Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVI

В ОКРУЖЕНИИ

К оружию, нация моя!
Вперед! Победа или смерть!

Ш. Петефи. Стыд
поражений…

1

В этот последний день каждый в полку суетился, занятый делом
и не имея ни минуты свободного времени. Кавалеристы ухаживали
за своими лошадьми, гладя их гребнями, купая в Ярыксу, подавая
корм. Солдаты чистили и смазывали маслом оружие. Орудия
стояли, готовые к упряжке.

Сегодня начиналось генеральное наступление, чтобы окончательно
подавить восстание. Когда все было подготовлено, оставив в
Хасав-юрте в резерве две роты, четыре орудия, отряд в составе
трех батальонов, шести орудий, трех казачьих и одной кумыкской
сотен, наконец, двинулся вверх по Ярыксу.

Все дороги со стороны Дагестана в Ичкерии, Ауха и Салатавии
закрыли дагестанские войска. В Андийских горах стоял отряд
полковника Накашидзе. В верховьях Сулака расположились отряды
полковников Перлика и Тер-Асатурова. Во главе крупных войск
со стороны Ведено наступал генерал-адъютант Свистунов.

Мятежникам не оставили ни одного пути для спасения. Батьянов
уже через месяц мысленно видел на своих плечах генеральские
погоны. У него не было никакого сомнения, что он возьмет в
плен свору мятежников вместе с главарями. Но вот только
одолевало чувство неудовлетворенности тем, что победа придет
к нему так легко.

Когда близ Шали повстанцы потерпели поражение, отчаявшиеся в
успехе векили аулов Салатавии и Ауха пришли к Батьянову
засвидетельствовать свою покорность и сообщить, что не имеют
ничего общего с ними.

Сегодня, когда отряд проезжал через Аух, жители вновь заверили
его в своей преданности. Даже заявили о своей готовности
выделить полковнику добровольцев на поимки Алибек-хаджи.
Буртунайский пристав Шейх-Магома Дацаев тоже клятвенно убедил
его, что Салатавия поголовно покорилась.

Однако, когда отряд достиг Зандака, Батьянов получил сообщение
о поголовном восстании в Салатавии и одного самого крупного
ауховского аула Акташ-Ауха.

Батьянову пришлось со своим отрядом возвратиться в Кешень-Аух.
Посоветовавшись с офицерами, он решил отозвать отряд майора
Коленко, направленный в Ножай-юрт, и объединенными силами
наказать Салатавию.

Вдобавок ко всем бедам, еще зарядило ненастье. Как из кувшина
лил дождь, по горным склонам бешено устремились вниз бурные
потоки. Была опасность, что поднимется уровень воды Ярыксу.
Тогда нечего было и думать о переправе через нее артиллерии.
Дороги тут и без того никудышные. Веселого настроения солдат,
которое овладело ими утром при выходе из гарнизона, как не
бывало. Предприятие, которое казалось им не чем иным, как
прогулкой на лоне природы, стало оборачиваться адом кромешным.
Среди них уже успела распространиться молва, что прошлой ночью
Алибек появился в Салатавии и стал здесь во главе восставших.
В Беное тоже оказалось не так спокойно, как говорили. Там тоже
говорят, что в лесах несколько повстанческих отрядов, хотя и
мелкие. Побег трех солдат из его полка на сторону чеченцев в
самом начале восстания, сочувствие многих солдат восставшим
заставляло Батьянова быть всегда бдительным. Поэтому перед
выступлением из Кешень-Ауха он поднялся на подводу обоза и
обратился к солдатам с короткой речью.

— Солдаты! Пусть у вас не дрогнет рука от жесткости к
мятежникам! Они, их отцы убивали здесь ваших отцов. И теперь
они поднялись убивать нас. Это — война, а в войне жалости
не может быть. Полтораста лет назад здесь создан наш полк.
До сего дня он гордо нес вперед свое знамя. Вписал сотни
подвигов в свою историю. Честь полка в ваших руках, солдаты!
Слава государю императору!

Когда солдаты трижды прокричали «ура», заранее подготовленный
полковой оркестр заиграл гимн «Боже, царя храни».
Воодушевленные речью командира полка, солдаты двинулись вниз
по Ярыксу под проливным дождем, меся густую глину.

2

В этот день отряд прошел небольшой путь. Дождь, ливший
непрестанно, пробрал солдат до костей. Ноги вязли в размытой
глине. Колеса орудий превратились в неуклюжие глиняные комки.
Лошади были бессильны тащить их, приходилось все время
подталкивать сзади.

Отряду, с большим трудом добравшемуся вечером до Акташ-Ауха,
пришлось заночевать там. Но беспокойной была эта первая ночь.
Повстанцы, не обращая внимания на дождь и слякоть, всю ночь
обстреливали аул, не давали им спать.

В таких же условиях находился и отряд Коленко, прибывший в
Зандак. Разместив солдат по палаткам, офицеры ушли на ночлег
в ближайшие дома аула. Капитан Рихтер, назначенный два-три дня
назад командиром роты, и Абросимов устроились в доме одного
старика. Сын хозяина, человек лет тридцати, приветствовав
гостей, пригласил их в кунацкую и предоставил ее в их полное
распоряжение. Не успели они осмотреться, вошла молодая
женщина, зажгла в очаге огонь. С улицы донеслись крики
преследуемых и выловленных кур. Видимо, хозяйский сын спешно
заботился о гостях.

