Молния в горах

Молния в горах.ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVII

НЕВАЖНЫЕ ДЕЛА

Зачем вам сказывать, друзья,
Что было как потом со мною:
Скажу вам только то, что я
Везде с обманутой душою
Бродил один, как сирота…

М. Ю. Лермонтов. Корсар

1

Сообщение о том, что шалинцы дали отпор Алибеку, и он отступил
в Ичкерию, принесло большую радость мещанам города. Тихие по
ночам в первую неделю улицы проснулись. Допоздна слышались
песни, звуки гармони, смех.

Отец Викентий организовал специальную молитву в городской
церкви, воздавая хвалу Богу за спасение их от опасности.

Работы по укреплению города пока прекратили.

Если бы не войсковые части, стягиваемые в Чечню из других
уголков области, которые проходили через город, ничто не
напоминало здесь о восстании в горах.

Напрасно потеряли здесь время Васал и Овхад, посланные
Алибеком за поддержкой горожан.

Кто хочет услышать самые свежие новости, тому надо пойти на
базар. Васалу было и легче, и веселее начать свое дело с
базара, но сразу по прибытии в город он услышал, что в
воскресенье местный священник прочтет в церкви интересную
проповедь.

Отложив посещение базара, Васал пошел в церковь.

Как ни был он тщательно одет под русского мужика, манеры его
не походили на городского жителя. Тридцать лет, которые он
провел оторванным от своего народа, постепенно в корне
изменили его характер, манеры, даже внешность. Но у терских
казаков тоже было много общих черт с чеченцами. У первых
поселенцев не только характеры и обычаи, но и облик стал похож
на чеченский. Поэтому никто не обратил на него внимания, когда
он зашел в церковь.

Люди переполнили церковь. Переднюю половину заняли городские
власти, офицеры и богатое купечество. За ними была средняя
прослойка горожан, потом мелкие служащие и мещане. Последнюю
часть, у двери, битком забили мелкие собственники, рабочие и
ремесленники, да так, что шапке негде было упасть.

Васал внимательно смотрел на позолоченные лики святых и
апостолов, картины на сюжеты Библии на потолке и стенах.
Несколько сотен светильников и свеч на потолках и стенах ярко
осветили церковь. Очень давно не видел Васал такое. Церковь
в деревне, где он родился, в сравнении с этой была очень
бедной.

Когда он увидел сегодня эту церковь, разодетого в сверкающую
сутану священника, где-то далеко в глубине его сердца на
короткое время проснулись годы далекого детства и юности. Нет,
это не Бог вошел в его сердце, а связанные с этой картиной
родина, детство, родители. Но вскоре он вернулся к
действительности, когда священник с бычьей шеей и широкой
грудью начал свою проповедь. Что говорит этот священник своим
мягким, елейным голосом? Это не те наставления, которые
священники делали когда-то Васалу, его отцу и их предкам. Они
наставляли их быть преданными Богу, церкви, помещикам и
власти, чтобы, вручив себя Богу, человек терпел невзгоды и
страдания земного бытия. А этот поет совсем другую песню. Ну
да, чеченцы — дикари, враги христианской религии и русских.
Они спускаются с гор, подобно саранче, чтобы убивать всех
русских, не щадя ни женщин, ни детей, ни старых, ни молодых…

Придя в себя, Васал удивленно огляделся. Легкий ветерок
шевелил язычки пламени на кончиках свеч. В наступившей тишине
слышалось учащенное дыхание испуганных, возмущенных,
охваченных религиозным экстазом людей. Многие крестились. Иные
женщины кокетливо всхлипывали, вытирая платочками глаза.

Неужели эти люди верят словам священника? Или им совсем
безразлична судьба отчаявшихся и поднявшихся за свою свободу
чеченцев?

Когда закончились проповедь и молитва, Васал поспешил выйти
из этой отравленной ложью духоты. Вышедший люд не торопился
расходиться. Помахивая платочками, шляпами, картузами, они
останавливались обсудить проповедь. Какой-то круглый господин
маленького роста, похожий на резиновый мяч, превзошел даже
священника.

— Слишком гуманное у нас правительство, — визгливо тараторил
он, часто придерживая монокль на правом глазу. — Давно, еще
в войну, надо было покончить с ними. Не заперли в горы так,
чтобы ни один не посмел показываться на равнине! Было бы еще
лучше, если отправили их к своим братьям-басурманам туркам.
Но и сейчас не поздно. Господа, нам надо заявить об этом
правительству. Два врага в одном доме не уживутся. Или мы, или
они — кто-то должен покинуть этот край!

— А как вы считаете, господин? — придвинулся к группе Васал.
— Кто тогда должен уйти отсюда?

У изумленного господина закрученные вверх усы почти прилипли
к носу.

— Что это за вопрос? Эти дикари, конечно! Разве для того
строили город, крепости, станицы, чтобы потом уйти? Нет,
незнакомый господин, уж мы не уйдем отсюда!

— А откуда вы сами приехали сюда? — спросил остановившийся тут
ремесленник.

— Из Курской губернии. А зачем вы спрашиваете?

— А вы, господа? — обратился он к остальным.

— С разных мест. С Волги, Ростова, Рязани…

— Между чеченцами и русскими бедняками нет не только вражды,
но и никакой неприязни. Мы с ними пара волов, запряженные в
один плуг. Если вы не хотите жить вместе с нами и чеченцами,
берите свои шмотки и катитесь туда, откуда прибыли. Ни мы, ни
они вас сюда не звали.

Постепенно группа обросла любопытной толпой.

— Кто этот шумливый? — спросил Васал у стоящего рядом
высокого, худощавого человека с мозолистыми руками.

Тот обернулся и смерил Васала испытывающим взглядом с головы
до ног.

— Этот с кошачьими усами? — мотнул он головой в сторону
кругленького господина. — Это только что вылупившийся из яйца
купец. И помню, как он приехал сюда. С повидавшим виды,
потрепанным чемоданом на спине. В этом чемодане уместился весь
его товар. Он покупал здесь товар и продавал в чеченских аулах
по удесятеренной цене. И вот теперь стал купцом.

