

Встал, вышел Сурхо, сын Ады. Во дворе его ждут старцы:

— Старцы почтенные, вас я приветствую.
Вам ли склоняться передо мной?
Молод еще я, вы ж мудры и седы.
Выполню все я, что нужно вам,
Душу свою, если надо, отдам,
Сердцем я предан вам, сердцем вам верен…

Поведали ему старцы свое горе. Сурхо, сын Ады, вместе с ними
отправился в замок князя Мусоста. Он повторил ему просьбу
старцев аула, но князь Мусост гневно накричал на юного Сурхо:

Ты ль мне указывать будешь, мальчишка?
Вместе со старцами, жалкий трусишка,
Прочь, уходи подобру-поздорову.
То, что решаю я, сбыться должно,
Что запрещаю — забыться должно.
Подать двойную соберите быстрей!
Подать двойную вносите скорей!
Гневно Мусосту сын Ады ответил:
— Черт бы побрал тебя, вора-князька,
Раб ты, дурак наихудший в свете.
Помесь холопа и ишака!
Все, чего ты боишься, сбыться должно,
Все, к чему ты стремишься, забыться должно,
Подати мы не заплатим двойной.
Жалким трусишкой назвал тут меня ты,
Завтра узнаешь, князек проклятый,
Ведом ли страх мне, Сурхо, иль неведом.
Землю твою всю, что царь московский
В старые дни подарил твоим дедам,
Землю твою с заливными лугами,
Пастбища лучшие вместе с полями
Я отберу.
И своими руками
(Смерив канатом и вырыв канавы)
Землю твою разобью на участки
И разделю их между земляками…

Сурхо, сын Ады, сдержал свое слово. На второй же день он
раздал беднякам землю, подаренную князю Мусосту царем. В этой
борьбе он убивает Мусоста и его братьев. Когда Сурхо вернулся,
свергнув власть князя Мусоста, навстречу ему вышла его мать.
Обняв и поцеловав сына, мать Сурхо гордо запела:

— Мальчишки все, что родятся ныне,
Схожими быть с моим сыном должны.
Если несхожими будут, иными,
Жить оставаться они не должны…

Матери и дети, которые собрались здесь, не впервые слышали
песнь слепого Хамзата. Но сегодня она звучала по-особому.
Матери поняли, что эта илли и сопровождающий ее дечиг-пондар
просят для родины их сыновей. Понимали и подростки, у которых
только собирались пробиться усы, что и эта песнь, и плачущий,
вторя ей, дечиг-пондар, призывают их встать на защиту родины.
А слепой Хамзат завершил свою песнь:

Царская власть свободы лишила нас,
Царская власть земли лишила нас,
Наделы наши, добытые корчевкой леса,
Царь своим жестоким слугам в награды раздал.
На горных вершинах и просторах равнинных
Возвел он крепости, войско стянул.
Наши ноги и руки в оковах невидимых.
Родина зовет своих храбрых сыновей
Защищать ее от жестокости врага.

— Эйт, ай да Хамзат! — вышел в круг только подошедший Косум,
когда Хамзат кончил илли. — Хлопайте в ладоши, кентий!
Станцуем огненный танец!

Спасем, защитим мы народ свой и род.
Селенья родимого края.
Нас сколько б ни пало, победа нас ждет
По седлам, герои! Поскачем вперед…
Да будет жизнь наша долгой, да поможет нам Аллах!
Да будет удача тому, кто бесстрашен в бою,
Пусть на бегу задохнется спасающий жизнь свою…1

1 Подстрочный перевод.

Юноши захлопали. Захлопали матери. Закружился в танце
чечельхинский Косум, сын Бортига. То на носках парил он по
кругу, то кружился юлой на месте. Как бабочки вокруг цветка,
кружила вокруг него Дети, мать Марвана.

Плакал и смеялся дечиг-пондар слепого Хамзата, прося у матерей
сыновей для родины. Он призывал сыновей народа на борьбу за
свободу.

Танцуйте, выплясывайте, Косум и Дети. А смерть-то приближается
со всех сторон. Но мы не будем хныкать перед ней. Мы
предстанем перед ней с гордо поднятыми головами, песнями,
танцами и смехом. Свободу или смерть!

Одно из двух. Другого пути нет.