Решив вопрос с ночлегом, капитан, оставив Абросимова одного,
пошел проведать, как разместились солдаты его роты. Яков
Степанович много раз бывал в чеченских домах, но так как в
этом крае в разных уголках жилища и быт имеют свои какие-то
особенности, стал внимательно осматривать обстановку. Особых
отличий он не заметил. Побеленные белой глиной стены.
Незатейливые красные орнаменты на помазанном простой глиной
потолке. В очаге, дымоход которого, все сужаясь, уходил в
потолок. На дымоходе несколько восьмиконечных звезд и
полумесяц. На приземистой лавочке, стоящей вдоль
противоположной стены, полуженные оловом медные, пузатые, со
суженными горлышками, кудал и кумган. На стене висит низкий
треножный круглый медный столик. С одного края глиняной нары,
покрытой пестрой кошмой, высится сложенная постель. На стене
над нарами висят ружье, пистолет и не слишком дорогая, но
добротная сабля. Когда огонь в очаге хорошо разгорелся,
Абросимов подошел и присел к нему, грея руки. Кашлянув, давая
знать о себе, вошел молодой хозяин. Он снял с головы папаху,
тряхнул ее, растянув обеими руками изнутри, и сбил с нее
дождевую воду, но, заметив, что гость сидит на корточках,
снова вышел и быстро вернулся с маленькой табуреткой.

— На, суда садиз, — поставил он табуретку около Абросимова.

Абросимов удивился, что он довольно сносно изъясняется
по-русски.

— Ты знаешь русский язык? — спросил он.

— «Туда-сюда» знаю, «почом» сказат знаю, — улыбнулся он,
покручивая кончики черных усов под крючковатым носом. — Ездим
на базар Хасав-юрт. На казачи аул работал был. Там мал-мал
учил.

Выбрав поленья из дров, целой охапкой сложенных у очага,
подвернув под себя полы бешмета, он сел рядом с Абросимовым.

— Иде другой эпсар пошел? — спросил он, смотря на Абросимова
своими бесхитростными черными глазами.

— К солдатам пошел.

— А ты зачем не пошел?

— Я же не офицер.

— Ты салти?

— Нет, не солдат.

Удивленный молодой хозяин посмотрел на него расширенными
глазами. Он, по-видимому, только теперь обратил внимание на
то, что один его гость без военной формы.

— Дурной башка! — хлопнул он себя по лбу и продолжал, комкая
русские слова. — На тебя нет ни солдатская, ни офицерская
одежда. А я и не обратил внимание. Значит, ты приехал сдирать
с нас налоги, отобрать наши земли?

— Нет. Ни то, ни другое. Просто я с отрядом приехал.

— Просто никто не приходит к нам, — печально покачал головой
хозяин. — Значит, ты пришел, чтобы смотреть, как нас убивают,
сжигают наши дома, уничтожают посевы, ловят и отправляют в
Сибирь?

Якова Степановича смутил прямо поставленный им вопрос. Не зная
как ответить, он только покачал головой.

— Как тебя зовут? — спросил хозяин.

— Яков Степанович.

По его частым кивкам Абросимов понял, что он недоволен. Хозяин
расшевелил поленья в печи, отчего огонь разгорелся ярче и
повернулся к гостю.

— Человек не должен иметь два имя. Надо иметь одно. Одно имя
и одно слово. Я знаю, что у вас принято обращаться по имени
и отчеству. У нас это не принято. Я тебя назову просто Яку.
Не возражаешь?

— Конечно, нет. А твое имя?

— Исмаил. Ты, Яку, не ответил на мой вопрос. Зачем ты пришел
в дождь в эти горы?

Абросимов некоторое время теребил себе пальцы, не находя слов
для ответа. Потом махнул рукой и заглянул прямо в глаза
Исмаилу.

— Да, я приехал посмотреть, как вас убивают, жгут ваши дома,
топчут хлеба, как вас угонят в Сибирь.

У Исмаила от удивления глаза вылезли на лоб. В них сначала
сверкнула молния гнева, потом они приняли прежнее спокойствие.

— Плохой русский мой гость, — покачал он головой. — Яман урус.
Царь послал сюда своих генералов, они — офицеров, а офицеры
привели солдат. Солдаты и многие офицеры пришли сюда поневоле.
А ты? Тебе будет приятно смотреть на плач наших женщин и
детей? Мы же тоже люди, Яку. Как и вы, мы тоже любим свою
родину, свободу, родителей, семьи. Хотим и кушать, и
одеваться. Когда горе — плачем, когда радость — смеемся. Мы
же тоже люди.

Каждое слово, вылетавшее из уст Исмаила, острием кинжала
вонзалось в сердце Якова Степановича. Он, русский, считал себя
настоящим сыном своего народа. Он гордится его славными
делами, но ему стыдно за позорные поступки отдельных его
соотечественников. Сегодня, далеко в горах, в семье бедного
и темного чеченца, ему приходится отвечать перед ним за
постыдные деяния русского правительства. Но как объяснить
этому горцу, что это правительство — такой же враг русскому
народу, как и горским народам?

— Я не с таким намерением приехал, как ты думаешь, Исмаил, —
проговорил он, как бы про себя. — Я приехал, чтобы своими
глазами увидеть жестокость и несправедливость, которые вам
приходится на себе испытывать. Да-да, увидеть, как солдаты
убивают вас, уничтожают ваши хлеба, жгут дома, отправляют вас
в Сибирь, услышать плач ваших женщин и детей. Я приехал
потому, что глубоко сочувствую вам, жалею вас, чтобы
рассказать нашему народу все, что я видел и услышал здесь. Я
буду все это писать.