— Не один он пошел по этому пути, — сказал, выслушав его,
другой. — А остальные? А все военные и гражданские чины?
Офицеры, которых в России не ставят и исправниками, здесь
становятся генералами, в худшем случае полковниками,
начальниками округов. Те, кому в России не доверяют даже
должность волостного писаря, здесь становятся крупными
чиновниками.

Пока эти трое разговаривали, спор других уже перешел в ссору.
То и дело слышались бранные слова.

— Смотрите-ка, за чеченцев заступается!

— Они же вши с одной шубы!

— Я не побоюсь поклясться, что они обрадовались бы приходу
чеченцев!

— Да не только, а перешли бы на их сторону!

Разговаривавший с Васалом растолкал локтями людей, пробрался
к купцу.

— Что плохое тебе сделали эти чеченцы?

— А что они могут сделать мне? Руки у них коротки!

— А вы слышали когда-нибудь, что здесь они напали на русские
поселения, убивали людей? — крикнул другой.

— Да перерезали бы нас всех, но, к счастью, они бессильны!

— Поистине великодушный народ эти чеченцы. Ведь они терпят
здесь таких, как вы!

— А разве ты свой живот не за счет их распустил?

Васал нашел именно то место, которое искал. Он решил
использовать ситуацию. Но его опередил другой мужчина, который
вышел из толпы и поднялся на чугунную скамейку у невысокого
каменного ограждения.

— Люди, послушайте! — крикнул он, подняв руку. — Слушайте,
люди добрые! То, что говорил в церкви священник и что сейчас
говорят эти жирные господа, — все вранье. Они стараются
сберечь свою власть и свои богатства, стравливая нас с
чеченцами. Чеченцы, которых он обливает грязью, такие же, как
и мы, люди, добродушные, чистые и благородные. В России и я,
и мои предки были помещичьими холопами. Без земли, без кусочка
хлеба, бесправными. А потом меня «освободили», дали свободу,
но я не вырвался из рук помещика. Остался с семьей без крова
и опять без клочка земли и куска хлеба. Когда судьба забросила
нас, голодных, нищих сюда на Терек, нас приютили чеченцы…
Сами они были бедны, голодны и угнетены, но все же приютили
нас. И не оттолкнули за то, что мы христиане. Позаботились о
нас, как никто. У них я встал на ноги и теперь живу с семьей,
перебравшись сюда. Люди, подобные тем, которые сейчас тут
болтали, поносят чеченцев за то, что они борются за свободу,
за справедливость. Смотрите, не поддавайтесь! Эти чеченцы
восстали не против нас, а против тех, кто мучает их и нас, кто
пьет и нашу, и их кровь.

Виновник этих раздоров, толстый купец, двинулся вперед, подняв
тонкую трость с белой костяной ручкой.

— Держите его! Держите чеченского лазутчика!

— Бейте его!

В оратора из толпы метнули несколько камней. Один угодил ему
в плечо, и он, прикрыв лицо руками, сошел со скамейки и
скрылся в толпе.

Тогда в толпе началась настоящая потасовка.

— Братцы, бейте господ!

— Гоните их!

— Хотят рты нам зашить!

В несколько минут люди кулаками и пинками прогнали
кругленького господина и его сторонников. Один из них побежал
призвать власти на помощь.

Васал занял место оратора. Он выждал, пока толпа успокоится,
и поднял обе руки.

— Братья! Мужик, который говорил до меня, сказал правду. Моя
судьба тоже похожа на его судьбу. Как его или как всех вас,
меня тоже угнетал барин. В безысходном положении живут
чеченцы. Лишенные всех плодородных земель, в каменистых горах,
сырых лесах, влачат они голодную, жалкую нищенскую жизнь. Кому
переданы земли, отнятые у них? Уж конечно, не нам и не
солдатам. А раздали чеченским и русским генералам, офицерам
и казачьим богатеям, обагрившим свои руки их же кровью. Вам
говорят, что чеченцы восстали на помощь туркам, против
русских. Не верьте этой лжи, братья. Они восстали потому, что
не в силах были дальше терпеть эту несправедливость царских
властей, голод, нужду и жестокость!

Все плотнее собирающийся люд молча слушал Васала. Окинув толпу
глазами сверху вниз, он не увидел среди них никого из богачей
и их приспешников. Никогда до этого не произносивший такую
речь, Васал весь вспотел.

— В городе слышны сплетни, будто чеченцы будут резать русское
население. Это ложь! Чеченцы и в войну не совершали нападения
ни на одну вашу станицу. Они не воюют с женщинами, детьми и
стариками, как наши генералы. Если вы с оружием в руках
пойдете драться с ними в их аулы, они будут драться с вами,
но мирному русскому, как и прежде, не грозит опасность с их
стороны. Но они не будут щадить своих и наших кровопийц:
Беликовых, Чермоевых, Эристовых и таких же толстопузых купцов,
как тот, который здесь сейчас распускал ложь. Восставшие
чеченцы ищут справедливость. Они хотят вернуть свои земли,
которые власти отняли у них и раздали генералам, офицерам и
прочим холуям. Они требуют, чтобы с ними обращались, как с
людьми. Разве не того же добивались и наши отцы, мужики, на
протяжение веков? Разве не имеют на это право чеченцы?

— Имеют?

— Да поможет им Бог!

Однако Васал знал, что его слушатели думают неоднозначно. Как
бы власти не угнетали колонистов, как бы они не были
недовольны властями, когда между властями и туземцами возникал
конфликт, русское население края слепо поддерживало сторону
властей. Какой бы деспотической она ни была, для него эта
власть была своя, русская, родная, национальная. Она, эта
власть, охраняла его в этом крае от туземцев. Когда между
туземцами и русскими возникал конфликт на дорогах, базарах,
улицах, где бы ни было, правы они или нет, власти поддерживали
«своих», русских. Кроме того, что бы ни говорил Васал, эти
русские боялись, что в случае победы чеченцев их изгонят из
Чечни. Куда они тогда пойдут? Обратно в Россию? Там их никто
не ждет. Там у них нет ни дома, ни земли, ни работы. Им
придется там опять надеть на шею ярмо помещика и капиталиста,
влачить жалкую, нищенскую жизнь. А здесь они могут хоть куском
хлеба обеспечить своих детей.