— От того, что ты будешь писать и говорить, нам легче не
будет.

Яков Степанович задумался.

— Видишь ли, Исмаил, — попытался он втолковать ему, — не все
знают о вас правду. Увиденное здесь я напишу в наших газетах.
Это прочтут тысячи людей. Тогда они узнают, что чеченцы ведут
справедливую борьбу за свою свободу, что вы поднялись против
несправедливости и гнета. Когда они узнают о вас правду, у них
изменится отношение к вам. И тогда скажут властям, что чеченцы
— такие же люди, как и все, чтобы власти их не притесняли и
оставили в покое в своих горах.

Удивленный Исмаил учащенно заморгал.

— Неужели про нас до сих пор не сказали правду? — провел он
языком по высохшим губам.

— Сказали. Но только немногие.

— Почему?

— Боясь властей. Ведь никто не хочет попасть в Сибирь или
потерять свое место, заступившись за вас.

— А ты не боишься?

— Боюсь. Но если все всегда будут бояться, несправедливость
будет существовать вечно. Ведь и наших мужиков тоже убивают,
когда они, как и вы, поднимаются против властей. И их дома
сжигают, и самих их отправляют в Сибирь, вешают. Хотя царь
русский, и власть в руках русских, но наш народ тоже
бесправный. У ваших и наших мужиков одна цель: борьба против
несправедливости. Победите вы — победят и наши, а если они
победят, вы тоже победите. У вас с ними судьба единая,
взаимосвязанная.

Исмаил надолго задумался, подперев рукой голову и смотря в
играющее пламя.

— Тот твой товарищ тоже так думает? — спросил он, внезапно
повернувшись, кивнув головой в сторону двери.

— Нет.

— А другие офицеры?

— Немногие.

— Солдаты?

— Многие сочувствуют вам. Но боятся себя выдать.

На несколько минут в комнате воцарилась тишина. На стенах
играл свет от языков пламени в очаге. Лампада без стекла
давала мало света. Косыми ударами бился дождь в единственную
в доме застекленную створку окна. Яростно лаяли собаки, чуя
чужих людей.

— Из вашего аула много ушло за Алибеком?

— Человек двадцать.

— А ты почему не пошел? Ты же сочувствуешь повстанцам, а
остался дома?

Исмаил стиснул зубами нижнюю губу так, что она побелела.

— Да потому остался, что я не мужчина, — глухо заговорил он.
— Разве настоящий мужчина станет сидеть дома с женщинами,
когда к народу пришла беда?

— Наверное, все не так, — попытался сгладить свою вину
Абросимов, который понял, что дотронулся до его сердечной
раны. — Я хотел спросить, может какая причина у тебя.

— Причины!.. Вот, всякие эти причины нас и губят, — взяв
полено, он сердито бросил его в огонь. — Длинные языки,
сплетни… Аульский мулла Нуркиши доводится двоюродным братом
моему отцу. А Ножай-юртовский юртда Шахбулат — родственник
Нуркиши. Да и Зандаковский юртда Джанхот тоже дальний нам
родственник. У него мельница и много скота. Вот связь с
Шахбулатом через них протянулась в наш дом. Эти богачи
запретили своим родственникам следовать за Алибеком. Наоборот,
требуют, чтобы они пошли против него. А мой отец, если они
прикажут, спрыгнет даже со скалы. Ну и я тоже не смог
ослушаться отца.

— А эти богатые родственники дают что-нибудь из своих богатств
твоему отцу?

Исмаил презрительно засопел.

— Да они кукурузного зернышка не подкинут, хоть умри он с
голоду.

— И он все равно их слушается?

— Что не сделает глупый? Говорит, мы с ними родственники и
должны слушаться их.

Вошедший в это время Рихтер прервал их разговор.

— Проклятый дождь! — проворчал он, вешая свой плащ на гвоздь.
— Можно подумать, что небо раскололось. Это они доставили нам
такие хлопоты, чтоб им в аду гореть! Сидели бы себе в своих
вонючих лачугах да слушались, что им велят, — так нет же!
Непонятно, чего они добиваются. Ослы. Настоящие ослы!

Исмаил, который стоял у двери, положив руку на рукоять кинжала
и выставив вперед одну ногу, при последних словах капитана
стиснул зубы и свирепо сжал в руке кинжал. Потом он посмотрел
на Абросимова, скорбно мотнул головой и вышел.

Гость есть гость, каким бы он ни был.

3

Александр Павлович торопился подавить мятеж в Салатавии, пока
он не распространился.

Но обстановка менялась буквально каждую минуту. Когда он для
поддержания порядка в окрестностях Ведено, оставив в
Эрсен-Корте два батальона Куринского полка и два орудия 20-й
артбригады, добрался через Гендергеной до Даттыха с тремя с
половиной батальонами, двумя казачьими сотнями, милицейской
дружиной, созданной из жителей Ичкерии, и двумя орудиями, там
до него дошли неприятные вести. Милицейские отряды Авалова и
Пруссакова, отправленные в беноевские аулы, были разогнаны
жителями. Князь Накашидзе сообщал, что за его спиной в
Дагестане вновь восстали Гумбет и Сиух, и что он со своими
главными силами возвращается туда.

Решение Накашидзе и поражение милиции в Беное расстроило
Свистунова. На первом месте в его генеральном плане стояла
задача — захват Алибека и его шайки руками местных жителей.
Тогда правительство могло иметь полное основание объявить
повстанцев союзниками турок и религиозными фанатиками, которых
разгромил их собственный народ. Короче говоря, если бы затея
удалась, Александр Павлович одним выстрелом убил бы двух
зайцев. Но начало принимало совершенно неожиданный для него
оборот. Зависимые от властей туземцы, дрожа за свое имущество
и общественное положение, усердно служат или делают вид. Но
кто знает, что у них на уме, как они поступят в трудный
момент? Да и доверие его к туземным офицерам имеет свои
пределы, хоть они и носятся, высунув языки и махая хвостами.
Безукоризненно служат прапорщик Умаев и поручик Ашаев. Но
Александр Павлович не верит им.

Когда отряд поднялся на Гелаш-Корт, расположенный между
Даттахом и Зандаком, перед ним открылись затерявшиеся среди
лесов и оврагов все зандаковские аулы. Симсир лежал на стыке
границ Ауха, Ичкерии и Салатавии. Там с одной стороны
раскинулись густые леса и глубокие поймы рек, а с востока —
голые, грозные горы, пронзив облака своими снежными вершинами.
И вправду, Симсир занимал место, удобное для подготовки
восстания и для внешних связей. Но Александр Павлович был
теперь спокоен. Он сравнивал Алибека со зверем, со всех сторон
окруженным многочисленными охотниками и гончими собаками.
Сегодня он будет в его руках — живой или мертвый. Ему негде
скрыться!

Со стороны Дилима доносились раскаты орудийных залпов.
Командующий был уверен, что в этот час силы повстанцев стянуты
туда. Его отряд без всякого сопротивления уничтожит здесь
змеиные притоны.

Отряд Коленко, не встречая сопротивления, добрался до
Байтарки. Этот маленький аул был пуст. Ни на улицах, ни во
дворах не было видно ни души. О том, что еще прошедшей ночью
здесь жили люди, свидетельствовали лишь бродившие по улицам
куры с цыплятами, да неистово лаявшие из-за плетней собаки.
Видимо, жители со своей скотиной и скарбом скрылись в лесах.

Абросимов радовался, что они предупредили опасность. Он был
уверен, что если жители не окажут сопротивления, отряд не
причинит аулу вреда. Однако, когда арьергард отряда вышел из
аула, несколько домов вспыхнули. Это привело в ярость
притаившихся в лесу жителей. Увидев отовсюду поваливший дым,
они открыли стрельбу по Сунженской сотне, находившейся в
авангарде колонны. Есаул Афанасьев, зная, что чеченцы не
стреляют по лошадям, велел своей сотне спешиться и попытаться
двинуться вперед так, чтобы воины прятались за лошадьми. Но
жители, стреляя вниз с деревьев и с горного склона, стали
наносить сотне заметный ущерб. За несколько минут были убиты
двое казаков и десятки ранены. Подоспевшие в это время, к
счастью, сотни, две стрелковые роты, растянувшись, вошли в
лес, рассеяли жителей.

4

Сердце Умара билось так, словно собиралось разорвать грудную
клетку. Стараясь успокоить его, он то объезжал на коне аул,
то скакал к конюшням, охранявшим две дороги в аул, чтобы
воодушевить их. Но грудь все равно была тесна для сердца. Не
из боязни смерти или из-за трусости. Защиту Симсира Алибек
доверил в основном гатиюртовцам. А их здесь всего полсотни.
Почувствовав близость опасности еще утром, Акта и Умар
поставили на оборону аула всех, кто способен держать в руках
оружие. Но и таких оказалось мало. Большинство симсирцев с
Алибеком уехали в Дагестан. Всех людей, выставленных ими с
помощью Олдама и его сына Султы, насчитывается не больше
шестидесяти. Да и те большей частью старики да подростки.

Стоя над высоким обрывом западной окраины Симсира, Умар и
Султы смотрели на противоположный горный склон. Прежде всего
они увидели, как на горе Гераш-Корт остановилось большое
войско и как оно, постояв там немного, разделилось на колонны,
которые двинулись в разные стороны.

— Смотри, смотри, Умар! — показал пальцем Марван в сторону
Чеччелхи.

Умар заметил длинный ряд солдат, идущих в Чеччелхи.

— Сюда идут! — вскрикнул Султы.

— А ну, быстрей сообщи Акте!

Марван бросился напрямик на другую окраину аула по дворам,
прыгая через заборы. Умар наблюдал за солдатами. Они прошли
через Чеччелхи и спускались дальше в сторону Симсира. Вскоре
примчался на коне Акта. Спешившись, он приложил руку ко лбу
и стал внимательно всматриваться в противоположный склон.

— Из Зандака вниз тоже идут! — вскрикнул опять Султы.

— Впереди скачут всадники!

— И пушки везут за собой!

— С двух сторон наступают!

Акта стоял спокойно, будто не слышал разговора двух
подростков, потом медленно повернулся к ним.

— На нас движется большое войско, — сказал он, — может, оно
идет к Дилиму. Если оно идет туда, мы должны устроить засаду
в лесу и напасть на него, чтобы хоть часть задержать здесь.
Если мы не сделаем это, дела Алибека будут плохи. Ну, а если
все это войско идет сюда, то оно растопчет и искромсает всех
нас. С этой стороны они не смогут войти в аул, поэтому все
силы надо сосредоточить на правой стороне.