Правительство всячески старается убедить русский народ в том,
что захватнические войны и захват чужих земель оно совершает
в интересах русского народа, чтобы расширить русскую страну,
укрепить мощь и могущество русского государства, обогатить
русский народ. В этих целях на земли соседних народов сперва
посылают священников, затем войско и наконец русских
колонистов, чтобы «освоить» «свободные земли», разумеется,
отобранные силой у аборигенов. Там колонисты становятся опорой
российского государства.

От этих захватов чужих земель выигрывает не русский народ. В
захватнических войнах погибают переодетые в солдатские шинели
миллионы русских крестьян, а пролитая ими кровь золотым
потоком льется в карманы царя, помещиков, капиталистов и
прочих членов господствующей разбойничьей шайки. Это тоже
знают колонисты. Тем не менее, и колонистам перепадает кое-что
из объедков со стола этой шайки. В Российской губернии русский
мужик беден, голоден, нищий, безземельный, бесправный. В
колониях ему дают земли, работу, чтобы он остался
верноподданным царю и отечеству, российскому правительству и
государству, чтоб он был им верной, надежной опорой в
управлении краем, туземцами. Русский мужик, который в
российской губернии находится на дне, на самой нижней
ступеньке общественных, классовых сословий, здесь поднимается
с колен и поднимается на одну ступеньку выше над местным
туземным населением. Ему в печати, церкви, исправник,
полицейский, чиновник ежедневно вталкивают, что здесь он во
всех отношениях выше любого, даже богатого, просвещенного
туземца, что он представитель высшей расы, цивилизованного
народа, что здесь он — опора русского государства, что он
должен верой и правдой служить царю и отечеству, иначе его
лишат земли, общественного положения, снова опустят на дно
жизни.

Среди слушателей Васала есть и такие, которые впитали в мозг
эти наставления.

— Братья! Прогнанные вами отсюда пузатые господа кричали,
требовали убрать чеченцев с этого края. Нет ничего
удивительного в том, что богачи говорят так. Ибо у них нет ни
стыда, ни совести, ни Бога! Но меня удивило то, что некоторые
наши братья-бедняки поддакивали и подпевали им, а остальные
молча слушали. Разве вы забыли, что эта земля принадлежит
чеченцам, она дана им Богом, как русским — российская земля.
Вы приехали из России, кто добровольно, кого насильно
привезли, и вы находитесь на чеченской земле. Правильно сказал
вон тот добрый мужик: кто не хочет мирно жить в соседстве с
чеченцами, пусть уезжает в Россию! Чтобы там волочить
нищенскую, рабскую жизнь…

— Братцы! Не слушайте сплетен! Поднимайтесь в поддержку
чеченцев, которые борются за свободу и равенство! Бейте
господ, наших кровопийц!

Призывы Васала прервали скакавшие по улице прямо к площади
казаки, направленные сюда городскими властями. Люди, которые
до сих пор никогда не имели стычек с солдатами и казаками,
смотрели на них спокойно. Кроме того, они не впервые за этот
месяц видели на улицах города казаков. Но всадники сходу
ворвались в толпу и принялись избивать плетьми людей направо
и налево.

В несколько минут площадь опустела. А Васал, перепрыгнув через
ограду, бросился через чужие дворы и скрылся из виду.

2

Солнце жгло приютившееся у подножья горы поле Мачига, пока,
поднявшись из-за Аккинского хребта, оно не скрылось за
Качкалинским хребтом. Мачиг отбросил в сторону грубую черкеску
и, то и дело останавливаясь, чтобы подтянуть штаны, косил
траву по обочинам поля. Острые лопатки на его тощей,
вспотевшей спине двигались равномерно в такт размахам косы.
Пот сверкал и на голове его, до блеска побритой. Он стекал
мутными струями, обжигая глаза, по обеим сторонам носа и по
усам попадал в рот, усиливая жажду. Мачиг косил терпеливо,
стараясь до обеда закончить охваченную полосу. Но изредка
встречающиеся поросли кустарника и густо разросшаяся бузина
затрудняли работу.

Иногда у Мачига появлялась мысль бросить косу в чащу и
отправиться домой. Но и без того маленькая полоска луга не
стоила того, чтобы потом к ней вновь возвращаться. Здоровый
мужчина, играючи скосил бы ее минут за десять. Но для худых,
тонких рук Мачига эта полоска превратилась в большое поле.

Он глянул на солнце, припекавшее ему голову. Наступало время
полуденного намаза. Мачиг провел рукой по слипшимся волосикам
усов и все отчаяннее стал размахивать косой.

На противоположном склоне мужчины и женщины складывали сено
в копны, грузили на подводы. С той минуты, как пришел сюда
Мачиг, они ни на миг не останавливались на передышку. Эти люди
пришли на белхи к Хорте. По-правде говоря, тот привел их
насильно. Вернувшись в аул после поражения Алибека-хаджи,
Хорта отвел душу на аульчанах. Первый пришедший сюда отряд
сжег дома Акты, Янарки, Лорсы, Арса-мирзы и Баштига. Близкие
родственники их спаслись от ареста, заранее сбежав в лес.
Однако семьям остальных гатиюртовцев, присоединившихся к
повстанцам, не удалось избежать кары. Из семей наиболее
активных повстанцев увели в аманаты десять юношей. Хорта решил
использовать тяжелое положение, в котором оказались аульчане.
Угрожая расправиться с ними с помощью властей, он ежедневно
эксплуатировал их в своем хозяйстве, на своих полях. Вот эти
самые бедняки сегодня под зноем солнца убирали сено Хорты.

Мысли Мачига постепенно обратились к Кори. Двенадцать лет ждал
он сына, не зная, жив ли он. Отчаявшемуся, ему оставалось
только умереть. Лишь огромная любовь к единственному чаду
заставляла старого Мачига цепляться за жизнь. Боялся, что
умрет, не увидев Кори, даже когда разбаливалась голова. Мечтал
о его возвращении на родину. Мечтал женить его и ласкать
внуков. И после этого он мог спокойно принять смерть.