В полдень над Байтарки повсюду поднялся черный дым, потом
через некоторое время в лесу раздалась ружейная стрельба.
Вскоре бегом пересекли речку человек двадцать.

— Идут! Да будут они прокляты до семи поколений, идут! —
закричали они, поднявшись в аул. — Бессчетное количество!

— Видим, — прикрикнул на них Акта. — Чего орете?

Одновременно показались авангарды обоих отрядов, словно первый
вал выходящей из своих берегов реки. Колонна, которая шла
через Чеччелхи, рассыпалась по руслу левой речки, а несколько
сотен всадников, показавшихся от Байтарка, остановились в
овраге напротив аула. Пехотинцы, следовавшие за ними,
растянулись по руслу правой речки. Следующий отряд пехотинцев
остановился, не входя в русло речки, а два орудия, которые
подтащили сюда, поставили так, что дула их были направлены на
аул.

— Может, ударим подступивших с обеих сторон? — спросил Акту
нетерпеливый Умар.

— Нельзя, — покачал тот головой. — Они еще далеко.

Две пушки, поставленные на противоположном склоне,
одновременно изрыгнули дым. Грохот их прокатился по лесам и
ущельям, раздаваясь и дробясь, и замер где-то очень далеко.
Пролетев со свистом над Умаром и Актой, два ядра упали в самый
центр аула. Воздух мгновенно наполнился яростным лаем и
испуганным визгом собак. С каждым новым взрывом лай их
становился все более зловещим. Всюду вспыхивали дома и стога
сена. Недалеко заржала лошадь и затихла. Но человеческих
криков не доносилось. После получасового артиллерийского
обстрела солдаты правого крыла пошли в наступление. А потом
и кавалеристы бросились к аулу по главной дороге, размахивая
над головой шашками.

Когда они подошли вплотную к заградительному валу, Акта
нарушил тишину.

— Кентий, бейте их!

Первый залп прозвучал четко. Умар, который заранее выбрал себе
мишенью офицера, прицелился ему в переносицу и спустил курок.
Тот, взмахнув руками и роняя саблю, упал на землю и покатился
вниз.

— Мужайтесь, ребята! — крикнул Акта. — Марван, катай камни
вниз! Умар, будь начеку! Я иду к валу!

Подростки и женщины лихорадочно заряжали ружья и подавали их
из окопов наверх. Прервав это занятие, они ползком подобрались
к краю обрыва и принялись сталкивать вниз большие камни. С
огромным трудом удалось отбить первую волну солдат,
карабкающихся по откосу наверх. Однако трудно было горсточке
подростков остановить эту грозную силу. Солдаты стремились
вверх, не обращая внимание на убитых и раненых.

— Бегите в аул! — крикнул Умар отступившим в окопы подросткам,
но те, как ни в чем не бывало, вновь принялись заряжать
разряженные ружья. — Уходите! Бегите в лес! — пинком толкнул
он ближайшего.

Видя, что Умар рассердился не на шутку, мальчики ползком
отошли назад и, шлепая по грязи босыми ногами, скрылись.
Солдаты были совсем рядом. Умар хорошо видел их мокрые от
дождя, заляпанные грязью суровые лица.

— Умар, спасайтесь! — слышал он издали голос Акты.

Умар побежал по траншее. Недалеко он наткнулся на мертвую Дети1,
мать Марвана. Она лежала, крепко сжимая в руке ружье. С
самого начала боя она сидела здесь и стреляла в наступающих.
Умару хотелось расправить ее руки и ноги, но надо было спасать
свою жизнь.

1 Д е т и — женское имя, в переводе — серебро.

Солдаты с ружьями, а казаки и горцы с обнаженными клинками
лезли к завалу, как муравьи. Когда упало несколько защитников,
Акта, посчитав сопротивление бесполезным, решил отступить.

— Берите раненых и отходите! — крикнул он. — Янарка! Подпали
завал! Быстрей!

Янарка вылил заранее приготовленный керосин из всех шести
кудалов на дрова, сложенные за передней бревенчатой частью
вала и ткнул в нескольких местах зажженный факел. Дрова, хоть
и подмоченные сверху дождем, были сухие и сразу загорелись,
как порох. Акта, Янарка и Юсуп, оставшиеся сдерживать врага,
пока отступят остальные, проскочили огонь, подпалив себе усы
и бороды, перебрались через высокую изгородь и скрылись в
густом саду.

Ворвавшиеся первыми пять рот таманцев и куринцев очистили аул.
Пули и штыки повергли наземь людей, не успевших убежать из
аула. Когда после боя Абросимов вошел в аул, перед ним
предстала страшная картина. Разрушенные пушечными ядрами
дороги, дома, искромсанные деревья, которые лишь недавно
отцвели и теперь покрылись маленькими плодами. Всюду валяются
трупы мужчин и подростков с распростертыми руками и ногами,
навзничь и на спине скорчившиеся. Одновременно загорелись
уцелевшие дома и оставшиеся с зимы стога сена.

На изгибе улицы, где взорвалась граната, у воронки,
распластавшись, лежали трупы подростка и старика со страшным
взглядом. В руках у мальчика был тонкий гладкий кизиловый
посох, а старик прижимал к груди дечиг-пондар. С первого
взгляда понял Абросимов, что старик — слепой сказитель, а
мальчик — его поводырь.

Вот тут оборвалась борьба юного Марвана и слепого Хамзата за
свободу. Когда аул загорелся, весь отряд выступил обратно в
штаб-квартиру…

5

Командующий остался недоволен результатом операции. Вечером
в Кешень-Аухе он собрал командиров всех отрядов и, начиная с
Батьянова, выразил им свое недовольство.

— Я не пойму ваших действий, Михаил Иванович, — гневно
отчитывал он Батьянова. — Всего два-три дня назад вы уверяли
меня, что в Салатавии все спокойно. Неужели вы так слепы, что
не видите, что творится у вас под носом? Чем занимаются ваши
лазутчики? Мы бросаем в воду деньги, которые тратим на них.
Почему вы вернулись с полпути к Дилиму?

Батьянов терпеливо слушал, наморщив лоб и уставившись в стол.
Вчерашняя его экспедиция в Салатавию закончилась безуспешно.
Правда, после третьего штурма горы Турган-Гап, ему удалось
вытеснить засевшего там Алибека. Но что пользы с этого, если
он потерял человек двадцать убитыми, и многие солдаты получили
ранения. К тому же, когда он отходил в Акташ-Аух, не решившись
двигаться вперед, на протяжении всего пути Алибек ни на минуту
не давал ему покоя беспрерывным обстрелом и преследованием.
Хоть Батьянов и утверждал, что одержал победу, на самом деле
это было настоящее поражение.

— С моими малыми силами продвижение вперед было опасно, —
попытался он оправдаться. — Мятежники хорошо осведомлены о
каждом нашем шаге. Они устраивают засады на дорогах и лесах,
обстреливая отряды в упор, наносят нам большой урон…

— А вы как думали? Мы вышли на прогулку в лоно природы? —
затем он повернулся к Самойлову. — А вы что скажете,
полковник?

Самойлов поднялся неуклюже.

— Ваше превосходительство, я недоволен нашей тактикой, —
сказал он, не торопясь. — Мы напрасно сожгли Симсир и
Байтарки. Наша жестокость настроит против нас и жителей других
аулов. Между ними имеются родственные связи. Ведь из двух этих
аулов к мятежникам не примкнула и четвертая часть населения.
А мы устраиваем расправу над невинными стариками, женщинами
и детьми. Среди солдат растет недовольство. Они не хотят
воевать с женщинами и детьми…

Командующий остановил Самойлова.

— Мне кажется, полковник, что ваши взгляды с солдатами точно
совпадают, — шутя упрекнул его Свистунов. — Обстановка в
области, вверенной мне его величеством императором, поставила
под угрозу Закавказский фронт. Если бы не наш консерватизм,
господа, проявленный вами в первые дни, эта зараза не
распространилась бы на Дагестан. А куда она оттуда может еще
докатиться, знает только Бог. Солдат, сочувствующих
мятежникам, подвергайте самому суровому наказанию. Вплоть до
расстрела. Это военное время, господа.

* * *

На второй день утром Свистунов вместе с Батьяновым и
Самойловым поехал в Хасав-юрт. Одновременно туда прибыл и
начальник Дагестанской области генерал-адъютант Леван Иванович
Меликов.

После обсуждения обстановки в обеих областях, они пришли к
единому решению: на следующий же день направить в Салатавию
одновременно четыре отряда и внезапным ударом покончить с ней.

Было решено, что с этим последним ударом завершается
подавление восстания в Ичкерии и Салатавии. Теперь следовало
обсудить меры наказания провинившихся жителей. Вот здесь между
начальниками двух областей возникли разногласия. Меликов
заявил о своем решении до единого человека выслать в восточные
и северные губернии России всех жителей дагестанских аулов,
участвовавших в восстании. Он требовал такое же наказание и
в Терской области.

— Это невозможно, Леван Иванович, — возразил Свистунов. —
Абсолютно невозможно. Если чеченцы догадаются о том, что мы
собираемся их выселить, они до последнего человека уйдут в
леса. А потом, чтобы вывести их оттуда, мне потребуется самое
меньшее два года времени и сто тысяч солдат.

Меликов недовольно наморщил лоб.

— Не знаю, Александр Павлович, — сказал он глухо. —
Поступайте, как вам угодно с другими аулами вашей области, но
наказание трех дагестанских аулов — Дилима, Алмака и Миатли
вы должны предоставить мне. Я не могу, проявив к ним жалость,
допустить распространение этой заразы по всему Дагестану.

— Что вы говорите, Леван Иванович, — покачал головой
Свистунов. — Так нельзя. Мы живем в одном государстве и под
одними законами. И наказание должно быть одинаковым для тех
и других.

Когда дело дошло до спора, они вызвали полковников Самойлова
и Перлика, чтобы посоветоваться с ними. Самойлов решительно
высказался против выселения салатавских трех аулов.

— Разумеется, непосредственным участникам восстания не
избежать наказания. Но я решительно против изгнания из родины
их старых родителей, женщин и детей! Выселение их на холодный
север или жаркие степи востока — это равносильно тому, что мы
будем сжигать их на медленном костре. Через год ни один
человек из них не останется в живых.

— А если переселение их вызвано государственными интересами?
— спросил Меликов.

— По-моему, ваше превосходительство, государство нисколько не
пострадает, если мы их не выселим. Но, если мы их выселим —
проиграет во многом. Жестокость властей наносит удар
авторитету любого государства.

Перлик заступился за Меликова.

— Извините, господин полковник, мне кажется, что вы очень
поверхностно смотрите на создавшееся положение, — сказал он,
высокомерно взглянув на Самойлова. — Если жалость к мятежникам
идет в ущерб государственным интересам, мы обязаны сдерживать
наши гуманные порывы. Изгнанием из края всех мятежных аулов,
до единой души, раз и навсегда мы с корнями вырываем здесь
преступную заразу.