Настал, наконец, долгожданный день. Однажды ночью, вместе с
Кайсаром, в дверь бедной лачуги вошел весь обросший, бедно
одетый молодой человек. Когда он припал к нему, крепко сжал
его в объятиях, Мачиг сначала удивился, потом опешил. Он,
правда, подумал, не сын ли это его долгожданный. Но не решался
поверить в это, пока не почувствовал его горячие слезы. Ведь
не было на свете больше человека, который так душевно мог
обнять Мачига. Забыв о стоящем рядом Кайсаре, он стискивал
сына в объятиях тощими руками. Гладил его руками по спине и
лицу. Глубоко сидящие его полуслепые глаза заглядывали в глаза
сына, ища в них когда-то очень давно засевшие ему в душу
дорогие черты. Сколько ни крепился он, у него не хватало сил
сдержать рвущийся из души крик. На худой шее вверх-вниз
задвигался неукротимый кадык. Подбородок и губы у Мачига
тряслись, с носа свесилась светлая капелька. Наконец, он
зарыдал, уткнувшись седой головой в крепкую, сильную грудь
сына.

Зарыдал от души. Он первый раз заплакал двенадцать лет назад
в Турции, в ту страшную ночь, когда сидел возле тела мертвой
дочери. С тех пор Мачиг плакал часто. Всякий раз, как только
вспоминалась та ночь, за которой следовали еще многие долгие
безотрадные ночи. Его постоянно преследовало раскаяние, что
он с семьей ушел тогда в чужую страну. Что был там не в силах
отвратить голодную смерть от близких ему людей. Он же их туда
повел, несмотря на протесты жены и детей.

Мачиг думал, размахивая косой. Вспомнил трудный путь,
проделанный ими из Турции. Как днем прятались в горах и лесах,
а ночами до рассвета шли, шли…

А как встретили Мачига на родине? Его схватили, хотели
отправить обратно в Турцию. В этот ад. Но получилось так, что
сослали в Сибирь, откуда он возвратился через три года, чтобы
жить сиротой в родном краю. На старости лет…

Теперь Кори дома. На родине. Но мечта Мачига не сбылась. О
женитьбе его приходится только мечтать. Со дня начала
восстания он видел его всего дважды. И теперь, когда мимо его
дома проезжает всадник или кто-то кликнет его из дому, душа
уходит в пятки. Неужели несут весть о смерти сына или поимке?

Под косой Мачига раздался писк. Когда он кончиком косы
раздвинул траву, там оказались воробьиные птенцы. Одного,
оказалось, он разрезал пополам, а другому поранил голову.
Недалеко на кусте неистовствовала их мать. Опустившись на
колени, он положил на ладонь и стал рассматривать двух еще
тепленьких, неоперившихся, окровавленных птенцов. Их писк и
крики матери напомнили ему разрушенные у него и у других людей
гнезда, мертвые тела, крики женщин. Эту маленькую семейку
посетило то же горе, которое когда-то неразлучно жило с
Мачигом и еще тысячами таких, как он.

Мачиг, расстроенный содеянным, сунул косу в густой орешник,
накинул на себя черкеску и, взяв пустой кувшин, стал
спускаться к Арчхи.

Выбрав безлюдное место, Мачиг бросил черкеску на камень,
припал к воде и вдоволь утолил жажду. Потом он сел на валун
и стал тереть друг о дружку ноги в холодной, как лед, воде.
Светлая вода, бежавшая, захлестывая брызгами камни и извиваясь
между ними, взбодрила его и успокоила сердце. Уверенный, что
вокруг нет никого, он развязал хунжур1, сбросил штаны, встал
в омут под огромный камень, облился водой и стал потихоньку
погружаться в реку.

Вдоволь побарахтавшись, он вышел из воды, надел свои лохмотья,
совершил омовение, отыскал пышную траву, и только стал для
намаза лицом к югу, как вдруг услышал с горы голос Расу.

— Ва-а-а, люди! Скорее в аул! Староста Хорта зовет вас!
Говорит, полконак едет! Неявившийся будет наказан!

Мачиг, комкая и опуская некоторые слова, кое-как окончил
молитву и бросился вверх по тропе. Выйдя на дорогу, он
встретил запыхавшегося от быстрого бега Янарсу, тоже
спешившего наверх.

— Что случилось? — спросил Мачиг, застегивая черкеску.

— Солдаты в аул идут!

— Зачем они опять?

— Кто знает. Не с добром. Наверное, арестовывать людей.

— Ты куда?

— На Шал-Дук2.

1 X у н ж у р — бечевка из сыромятной кожи, заменяющая ремень.
2 Д у к — хребет, отрог.

Мачиг удивленно посмотрел на него.

— Но ведь говорят, что тот, кто не явится, будет наказан?

— Брось, — махнул рукой Янарса. — Знаем мы их. А ты куда?

— Я в аул.

— От такого гуся все можно ждать. Ты забыл, что наши сыновья
с Алибеком? Только появишься — возьмут, скрутят и отправят в
Сибирь. Лучше следуй за мной.

— Откуда им знать, что мой там?

— Какой же ты, право, глупец! Разве недостаточно, что Хорта
об этом знает? А он до Петербурх уж, наверное, донес.

Мачиг задумался.

— Нет. Янарса, я не пойду с тобой. Что им делать с нами
стариками?

— Насильно взять тебя с собой я не могу. Ступай. Но будь я
курочкой, если потом ты не будешь каяться!

Янарса махнул на Мачига рукой и зашагал дальше. Чуть отойдя,
он оглянулся и крикнул:

— Если увидишь мою старуху или Макку, скажи, что я поднялся
на Шал-Дук, пусть идут туда!

Колеблемый думами, Мачиг медленно побрел по дороге в аул.
Неужели Хорта донес на его сына? Хорта же и в глаза его не
видел. Да и никто не видел их вместе, кроме Кайсара. Мачигу
же все равно, что бы с ним самим ни сделали, — пусть не только
в Сибирь, в самое пекло отправят, лишь бы Кори жив остался.
Только вот неизвестно, что с ним сталось. Говорят, их человек
сто засели на Кожелк-Дук, заняв там оборону. Если стянут
войска и окружат со всех сторон, им некуда деваться. Мачиг
сомневался, что люди могут одолеть власть. Но его не
послушались Кори с Кайсаром. И теперь сердце старика постоянно
в муках.

Спустившись чуть ниже, он встретил Айзу, Деши и Усмана с
узелками в руках. У Усмана в одной руке еще было ружье. С
первого взгляда Мачиг понял, куда они идут. Такое случалось
не впервые. Стоит появиться в ауле солдатам, как семьи тех,
кто ушел с Алибеком, бегут в леса.

— Что же вы, всю жизнь будете бегать?

— Что ж делать. Боимся, вдруг погонят в Сибирь. Или мальчика
заберут в аманаты, как забрали других.

До аула Мачигу встретились еще несколько семей. Перекинувшись
с ними несколькими фразами, он потом долго смотрел им вслед
и, покачав головой, продолжал свой путь.

3

Полковнику Батьянову Свистунов приказал доставить живым или
мертвым Алибека, укрепившегося на Кожалк-Дук между Шуани и
Турти-хутором.

В беспрерывном походном марше прошли последние два месяца
весны. Покоренный сегодня аул завтра снова переходил на
сторону повстанцев. Ни сожжение аулов, ни аресты, ни увод
заложников — ничто не действовало. Наоборот, расправы еще
больше озлобляли людей.

Подавив в эти дни Салатавию, предав огню зандаковские аулы и
отдохнув в Хасав-юрте три-четыре дня, 80-й Кабардинский
пехотный полк двинулся вверх по Аксаю. Остановившись в
сохранявшем властям постоянную покорность Ишхой-Юрте, Михаил
Иванович создал из аульных верхов добровольческий отряд. Во
главе его он поставил того самого Баташа, который донес ему
о первом тайном сходе повстанцев у Терга-Дук.

Тучный, с тройным подбородком и красным лицом пестроглазый
Баташ, подвесив на шею саблю, гарцевал на упитанном мерине.
На груди у него над газырями черкески висела медаль,
полученная им за донос.

Михаил Иванович подозвал к себе Асхада Хортаева.

— Скачи быстро в Гати-юрт и подготовь мужское население для
встречи со мной.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие…

— Да чтоб ни у кого не было оружия! Если кто по любой причине
уклонится от встречи, будет строго наказан. Передай им это.
Поезжай.

Отдав полковнику честь, неуклюже развернувшись на одной ноге,
Асхад подбежал к своему коню, вскочил на него и помчался в
Гати-юрт.

Отряд длинной вереницей тронулся в путь по левой стороне
Аксая, по узкой дороге через густой лес и через час добрался
до Гати-юрта. У подхода в аул стояла толпа полсотни человек.
Среди них был хорошо знакомый Батьянову аульный старшина
Хорта, Сухощавый хаджи и несколько состоятельных людей.

Подъехав к толпе, полковник громко поздоровался с ними, потом
обратился к Асхаду.

— Почему людей так мало пришло встречать меня?

— Сбежали в лес, ваше высокоблагородие…

— Почему?

— Испугались, услышав о войске…

Батьянов оставил растерянного Асхада, повернулся к толпе.

— Говорят, ваши люди сбежали в лес, испугавшись нас.
Невиновным нечего бояться войска. Бояться должны преступники,
которые пошли против царя и его власти. Но и они будут
прощены, если покорятся и сами придут к властям. А вы не
бойтесь. Среди бежавших в лес могут быть и ваши родственники.
Идите и верните их домой. Если же они вас не послушаются,
позже им придется каяться.

Только что подошедший Мачиг, вернее, приведенный рассыльными
Асхада, неохотно ступая, подошел к самым высокорослым в толпе
и стал за их спинами. Но долговязее Мачига в ауле не было
никого, потому его голова выделялась над толпой. Тайком
поглядев на полковника и остальных офицеров, он притих, втянув
длинную, тонкую морщинистую шею в худые плечи. Ему казалось,
что в таких случаях лучше всего не лезть вперед, затаиться.

Долго молол языком полковник, ни одного слова его Мачиг не
понял. Потом Асхад перевел его речь. Теперь кто-нибудь должен
был произнести ответную речь. Мачиг тайком скользнул взглядом
по шеям стоящих впереди. Толстая шея Хорты вся сжалась. Спина
Товсолта-хаджи согнулась в дугу. Напуганный чем-то Хорта,
часто мигая красными веками, стоял, переминаясь с ноги на
ногу. Не решаясь выступить сам, он просительно посмотрел на
Товсолту-хаджи.

Выпрямив спину и пропустив через сжатые пальцы редкую рыжую
бороду, Товсолта-хаджи слегка откашлялся. Потом приведя
несколько слов на арабском языке и переведя их на чеченский,
он начал свою речь. Мачиг уловил из его слов лишь то, что царь
и его хакимы действуют по воле Бога, люди должны
беспрекословно подчиняться даже самым маленьким хакимам. Обо
всем этом Мачиг уже не раз слышал от мулл. Он и сам бы смог
прочитать такую проповедь.Правда, лет двадцать назад, когда
Мачиг был еще молод, муллы говорили совершенно другое. Тогда
они говорили, что лишь мусульманские цари и мусульманская
власть идут от Бога, что христианину нечего ждать милостей
Аллаха ни в этом, ни на том свете. В последнее время произошли
непонятные для Мачига изменения. То ли этот христианский
падишах и его хакимы стали мусульманами, то ли эти
мусульманские муллы обратились в христианскую веру. Короче
говоря, они крепко сдружились.

— …Дорогой наш полконак, не только в этой Нохчмахке, но и
во всей Чечне и Ингушетии не найдется людей, более преданных
царю и правительству, чем гатиюртовцы, — говорил
Товсолта-хаджи. — Не считая нескольких кутов из этого аула,
все мы остальные готовы по слову царя и твоему слову броситься
в синее пламя. Мы приветствуем, дорогой полконак, тебя и твоих
офицеров на нашей земле, в нашем ауле…

Асхад переводил его речь. Но слушающий с нетерпением Батьянов,
махнув рукой, остановил разошедшегося Товсолту-хаджи.

— Красиво ты говоришь, хаджи, — ехидно улыбнулся полковник.
— Если бы все было так, как ты говоришь, сегодня нас бы
встречало две-три сотни человек. Где же ваши мужчины? Я тебя
спрашиваю, старшина?

Хорта посмотрел снизу вверх на Асхада.

— Он спрашивает, почему мало собралось людей и много ли ушло
с Алибеком-хаджи? — перевел сын.

Хорта провел языком по обсохшим губам и стал переминаться с
одной ноги на другую.

— Скажи, что ушло всего человек пятьдесят. Некоторые
спрятались в лесу. Скажи, что аул проклинает тех, кто ушел с
этим безумным Алибеком-хаджи…

Выслушав Асхада, Батьянов обратился к людям.

— Если вы признаете вину своего аула, вы должны искупить ее.
Поняли?

Когда перевели слова полковника, люди притихли.

— Почему вы молчите?

Из рядов вышел вперед Ахмед, сын Акбулата.

— Спроси его, куда он собирается нас вести, — сказал он
Асхаду.

— Об этом не надо спрашивать полковника. Поведут драться с
теми, кто восстал против власти.

Ахмед покачал головой.

— Тогда скажи ему, что мы не пойдем.

Батьянов возмутился.

— Почему вы не пойдете? Вы же только что клятвенно заверили
нас в своей преданности властям?

— Мы потому и дома, что верны власти, — спокойнее заговорил
Ахмед. — Будь у нас другие мысли, мы бы находились с
Алибеком-хаджи. Не заставляйте нас ловить тех, кто пошел
против власти, ловите их сами.

Батьянов не стал дальше слушать Ахмеда. Он отдал короткое
приказание стоявшему позади него капитану Чекунову. В
несколько минут казаки окружили толпу.

— Это несправедливо, полконак! — кричал Ахмед. — Мы же мирные
люди. Вы хотите разжечь вражду между нашими аулами и
тейпами…

Дальше Мачиг не слышал Ахмеда. Казак с нависшим над глазами
длинным густым чубом отбросил его конем в сторону, но Ахмед,
ударившись о стоящего сзади Жантемира, кое-как удержался на
ногах, чуть не свалившись под копыта крупного гнедого коня.
Несколько человек, проклиная казаков, попытались оказать им
сопротивление, стягивая их с коней. Собрав все свое мужество
и все силы, Мачиг тоже ударил одного кулаком в живот, но тот
плашмя ударил его саблей по голове и перед глазами Мачига
поплыли желтые круги. Тут же отбросив весь остаток своей
храбрости и мужества, Мачиг длинными шагами, трусцой пошел
вперед.

Войдя в аул, он оглянулся. За полковником, среди ишхоевских
всадников, он увидел Хорту, Товсолту-хаджи, Бораха и несколько
своих богатых аульчан.

Увидев людей, окруженных всадниками, и следующих за ними
офицеров и солдат, женщины перепугались, запричитали. Яростно
залаяли собаки, клацая клыками в плетеные изгороди. Проходя
мимо своего двора, Мачиг увидел свою старуху Айшат, которая
стояла у калитки с полными ужаса глазами, держа одной рукой
краешек изношенного черного платка у рта.

Он хотел было крикнуть ей, чтоб не тревожилась за него. Однако
сдержался, считая это недостойным при людях. На мгновение
глаза Мачига повлажнели от жалости к себе и своей старухе.

Это не было малодушием. Сам-то Мачиг был закаленным в битвах
воином. И если есть на свете ад, то он прошел через него.
Другое было обидно и повергало его в уныние. Эта проклятая
старость, нищета и бессилие. То, что он не может с оружием в
руках защитить свою честь, свою старушку, саклю. Возможна ли
более горькая судьба?

Мачиг думает, куда же их ведут. И спросить не у кого. Некому
ответить, плохи дела…

4

Отступив из Салатавии, Алибек не стал задерживаться в родных
симсирских лесах, а пересек кардонную линию между Зандак-Арой
и Гендергеном, у Саясана перешел на левую сторону Аксая.

Он стремился, преодолевая любые преграды, перейти Хулхулау и
пробиться к Басским аулам. Заранее он отправил туда Булата,
чтобы оказать помощь Абдул-хаджи и Тангаю поднять население.

Если в Махкетах, Хоттани и Таузене будет удача, ему еще можно
было надеяться на распространение восстания по верховьям
Аргуна. Однако Свистунов вновь опередил его. Генерал успел
перекрыть ему все дороги в горы и обратно в симсирские леса.

Теперь в третий раз Алибек со своим маленьким отрядом попал
в окружение.

Чтобы не дать имаму выйти к Басским аулам, два отряда заняли
промежуток между Эртен-Корт1 и Даргой. Сюда спешил отряд
полковника Авалова, сформированный из жителей Дарго, Центороя,
Белгатоя и Гордали. Отряд должен был пройти через Гордали и
занять там позицию у Шуани. Из Эртен-Корт двигался отряд
подполковника Кнорринга, состоящий из двух с половиной
батальонов Куринского полка и взвода горной батареи.

1 К о р т — буквально «голова». В данном случае: вершина.

Чтобы не дать Алибеку спуститься по ущелью Хулхулау, линию
между Автурами и Эрсеноем занял отряд полковника Нурида в
составе шести рот Навагинского полка и трех сотен Сунженского
полка.

Чтобы не выпустить Алибека на равнину в северо-западную
сторону, между Ойсангуром и Устаргардоем стояли отряды
полковников Долгова и Шимановского. Они были созданы из двух
батальонов Таманского полка, трех казачьих сотен
Кизляро-Гребенского полка и двух пушек.

В Умхан-юрте в резерве оставили две роты Таманского полка.
Когда все выходы были перекрыты, по Аксаю и Ямансу вверх
двинулся отряд полковника Батьянова. Силы его были
значительны: три батальона Кабардинского полка, четыреста
кавалеристов, шесть пушек, сотни кумыкских, ингушских и
салатавских всадников.

Потеряв надежды пробиться к Бассоевским аулам, Алибек перешел
у Саясана на левый берег Аксая и укрепился на хребте
Кожелк-Дук, где тридцать два года назад чеченские наибы
разбили Воронцова.

Алибек сразу понял план противника. Он решил пока укрепиться
на Кожелк-Дук, чтобы либо накопить там свои силы, либо
погибнуть.

Поднявшись на Кожелк-Дук, он сразу же посовещался со своими
помощниками и разослал гонцов в ближние аулы за подмогой. Из
Центороя, Дарго, Белгатоя и Гордали, на которые до восстания
возлагались большие надежды, теперь уже он помощи не ждал. Они
давно перешли на сторону врага. Там создали добровольческие
отряды приставы Пруссаков и Ойшиев.

Даду Залмаева Алибек срочно послал в верховья Аргуна.

В эту ночь к ним пришла помощь с разных аулов. На второй день
под его знаменем было триста воинов.

Обследовав с товарищами хребет и выявив его сильные и слабые
места, Алибек остановился на отвесном обрыве над Аксаем.
Внизу, в узкой теснине, извиваясь и ревя, спешила на равнину
Аксай. Там всюду виднелись груды валунов и вырванных с корнями
чинар, принесенных рекой во время наводнения после недавних
обильных дождей.

Отсюда, как на ладони, были видны аулы вниз и вверх по долине.
Алибек внимательно окинул взглядом каждый из них, как бы
спрашивая, откуда же придет ему помощь. Потом, глубоко
вздохнув, подтянув под себя полы черкески, сел, поправив
кинжал на коленях. Хоть решение о расстановке своих малых сил
на хребте им и было принято заранее, все же ему надо было
посоветоваться с товарищами. Первым слово предоставили самому
старшему Солтамураду.

— Эта сторона у нас надежная, — Солтамурад кивнул головой в
сторону обрыва. — По-моему, надо все силы расставить в сторону
Иси-юрта.

— А в сторону Шуани? — спросил Кайсар.

— Оттуда они не полезут.

— Как с боеприпасами, Кори?

— Неважно.

— Надо беречь.

— Как ни береги — все равно не хватит, если не пополним.

— Откуда?

— Говорят в Гордали, в доме Чомака, несколько бочек пороха.
Для вайнахских милиционеров привезли.

— Кого туда отправим?

— Желающих.

— Я туда поеду, — сказал Кайсар. — Как стемнеет.

Обрекшие себя на смерть мужчины говорили коротко. Многое было
понятно и без слов.

— А что ты скажешь, Кори? — спросил Алибек друга.

Кори, который, не присаживаясь, окидывал взглядом Аксай и
подножье хребта, что-то решая про себя, повернулся к
товарищам.

— Солтамурад прав. Но и враг тоже не глупый. Он знает, что,
надеясь на неприступность местности, мы не станем укреплять
ее. Солдатам, которые брали Гимру, Ахульго и Гуниб, взять этот
отвесный обрыв ничего не стоит. Надо, не теряя времени,
укрепить весь хребет.

— Тогда, Солтамурад, руководство укреплением мы возлагаем на
тебя, — сказал Алибек. — В этом деле у тебя большой опыт.

— Успеем ли?

— Успеем, если приведем на помощь людей из ближайших аулов.
Надо поднять со своими топорами, волами и буйволами. Отправьте
туда человек десять во главе с Тозуркой. К тому же и с
продуктами у нас туговато. Через два-три дня может наступить
голод.

— На каждого человека хоть по три сискала надо. Хорошо, хоть
вода есть.

Удалившийся по личным делам Кайсар сообщил, что по дороге из
Гордали движутся люди. Алибек вскочил и, раздвигая ветви
деревьев, быстрыми шагами направился на южную сторону. Встав
на каменный выступ склона, Алибек приставил к глазам подзорную
трубу.

— Вайнахи. Впереди два офицера. Кажется, Чомак и даргинский
пурстоп.

— Мы не успели подготовиться, а дело начинается, — вырвалось
у подошедшего Кайсара.

— Ничего. Войска сюда придут только завтра. К тому времени
успеем. Ну, за дело, кентий! Солтамурад, приступай к
сооружению завалов. Кайсар, отправь быстрее Тозурку по аулам.
Кори, расставляй воинов по своему усмотрению. Пусть каждый
отряд надежно укрепляет свою позицию. Давайте, поторопимся!

— Прошу тебя, Алибек-хаджи, поставить меня с моими аварцами
на самом опасном месте, — сказал Мусакай.

— Спасибо, Мусакай. Неопасных мест у нас не будет.

Через полчаса застучали топоры. Изредка доносились крики
людей: «Отодвинься!», «Берегись!». И падали буки, ломая ветви
соседних и подминая под себя малые деревья…

5

Когда товарищи разошлись, оставшись один, Алибек постоял
несколько минут и пошел смотреть работу. Люди трудились
усердно, скинув верхние одежды и поставив оружие. Акта скрылся
с десятком всадников на узкой тропе, спускающейся вниз по
лесу. Обойдя всех и подбодрив каждого, Алибек остановился
возле гатиюртовцев. Русский солдат Попов Елисей Иванович,
бежавший в самом начале восстания в Симсир, и Юсуп, сын
Васала, в поте лица валили деревья. При появлении Алибека
Елисей, остановив работу и приложив руку к виску, вытянулся
как перед офицером.

— Все не можешь отвыкнуть от солдатских привычек?

Юсуп перевел вопрос Алибека.

— Солдат есть солдат, в чьем бы войске не состоял, — вытер
Елисей локтем лоб. — Солдат без дисциплины — плохой воин.

— Это правда. Нас окружают, Элса, выстоим ли мы?

— Если не хватит сил победить, погибнем в бою. Это же тоже
победа, имам!

— Золотые слова, Элса. У нас только два пути — победа или
смерть. Для победы сил у нас нет, поэтому остается один путь
— принять смерть гордо, как горные орлы. А где Мишка?

— Вон там со своим другом Янаркой валит деревья.

— Позови его, Юсуп.

В самом начале восстания Попов Елисей сбежал из крепости
Герзель, появился в ближайшем ауле Гати-юрт, и Кайсар привел
его к Алибеку в Симсир. Елисей рассказал, что они, трое
солдат, сбежали из крепости, спасаясь от погони, расстались
в лесу, он спасся, судьба двух товарищей ему неизвестна.

Алибек хорошо знал, что в прошлую войну на сторону чеченцев
переходили сотни русских солдат и офицеров, храбро сражались
против царских войск и героически гибли в боях, потому
нисколько не засомневался в честности Елисея.

После майртупского боя, в котором Елисей показал храбрость и
отвагу, Алибек всей душой полюбил этого добродушного солдата
и вскоре назначил его командиром сотни.

Повстанцы глубоко уважали Елисея и Михаила, которые терпеливо
выносили трудности и невзгоды последних дней. Михаил не был
воином, до своего прихода к повстанцам он никогда не держал
ружье в руках. Но сердце его было переполнено ненавистью к
царским властям. Не прошло и месяца, как друг Янарка обучил
Михаила и метко стрелять, и лихо ездить на коне.

Вскоре Юсуп вернулся с Михаилом.

— Как дела, Мишка? — спросил Алибек.

Михаил, выпячивая большой палец, показал кулак.

— Вот такие, имам!

Алибек грустно улыбнулся.

— Мы, конечно, не из пугливых, Мишка. Но только глупцы умирают
напрасной смертью. Дела наши, Элса, как вы видите, неважные…
Нас окружают тройным кольцом. До сражения осталось два-три
часа. Никто не сможет сказать, останется вечером в живых хоть
один из трехсот наших товарищей. Конечно, мы можем прорвать
окружение, но куда нам деться? Некуда. Пока мы не сдадимся
властям, будут преследовать семьи. Нас ожидает смерть. Либо
здесь на этой горе, либо на виселицах, либо в холодной Сибири.
А вы двое, наши братья, уходите пока не поздно. Товарищи вас
проводят за Военную дорогу. Россия большая, безграничная.
Скройтесь где-нибудь вдали, среди русских. Никто не узнает,
что вы были с нами. Спасибо вам за сочувствие к нам, за
братскую помощь.

Как начал Юсуп переводить слова Алибека, Елисей все сразу
понял. Сперва его лицо стало пасмурным, как дождевые тучи,
потом задергалось и, наконец, глаза повлажнели.

— Простите, Алибек… Это не потому, что я испугался
трудностей и смерти… За эти два месяца я очень полюбил вас
всех. Больше родных братьев. Я говорю и от имени Михаила. Мы
с ним не случайно перешли к вам, а после долгих раздумий.
Зная, что выходим на трудный путь и идем на смерть. Мы не
можем уехать в Россию и скрываться где-то. Там тоже идет такая
же борьба. Несколько сот лет. Мужики поднимаются, а власти их
убивают, ссылают в Сибирь. Все равно и там тоже мы бы
находились в рядах борцов. Какая разница бороться там или
здесь? Мы все находимся под одним гнетом, у всех у нас один
общий враг — царь и богатеи. У всех у нас одна цель — свобода.
Нет, Алибек, мы не оставим вас. Пусть нас постигнет одна
участь.

Когда Юсуп перевел его речь, Алибек вопросительно посмотрел
на Михаила.

— Как говорит мой друг Янек: «Свобода или смерть!». Другого
пути нет, — ответил Михаил.

Алибек понял, что уговоры, просьбы и споры здесь уже излишни.
Он по очереди крепко обнял двух русских, похлопал по плечу,
молча направился вверх по склону.

Оставшиеся на месте сидели молча.

— Смелый парень наш имам, — сказал Елисей, когда спина Алибека
скрылась в чащобе. — Я верю, что он и теперь с победой выведет
нас отсюда.

— Дай бог. Ну, Елисей, ты мне не ответил. Почему же ты перешел
на нашу сторону? — спросил Юсуп, садясь на бревно.

Елисей сильными руками с размаху воткнул топор с длинным
топорищем наполовину в ствол бука.

— А твой отец, Василий, почему перешел?

— У него-то были свои причины. Он же был крепостным у
помещика. Богач обесчестил его мать, невесту и сестру. К тому
же и в войсках тогда были другие порядки. Двадцать пять лет
приходилось служить, да и офицеры, говорят, избивали страшно.

Отодрав от бука большой кусок и воткнув топор углом в дерево,
Елисей выпрямился. Голые, сильные руки и плечи его сверкали
бронзой.

— Эге, Юсуп, все те же порядки и теперь на родине твоего отца,
— сказал он и, схватив свою рубаху, вытер ею лицо, шею и
грудь. — Есть только одно название, что мужиков освободили,
а гнет-то прежний. Освободить — освободили, но не дали никаких
прав. Работают как животные, стараясь прокормить себя. Но на
счастье и надежд нет. Куда не повернешь — мрак непроглядный.
Кто делает попытку выйти на свет, тот либо на штыки солдатские
напорется, либо на саблю казацкую и плеть наткнется и в конце
концов угождает в тюрьму. Сколько людей погибло, тщетно
пытаясь выйти из мрака. Вот теперь и я. Мне тоже кажется, что
выбрал правильный путь. Перешел на сторону чеченцев, которые
поднялись за свою свободу. Знаю, что офицеры объявили меня
изменником, проклинают меня. И среди моих товарищей солдат
тоже будут и сочувствующие мне, и осуждающие. Они же тоже не
верят, что это чеченское дело завершится победой. Поэтому
считают меня дураком. Может, это и так. Ведь по-разному люди
с ума сходят. Может, и я заболел какой-то особой болезнью
сумасшествия.

Со стороны Шуани, у подножия хребта раздались два-три
выстрела, кругом понемногу стихли стуки топоров.

— Что же случилось? — спросил Юсуп вслух сам себя, потом
повернулся вверх и крикнул: — Ва-а, Янарка!

— Ва-вай!1

1 В а-в а й — мужской отклик на зов.

— Что там случилось?

— Ничего. Нохчмахкинские кентий идут драться с нами! Кажется,
несколько из них так испугались, что их ружья сами
разрядились.

Елисей с Юсупом продолжили свою работу. Через несколько минут
ствол чинары внизу начал взвизгивать. Потом понемногу
накренился и с грохотом упал на землю, подминая под себя
деревья поменьше.