Самойлов с беспредельной ненавистью и презрением посмотрел на
Перлика. Он хотел многое сказать ему, но не мог высказаться.

Наконец, после долгих споров, пришли к тому, чтобы самых
активных участников восстания вместе с их семьями выселить в
центральные губернии, а остальных расселить по равнинным
чеченским аулам.

* * *

На второй день одновременно с четырех сторон началось
наступление на Салатавию.

Отряд Батьянова двинулся вверх по заранее разработанному
маршруту — по левому берегу Саласу в Буртунай. Во главе
колонны на сером коне ехал командующий с подвешенной через
плечо драгоценной саблей. Под его тяжелым телом беспокойно
рвался вперед упитанный конь. Он ехал, весь погруженный в
размышления, то и дело одергивая коня, а чуть позади него
скакали командир отряда Батьянов, начальник Хасавюртовского
округа подполковник Шетихин и пристав Салатавского участка
Шейх-Магома Дацаев.

Когда отряд приблизился к Акташ-Ауху и впереди показалась
большая толпа горцев, квадратный подбородок Шейх-Магомы начал
дрожать, как в лихорадке. Передние высоко над головами несли
три знамени.

— Что это за люди, Шейх-Магома? — услышал он, как сквозь сон,
суровый голос Батьянова.

Собрав все свое мужество, Шейх-Магома огрел коня плетью и
припустил вперед. Отряд, остановившийся по приказанию
командующего, построился в боевом порядке. Вперед выкатили
четыре пушки, поставили их на желтом песчаном холме и быстро
зарядили картечью. Растянувшись в каре, приготовилась ринуться
вперед казачья сотня. Но Шейх-Магома в несколько минут
переговорил с толпой и прискакал обратно.

— Ваше превосходительство, ваше превосходительство! — кричал
он еще издали. — Салатавцы пришли засвидетельствовать свою
покорность!

— Что он говорит? — обернулся Свистунов к Батьянову, не
разобрав слов Шейх-Магомы, который и без того говорил с
безобразным акцентом, а тут буквально кричал от избытка
радости.

Батьянов хорошо понял Шейх-Магому, но уши его не верили, что
дело приняло такой неожиданный оборот.

— Говорит, что салатавцы идут засвидетельствовать покорность.

— Это правда? — спросил он подъехавшего пристава, который
дышал учащенно.

— Правда, ваше превосходительство! — раздувал ноздри
Шейх-Магома, как свой разгоряченный конь. — Говорят, что были
глупцами, раскаялись в том, что делали, и идут просить милости
у вашего превосходительства!

— Испугались или раскаялись?

— С высоты своих гор они увидели горящие Симсир и Байтарки,
ваше превос…

Александр Павлович гордо вскинул голову и провел рукой по
пышным усам.

— Я же говорил вам, Михаил Иванович, что только зуботычка
может усмирить этих дикарей.

Подошедшие в это время к отряду салатавцы сняли шапки и упали
перед командующим на колени.

— Ну, что вы скажете? — уставился командующий на толпу,
наморщив лоб и насупив брови.

Одетые в рваные шубы и бешметы, в мохнатых папахах, обутые в
иссохшие поршни и ветхие тапочки, даже без кинжалов на поясах,
эти триста с лишним человек молчали, склонив головы и опустив
глаза.

— Отвечайте, зачем вы пришли? — прикрикнул на них Свистунов.
Стоящий на коленях в переднем ряду с зеленым знаменем в руках,
огромный, рыжий, с пышно заросшей грудью, начинающий седеть
аварец посмотрел снизу вверх на Дацаева.

— Шейх-Магома, скажи нашему сардару…,- заговорил он. — Мы
обманулись, раскаиваемся в содеянном. Нас толкнуло на этот шаг
наше безвыходное положение. Но что было, то прошло. Мы просим
у сардара пощады…

— Вы были с мятежниками? — спросил Свистунов.

— Н-нет… не все были.

— Где виновные?

— Они остались дома, сардар…

— А эти тряпки зачем вы принесли? — указал Свистунов на
знамена.

— В знак нашей покорности, чтобы вручить вам…

Губы Александра Павловича скривились в улыбке.

— Кому нужны эти ваши грязные лоскутья? О прощении поговорим
позже. Вставайте! Под конвоем отведите их в крепость Буртунай.
Если завтра к этому времени не придут виновные, сожгите их
аулы. Пусть всякого, кто попытается бежать, расстреливают тут
же. Прапорщик Дацаев, вы отвечаете мне за каждую их голову.

Неделю продолжались в Салатавии репрессии. В первый же день
в крепость Буртунай добровольно пришли двести человек.
Алмакинцы, вместе с семьями скрывавшиеся в лесу, после
двухдневного сопротивления, на третий день покорно явились в
крепость. Двести человек, самых активных участников восстания,
со связанными за спинами руками, под конвоем отправили в
Порт-Петровск, чтобы оттуда переправить на корабле вверх по
Волге в северные губернии.

Затем отрядам Батьянова и Тер-Асатурова поручили переселить
жителей Алмак, Дилим, Миатли и Буртанай на равнину, а сами
аулы уничтожить.

Всю неделю в Салатавии был слышен плач женщин и детей. Они
голосили вслед за выносимые со дворов тела погибших и
арестованных солдатами мужчин, уводимых неизвестно куда. Вслед
за этой трагедией началось переселение. Женщины как могли
сопротивлялись солдатам, не желая расставаться со своими
родными гнездами, аулами и родиной. Сбрасывая с голов большие
платки, распустив черные и седые волосы, они упирались в двери
домов, цеплялись за калитки и плетенные из хвороста ограды,
но солдаты и милиционеры безжалостно хватали их, тащили,
волокли, толкали, выбрасывали на улицы. Однако до слуха
Александра Павловича не доходили и их душераздирающие крики,
вопли и плач, проклятия. Уверившись в том, что переселение
началось успешно, вместе с Батьяновым он спокойно отбыл в
Хасав-юрт.

Не прошло и часа после приезда Свистунова в Хасав-юрт, как
туда прибыл полковник Витгенштейн, специально посланный
главнокомандующим Закавказского фронта. В доставленном им
письме говорилось, что на днях в Сухуми высадится
возглавляемое сыном Шамиля Гази-Магомой войско горцев,
переселившихся в Турцию. По сведениям, поступившим в Главный
штаб, Гази-Магома планирует пройти через Сванетию и Кабарду
и, подняв там восстания, явиться в Чечню. Главнокомандующий
сообщал, что если до этого не будет полностью подавлено
восстание, обстановка на Тереке и в Дагестане крайне
осложнится для фронта. Вдобавок к тому он просил создать полк
из состоятельных людей Кабарды и отправить его на фронт.

Потом пришло сообщение от Меликова, что дагестанские аулы по
южной границе с Чечней восстали, и что он отзывает все
дагестанские отряды из Ичкерии и Аргунского округа. Теперь
поимки Алибека должны были осуществить одни Ичкерийские
отряды.

6

В ночь после поражения в Салатавии из Алмака вниз по тропе,
извивающейся по горным отрогам, ведя коней на поводу,
спускались человек двести.

Слабые огоньки из долины и с противоположного горного склона
притягивали некоторых из них, как магнит. Каждый из них тихо
думает об оставленной дома семье. Но неизвестно, дома ли они
или прячутся в отдаленных аулах у родственников, друзей. Не
знают они, когда доведется ласкать жен и детей, радовать взор
старых родителей. Не знают, доведется ли им увидеть их вообще.
Завтра могут оборваться их дороги, которые они, как и сегодня,
будут измерять, прячась под покровом ночи. Конец этим дорогам
может положить смерть в бою или виселица. Особенно тяжело на
душе у идущих с ними более ста аварцев. Власти выселят семьи
большинства из них. Если и не отправят в Сибирь, то уж,
наверняка, рассеют по равнинным аулам. И без того бедные,
изможденные женщины и дети будут скитаться, не имея своего
крова. Чеченцы, конечно, будут им помогать, но как жить им на
одних подаяниях?

Зная все это, салатавцы все же идут за Алибеком, чтобы
сдержать данное ему слово свое. Отомстить за жестокость,
учиненную генералом Свистуновым над их аулами. Бороться за
свободу до последнего вздоха.

Далеко внизу слышно, как льется с каменных глыб исток Ярыксу.
Стоит чуть споткнуться — и коня, и всадника можно считать
пропавшими. Внизу чернеет глубокая пропасть с торчащими в
стене каменными зубцами. Чувствуя это, кони ступают осторожно.
Когда спуск становится резким, они приседают на задние ноги.
Изредка скользящие подкованные копыта высекают искры на
камнях. Пониже начинается опушка, а еще дальше под ногами
чувствуется земля. Все немного успокоились. Люди подтягивают
подпруги, садятся на коней и въезжают в Симсир.

Алибек, натянув повод, останавливает коня.

— Мы с Алимханом повидаем мать и догоним вас, — сказал он чуть
слышно догнавшему его Солтамураду. — Вы остановитесь под
Даттыхом, на Хамзы-Ирзе, и дайте отдохнуть лошадям.

Над Симсиром все еще держится горьковатый запах гари. По обе
стороны дороги поваленные изгороди, искалеченные пушечными
ядрами фруктовые деревья. Дома Алибека и Алимхана с пустыми
оконными проемами и закопченными дымом стенами похожи на
иссохший череп. Во дворе ни души. Когда они, спешившись,
направились во двор, навстречу им с яростным лаем бросились
две лохматые серые овчарки. Но еще издали узнав их, прижали
уши, и, скуля, припав к земле, приблизились к ним ползком.

Услышав лай собак, с ружьем в руках к ним подошел сосед.

— Это вы, Алибек-хаджи? — растерянно проговорил он, узнав их.

— Людей много погибло?

— Много. Шесть мужчин, четыре женщины и трое детей. Слепого
Хамзата тоже убили. Бедняга, он со своим дечиг-пондаром бывал
все время там, где жарче всего кипел бой.

Братья боялись спросить об остальных убитых. Боялись услышать
имена своих.

— А где наши? — спросил наконец Алимхан, мотнув головой во
двор.

— Сегодня ваши семьи увезли в Ножай-юрт. Юртда Умалхат приехал
с несколькими солдатами.

На некоторое время все умолкли. Алибек тихонько отпихнул
ластившуюся к нему и лизавшую ему обувь собаку.

— Некоторые наиболее ценные вещи мы успели спасти, — как-то
виновато сказал сосед. — Скотина ваша в лесу.

Они простились с соседом, быстро выехали из аула и поскакали
за товарищами.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров