Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА I

Часть вторая.

РАСПРАВА.

БЕЗУМСТВУ ХРАБРЫХ
ПОЕМ МЫ ПЕСНЮ!

А. М. Горький

ГЛАВА I

ЗАТИШЬЕ

И когда на полстолетия
Постареет этот свет,
Пусть расскажут внукам дети
О величье наших лет.

Ш. Петефи.
Мартовская молодежь

1

Одинокий всадник, спустившийся к Мичику в полночь, осторожно
перебрался через речку, направился к дому, который стоял на
отшибе от аула, в лесу.

Встревоженные цоканьем копыт, две огромные полудикие собаки
стали у калитки, преградив ему вход. Увидев враждебно
настроенных животных, всадник остановил коня и прислушался,
потом тихо позвал хозяина.

Разбуженный лаем собак, хозяин вскоре вышел к калитке. Он
подошел к всаднику, ответил на его приветствие.

— Кто ты? Слезай с коня.

— Я Овхад из Гати-юрта. Берса здесь?

— Пароль?

— Орел со сломанным крылом.

Хозяин молча подошел и взялся за стремя. Когда Овхад спешился,
тот взял коня за узды, провел во двор и привязал к коновязи.

Оставив Овхада на крыльце, хозяин вошел, зажег светильник и
через одну-две минуты вышел.

— Входи, Овхад.

Видимо, Берса поднялся, услышав собачий лай во дворе, оделся,
и, убрав постель, приготовился встретить гостя. Ветерок,
дувший в открытое окно, слабо колебал язычок светильника,
поставленного на печи.

— Овхад, что ты в такой поздний час пожаловал? Садись. Когда
ты вернулся из Грозного? — спросил Берса, когда они оба сели.

— Вот только возвращаюсь. Извини, что потревожил тебя в столь
поздний час.

— Да я не спал вовсе. В последнее время я потерял сон. Хорошо,
что ты зашел. Я беспокоился, не зная, как у тебя там сложились
дела. А Васал рассказал мне о своих злосчастных приключениях.

— Он вернулся?

— Да. Говорил, что чуть не попал в руки властей, мужики
спасли. Оказывается, после Грозного он побывал в Орза-Кале.
Ну, рассказывай, Овхад.

— Что у тебя получилось?

— Да ничего, Берса. О том, чтобы ждать от них помощи, и речи
нет.

— Это-то я заранее предвидел. Ведь они же не ждали нас, чтобы
восстать по первому же нашему зову. К такому делу надо
готовиться долгое время.

— То же самое говорили и они. Петр Данилович, который учился
со мной во Владикавказе, проявил много усердия. Во многих
местах мы собирали людей и разговаривали с ними. Разоблачали
правительственную политику, как могли. Разъяснили цель нашего
восстания. Городская беднота в душе заодно с нами. Но перейти
к нам не решается. Боятся. Не верят в успех начатого нами
дела.

Берса грустно покрутил головой.

— Вся беда России в том, что мы не верим в свои силы, — сказал
он, глубоко вздохнув. — В неверии в свои силы и недоверии друг
к другу. Русское население края боится поддержать нас. Поэтому
власти и их, и нас держат в кабале.

Некоторое время оба молчали, задумавшись. Вошедший с подносом
хозяин поставил перед ними вареное вяленое мясо, чурек и
кувшин с водой.

— А что говорят те твои друзья?

— Учитель говорил нелепости. Мол, надо было сперва перебить
начальство области, захватить власть, привлечь на свою сторону
войска и так далее. Адвокат рассуждал трезво, умно. Одним
словом, все твердят, что восстание наше началось в самое
неудобное время. Говорят, что в момент, когда родина в
опасности, надо оставить внутренние распри и обращать все силы
против внешнего врага, что семейные ссоры и недоразумения
можно решить позже.

Берса налил в глиняную кружку холодную воду и протянул Овхаду.

— Выпьешь?

— Нет, спасибо, — приподнялся Овхад. — Ну и как обернулось
дело у Васала в Орза-Кале?

— Еще хуже. Кроме небольшого числа бедных казаков, остальные
равнодушны к нашему делу.

— Значит, надежда на их поддержку отпадает?

— Не знаю. По-видимому, пока еще нет силы, способной
объединить и сплотить народы нашей страны в борьбе за свободу.
Да, плохи дела, Овхад. Что еще нового?

— Генерала Арцу Чермоева и майора Боту Шамурзаева отправили
на фронт.

— Ого! Что это значит?

— Не знаю. Наверное, не доверяли им, боялись в такое смутное
время оставить здесь.

Берса погрузился в размышления.

— Вряд ли это оттого, что им не верят, Овхад. Ведь раньше
Чермоевых и Шамурзаевых на нашу сторону перешел бы генерал
Свистунов. Наверно, причина кроется в другом. Услышав, что
здесь народ восстал, всадники Чеченского полка начали убегать
домой. Видимо, командованию нужны вайнахские офицеры, чтобы
удерживать их.

Короткая летняя ночь близилась к концу. Звезды гасли одна за
другой. Овхад вспомнил, что должен ехать.

— Не знаешь, где Алибек? — спросил он.

— Точно не знаю. Вчера он был в окрестностях Симсира. Я
передал ему, чтоб он любым путем пробился в Чеберлой. Скорее
всего, он находится в Бассоевских аулах.

— Лучше поезжай туда. Мы Булата послали поднимать те аулы.
Помоги ему там. И привет от меня передай.

При расставании Берса крепко обнял Овхада. Потом, постояв,
пока тот не переехал Мичик и не скрылся в лесу, медленно
вернулся в дом.

2

Когда аул погрузился в сон, всадник медленным шагом по
окольным улицам подъехал к дому Айзы и у калитки тихо спрыгнул
с коня, оттолкнул плетеные ворота и вошел во двор, ведя коня
за повод. Большая, мохнатая серая собака подбежала к нему и,
виляя хвостом, высунув язык, начала прыгать вокруг него, бить
лапами в грудь.

— Да отстань, Борза! — отмахивался от нее всадник. — Отстань!

Единственная дверь низенького дома сначала чуть приоткрылась,
потом изнутри высунулось дуло ружья. Увидев, что собака
заигрывает с ночным пришельцем и догадавшись, что это не чужой
человек, Усман распахнул дверь и с ружьем в руках вышел во
двор.

— Уми! — приглушенно воскликнул он, узнав брата.

Он прислонил ружье к стене, подбежал и бросился в объятия
Умара.

— Уми, как долго тебя не было… — терся щекой о грудь брата
Усман. — Теперь уж ты не уедешь без меня…

— Перестань, раскис еще! — погладил брата по голове Умар. —
Нана дома?

— Нет. Вот уже третью ночь мы прячемся на хребте. Боимся,
вот-вот придут солдаты арестовывать людей.

— У нас уже некого арестовывать.

— Им все равно — женщины ли, дети ли. Вчера ворвались в аул
и увели аманатов. Говорят, посадили в Хасавюртовской крепости.
Может, войдем?

— Некогда. Почему ты дома?

— За кукурузной мукой пришел.

— Солдат в ауле нет?

— Нет. Ушли. Как мы переживали, слыша бой на Кожелк-Дук! Нана
и Эсет совсем иссохли, исстрадались. Что, опять проиграли?

— Да.

— Что же теперь делать?

— Будем драться.

Усман взял руку брата и крепко пожал.

— Где Магомед?

— На хребте. И Деши с нами. Что с твоими товарищами стало? Из
наших никого не убили?

— Четверых: Сату, Хиду, Ловду и Элбарта. Где твоя мука? Пойдем
отсюда.

Когда Усман вернулся с перекидными сумами, полными мукой, Умар
вывел коня и закрыл плетеные ворота.

— Ты почему приехал домой? — спросил Усман, когда вышли из
аула.

— Привезли убитых. Меня пригласили посмотреть, есть ли в ауле
солдаты. Где Васал?

— Тоже на хребте. Солдаты забрали Васала и Мачига воевать
против нас. Оба сбежали.

— Что еще нового?

— Нашего красного быка забрали… — жалобно сказал Усман.

— Кто?

— Кто же еще… Солдаты. Аул оштрафовали на тысячу рублей и
десять голов скота. Да, еще пятнадцать человек в аманаты
взяли.

Умар притих. Пламя ярости охватило его. Они терпеливо
вырастили двух бычков от единственной коровы. Выросли сильные,
красивые быки. Глядя на них, люди сплевывали, чтобы не
сглазить их. Вот уже третий год, как их запрягли в арбу и к
плугу. Теперь их уже нет…

Когда они взобрались на хребет, уже рассвело. В гущах леса
запели, засвистали птицы. Хоть и стояло лето, утро было
прохладное. Впереди, на кладбище борцов, были видны люди,
лошади, арбы.

— Ты стой здесь, я сейчас вернусь, — сказал Умар, остановив
коня, не желая подводить младшего брата к мертвым.

— Ты надолго?

— Только скажу Кайсару несколько слов и вернусь.

Проходя мимо стоявших в стороне арб, Умар увидел ноги трупов,
накрытых бурками. Он, помахав рукой, подозвал к себе Кайсара,
который стоял, облокотившись на плетеную изгородь.

— Что в ауле? — спросил сразу подошедший Кайсар.

— Солдат нет. Говорят, только несколько милиционеров во главе
с Асхадом.

Кайсар промолчал. Умар, не решаясь что-то сказать, пошевелился
в седле.

— Ты что хотел?

— Говорят, нана и остальные на хребте. Можно мне туда?

Кайсар кивнул головой.

— Езжай. И не возвращайся, пока я не позову.

Спустившись в глубокое ущелье Арчхи и поднявшись на другую
сторону, мальчики пересекли несколько полей и рощ, и, когда
они углубились в лесах Шал-Дук, над хребтом поднялось солнце.
Но лучи его не проникали в эти дикие буковые леса. Три дня
тому назад здесь прошли дожди и было еще сыро. Пробудившаяся
утром природа оживилась. С легким шорохом убегали прочь звери,
почуявшие близость человека. Здесь, кроме охотников, никто из
людей не бывал. Нигде не было видно следов топоров. Но всюду
лежали свалившиеся от старости огромные истлевшие буки.

Мальчики ехали сначала по узкой проселочной дороге, потом по
тропинке спустились в ущелье и направились вверх против
течения речки.

Когда они приблизились к истоку родника, где берега сузились,
Усман попросил остановить коня, сунул в рот два пальца и
свистнул. Не успело стихнуть это в лесу, как донесся ответный
свист.

— Это Магомед, — сказал Усман.

Сквозь ветви мощных деревьев, нависших над узким руслом речки,
Умар увидел несколько землянок. Перед одной из них прямо вверх
вился дымок только что разведенного костра.

— Ва-а, Ума идет, Ума идет! — раздался радостный крик наверху
в лесу. То перепрыгивая через ухабы, то скатываясь, Магомед
подбежал к сидевшему на коне Умару и обнял его ногу.

Услышав крик Магомеда, из землянок и из лесу со всех сторон
стали появляться люди. Женщина, которая сидела у костра спиной
к прибывшим и готовила пищу, оглянулась и замерла.

Когда Умар спешился и направился к землянкам, босиком по
камням навстречу ему бросились Эсет и Деши. Обняв с обеих
сторон и вдоволь приласкав Умара, они взяли его под руки и
подвели к Айзе. Айза стояла молча, перестав месить кукурузную
муку, подперев руками подбородок, прихватив зубами краешек
платка. Когда сын подошел и обнял ее, у нее сначала судорожно
задрожали губы, потом подбородок. Глубоко запавшие ее глаза
наполнились слезами.

Не успели они еще перемолвиться несколькими словами, как вышли
из лесу с топорами в руках Васал с Мачигом и подошли к ним.
От избытка радости женщины плакали, засыпая Умара вопросами
и не давая возможности ответить.

— Прекратите свой плач! — прикрикнул на них Мачиг. —
Рассказывай, какой был бой, кого убили, есть ли раненые? О,
сколько туда было стянуто войск! Все леса и ущелья так и
кишели ими, словно муравейник!

Пока Айза готовила холтамаш1, Умар не спеша рассказывал о бое
на Кожелк-Дуке и об их поражении. Когда он сказал, что четверо
аульчан погибли, женщины разрыдались. Умар, видя, как не
терпится Деши узнать, что сталось с Булатом, когда женщины
перестали плакать, рассказал то, что ему было известно.

1 Х о л т а м а ш — разновидность галушек, обычно круглые
плоские галушки из кукурузной муки.

— Булата с нами не было. Имам послал его на Басе поднимать там
народ.

— Значит, Ловду убили, — печально произнес Васал.

— Убили, Васал.

Васал поднялся, сунул свой топорик под мышку и направился к
лесу.

— Ты куда, Васал? — крикнул ему вслед Мачиг.

— Пройдусь немного, — приглушенно ответил Васал, не
оглядываясь.

— Кушать готово, подожди немного, — позвала его Айза. Но
Васал, не оборачиваясь, медленно скрылся в лесу, понурив
голову.

Мачиг встал.

— Бедняга вспомнил пережитые им страдания, — сказал он,
глубоко вздохнув, — пойду за ним.

— Ой, но ведь еда готова, — рассердилась Айза. — Что это вы
на самом деле?

— Ешьте сами, мы позже поедим.

Взявшись с двух сторон за кол, на который был подвешен котел,
и сняв его, Айза принялась с черпаком, плетеным из прутьев,
вынимать холтамаш.

— Безрадостен этот мир, — стал она жаловаться на судьбу. — Не
знаю, за какие грехи Бог так жестоко наказывает нас. Да
простит он меня, мне стыдно признаться, что за пятьдесят лет
жизни на земле, я не видела ни одного счастливого дня. Что ни
день, то гибнут люди, жгут аулы, отправляют людей в Сибирь.
Как ни дерись, как ни бейся — никакого облегчения. Не надо
было затевать эту смуту. Сколько говорили вам, не начинайте
дело, которое вы проиграете! Но матерей и жен вы не
слушаетесь. А страданий нам выпадает больше. Ты же видишь,
каково нам. Лишенные очага и крова, как звери дикие, скитаемся
в этих лесах, да еще переживаем за вас… Из глаз Айзы обильно
полились слезы. Вытерев их краешком платка, она раздвинула
холтамаш, высвобождая место для чашки с берам1.

1 Б е р а м — соус из чеснока или лука.

— А теперь вы останетесь дома? Что говорит Алибек-хаджи? —
спросила Макка, жена Кайсара.

— Зачем дома оставаться? — повернулся к ней сидевший на пеньке
Умар.

— Что же вы еще сделаете? Ваше дело обречено, надо его
оставить. Неужели ваши тамады безголовые, чтобы не понимать
это?

— Они лучше знают, что делают, — отрезал Умар.

— Валлахи не знают они ничего, — рассердилась Макка. — Только
нас и себя сделали несчастными. Дома сожгли, скот увели. Что
мне теперь делать? Что будет со мной и с моими детьми, если
мужа убьют или отправят в Сибирь.

— То же, что сталось с нашей матерью.

— Ваша мать тоже влачит горькую судьбину…

Умар рассердился. Женские стенания отбили у него аппетит.

— Мы будем драться до последнего человека или завоюем свободу,
— раздраженно заговорил он. — Разве у нас скотина была? Одна
худоба. Что же остается, как не драться, если никогда не
можешь поесть досыта? Будем драться до тех пор, пока не
погибнем или не победим. Считайте, что мы уже погибли, и
позаботьтесь о себе.

Айза никогда не видела своего сына таким раздраженным.
Удивленно взглянув на него, мать увидела в нем другого
человека. На лице сына не осталось и следа от мальчишки, каким
он был три месяца назад. Лицо почернело, осунулось,
удлинилось. Усики пробились. Глаза потускнели. Усман-то
нежный, весь в отца, а этот своим характером похож на дядю
своего Арзу.

…Да, Мачиг был прав. Он понял сердце друга. Как и всегда.
Они понимали друг друга сразу по выражению глаз. И в радости,
и в печали. Васал медленно шел вперед, опустив взгляд на
землю. Не замечая вокруг величественную природу, не слыша
птичьих песен. Не замечая хлещущих по лицу ветвей. Весь
погруженный в мысли о севере, своей родине. Ему вспомнилось,
как они с Косолаповым бежали в Чечню. Сколько солдат до и
после них пришли в горы в поисках свободы! Сотни. Спасаясь от
жестокости. Сколько погибло их в борьбе за свободу. В поисках
ее, ради нее они скитались вдали от родины. Но не нашли они
эту свободу. Ее не было. Не было справедливости. А
несправедливость была всюду.

Елисей и Михаил тоже оказались в этом крае, как Васал. Они
тоже найдут здесь свою смерть. На свое счастье. Останутся в
живых — их ждет виселица или сибирская каторга. Ведь и
оставшийся в живых Васал несчастен. Прежние страдания,
несправедливость, нищета. Что прибавилось? Тоска по родине…

По исхудалой, морщинистой шее вверх-вниз бегает кадык. Васал
сдерживает рвущийся наружу крик. С силой сжимает веки. Но нет
сил сдерживать вырывающееся из сердца пламя. Оно захлестывает
его. Он сжимает в объятиях ветвь чинары. Ногти его впитываются
в мох коры. И он не может больше сдерживаться. У Васала
вырывается приглушенный крик, как у животного.

— Васал, будь мужчиной, — положил ему руку на плечо Мачиг.
Всем нам суждено умереть. Ловду все любили. Не плачь. Наши
слезы ничего не исправят…

Васал обернулся, стиснул друга в объятиях и прижался лицом к
его шее.

— Как не плакать, Мачиг… Ловда же был мне братом… Из-за
меня он убил своего отца… И десять лет в каторге провел…

Мачиг утешал друга, а у самого из глаз тоже текли непрошеные
слезы. Долго стояли они так. Васал вздрагивал, крепился, как
мог. Наконец, Васал выпустил Мачига и остановил на нем взгляд
покрасневших глаз. Даже попытался улыбнуться.

— Состарились мы с тобой, Мачиг, — сказал он виновато.

— Да, Васал, постарели и сердца обмякли.

— И мужество незаметно покидает нас. Нет сил бороться за
свободу.

— Но наши два сына сегодня в первых рядах борцов.

— Это правда.

— У них тоже будут сыновья.

— Они тоже продолжат наше дело.

— Когда-нибудь наши потомки добьются свободы.

— И нас с тобой вспомнят.

— Бедных Васала и Мачига.

— Пойдем, друг.

— Пойдем. Только не говори никому, что на минуту Васалу
изменило мужество.

— Мне не приходится удивляться. Я тоже плакал в Хонкаре, как
женщина, возле мертвой дочери. Страшная эта была ночь, Васал.
Сплошной ливень, молнии, гром. В землянке лужа. Мертвая дочь.
Бесследно пропавший Кори. Чужая страна… Страшная была ночь,
Васал. Я тоже плакал, как женщина…

Васал молча кивал. Потом он посмотрел на друга.

— Ну, я пойду, Мачиг.

— Куда?

— В последний раз посмотрю на Ловду. Ведь я больше никогда не
увижу его.

— Я тоже пойду с тобой…

Когда на людей обрушиваются нескончаемые беды, они привыкают
к ним. Первая боль бывает самой трудной. Когда она не стихает,
да еще к ней прибавляется новая, тогда сердце человека либо
закаляется, либо равнодушно покоряется всем страданиям.

Раньше, когда война длилась десятки лет, люди привыкали к
смертям. Не проходило ни одного дня без одних или нескольких
похорон в ауле. С каждым днем множились могильные холмы.
Приходилось ежегодно переносить кладбищенскую изгородь. Не
надо было ни омывать умерших, ни устраивать по этому поводу
сагу1. Считали, что для погибшего в борьбе в том нет
необходимости. Не устраивали во дворе тезет2. На это у людей
не было времени. Война не оставляла времени для оплакивания
умершего и утешения живых. Длительная война тогда закалила
сердца людей. С тех пор прошло семнадцать лет. Время сделало
людей восприимчивыми. Теперь люди старались хоронить убитых
по-человечески. В начале восстания тезет длился два-три дня.
Потом, через месяц, его сократили до одного дня.

1 С а г а — поминки, пожертвование за упокой души.
2 Т е з е т — обряд выражения соболезнования родственникам
умершего и поминовения.

Сегодня в Гати-юрте похороны в четырех дворах. Четыре трупа
лежат перед мечетью на погребальных носилках. Собрались все
люди из аула и окрестных аулов. Кроме небольшого числа
стариков, все вооружены. Но нигде не было видно Хорты и его
сына Асхада. И ни на один тезет они не приходят. Хоронить
убитых не пришли также ни мулла Товсолта-хаджи, ни
Панта-хаджи. Молебен по погибшим отправляет молодой мулла
Лорса, сын Маази.

Совершив молитву по погибшим, люди уже поднимали носилки,
когда к ним подошел Асхад. С ним были назначенные властями
милиционеры Саад, Инарла и Чонака. Эти трое шли сюда неохотно,
но Асхад смело предстал перед людьми. — Постойте, люди, —
сказал он без приветствия. — Не трогайте трупы.

Люди, собравшиеся было взяться за концы носилок, так и застыли
в полусогнутых позах. Двинувшиеся впереди процессии старики
тоже остановились, ошеломленные.

— Что ты говоришь? — подошел к Асхаду Акта.

— Мне приказано не допускать похорон без разрешения пристава,
— Асхад бросил взгляд назад на своих товарищей.

— А ты кто такой?

— Разве ты не знаешь, кто я?

— До сегодняшнего дня ты — ублюдок Хорты, не знаю только, кем
ты сегодня хочешь стать.

Толстые, мокрые губы Асхада побелели, широкие ноздри вздулись,
как у возбужденного коня.

— Я назначен царской властью отвечать за этот аул.

Акта расхохотался, обнажив широкие зубы.

— Чего смеешься? Над кем? — брызнул слюной Асхад.

— Если ты еще раз раскроешь рот, аул похоронит еще четыре
трупа, — подошел Кайсар. — Прочь отсюда, шакалы!

В толпе раздался ропот. Несколько парней схватились за оружие.

— Ни стыда, ни совести!

— Хоть бы выразили соболезнование!

— Будто мы хороним не людей, а собак!

— Подлецы!

— Гнать их!

Трое товарищей Асхада, видя, что дело заходит далеко, не
притрагиваясь к оружию, отступили на несколько шагов и,
повернувшись спиной, отошли подальше, часто оглядываясь.

Асхад, оставшись без товарищей, стоял безмолвно. Губы его
дрожали от ярости.

— Посмотрим, кто возьмет верх! — крикнул он, когда люди
двинулись с носилками. — Я повяжу платок своей жены, если
одних из вас не понесут на кладбище, а остальных не погонят
в Сибирь!

— А куда же ты после всего этого денешься? — сказал отставший
от остальных Янарка, обернувшись. — Ты что, не собираешься
жить здесь? На небо ты взлетишь или в землю вроешься? Или ты
думаешь, что солдаты будут вечно тебя охранять? Мы уничтожим
твое потомство, поросенок!

Выждав, пока люди скроются за поворотами улицы, Асхад подошел
к товарищам и выплеснул на них скопившуюся в нем ярость.

— Чего удрали, зайцы? Лучше б оружие свое женам своим отдали,
трусы!

Товарищи, пришедшие в себя от испуга, не обратили особого
внимания на слова своего «офицера».

— Заткни свое дыхало, — махнул рукой длинный, как жердь,
сухощавый Чонака. — Мы сделали все, что должны были сделать.
Мы пришли с тобой, если бы ты приказал, подрались бы, покажи
только нам пример. Ты что думал, ты будешь стоять, а мы на
рожон лезть? Мы не такие уж глупые!

— И вправду, куда нам деваться, убив кого-либо из них, —
встрял тучный, с большим животом Саад. Он почесал нос и
добавил: — К тому же и потомки их не дадут житья нашим
потомкам.

— Что же вы приставу не говорили так? — возмущался Асхад. —
Мне не нужны ваши двойные хвосты. Одним виляете перед
властями, другим — перед людьми. Так я и донесу властям. Что
с вами потом будет, сами знаете! Хорьки.

— Ты слишком разошелся, Асхад, — косо посмотрел на него
мрачный Инарла. — Из наших родственников никто не последовал
за Алибеком. А ты лебезишь перед властями из-за своего брата.
Ступай, скажи властям все, что тебе угодно. Мы тебя тоже
обвиним.

— Хорошо, — скосил на них взгляд Асхад. — Будем доносить друг
на друга. Посмотрите, как солдаты будут жечь ваши дома. Их до
сих пор не трогали, думая, что вы преданы властям.

Когда ссора их зашла далеко, они встретили Хорту, вспотевшего
от быстрой ходьбы.

— Они что, унесли их? — спросил он, подойдя к ним.

— Да, унесли, — пробормотал Асхад. — А ты куда?

— Вы идите, Чонака, — сказал Хорта милиционерам.

Грузный Хорта весь запыхался. Вытерев большим красным платком
свое мясистое лицо и шею, он подождал, пока успокоится
учащенно бьющееся сердце, посмотрел, далеко ли отошли те трое,
наклонился к уху сына.

— Овхад вернулся, — сказал он шепотом.

Лицо Асхада вспыхнуло.

— Где он?

— Пошел на кладбище.

— Он заходил домой?

— Нет, встретился со мной на улице.

Асхад вопросительно уставился на отца.

— Тебе самому лучше знать, что делать… — устремил он свои
маленькие крысиные глаза на сына. — Но… чтоб никто не
пронюхал…

Асхад не ответил. По тому, как он скрипнул зубами, было
понятно, какой приговор он вынес.

3

Погибших предавали земле, опуская их в выкопанные в ряд
могилы. Люди стояли притихшие. Носилки держали так, чтобы
голова почившего была у могилы, затем приподнимали выше другой
ее конец. Двое находящихся в могиле осторожно стягивали труп
вниз и укладывали в лахту1. Пока ставят упхи2, могилу
прикрывают буркой. Затем мужчины поднимаются наверх и быстро
засыпают могилу землей. Люди безмолвствуют, когда покойника
несут на кладбище и предают земле. Все распоряжения передаются
жестами или взглядом. А сегодня на кладбище особенно тихо.
Лица у присутствующих мрачные и сердитые. Наверное, каждый из
них думает о том дне, когда его тоже вот так понесут сюда.
Завтра случится или послезавтра, неизвестно. Особенно в это
смутное время. Смерть ходит за каждым, наступая на пятки,
хватаясь за него. Вот последнее пристанище каждого. Только
здесь обретет человек свободу и покой. Здесь освобождается он
от нужды и печалей. Десять локтей земли — вот что достается
человеку. Только смерть уравнивает всех. Она не щадит никого,
никому не благодетельствует. От нее не спаслись ни пророки,
ни цари, ни богачи, ни бедняки.

1 Л а х т а — ниша в могиле, куда укладывают покойника.
2 У п х а — доски тутового или дубового дерева, которыми
закрывают лахту.

Когда погребали последний труп, Кайсар заметил стоящего чуть
поодаль в толпе Овхада. Видимо, он пришел сюда только что.
Кайсар удивился ему. Почему Овхад, который должен быть в
Бассоевских аулах, находится здесь, и почему с ним нет Булата?
Кайсару не терпелось спросить его об этом, но в данной
обстановке этого делать было нельзя. А отвести в сторону тоже
неприлично. Этот последний час Кайсару показался вечностью.
Всякий раз, взглянув на Овхада, он ловил на себе и его взгляд.
Очевидно, он прибыл сюда с каким-то неотложным делом.

Выровняв холмик на последней могиле, после молитвы Лорсы люди
двинулись к кладбищенским воротам. Кайсар остановил Акту и
сделал Овхаду знак, чтобы он подошел.

— Ты почему здесь, Овхад? — спросил Кайсар, не тратя времени
на приветствие.

— Булат меня прислал.

— Значит, он жив?

— Конечно. Махкетинцы готовы подняться. Хоттунинцы и таузенцы
тоже сочувствуют нам. Положение такое, что стоит в той стороне
появиться Алибеку, как там вспыхивает пожар. Они приглашают
Алибека.

Задумавшийся Акта провел рукой по своему заросшему лицу.

— Когда сказано ему прийти?

— Сегодня.

Выйдя за ворота кладбища, Акта окликнул несколько человек.

— Даю вам три часа времени на то, чтобы повидать свои семьи.
Придете на площадь перед мечетью вооруженными и со съестными
припасами на несколько дней. Передайте это и остальным нашим
товарищам.

Янарка сунул руку под шапку и почесал голову.

— Эти три часа уйдут на поиски семей, — сказал он недовольно.
— Неизвестно, где они находятся.

— Вон Умар идет, — указал Кайсар пальцем на тропу,
спускающуюся вниз с холма. — Он, наверное, знает, где они.

Когда люди разошлись, Кайсар с Овхадом остались одни.

— Ты видел своих? — спросил Кайсар.

Овхад печально рассмеялся.

— Видел. Отца видел, уж лучше бы не видеть.

— Тогда давай вместе поднимемся на хребет.

…Посетив семьи на Шал-Дуке, Кайсар и Овхад поторопились в
аул, чтобы поспеть к назначенному времени. Когда они медленным
шагом спустились по склону в ущелье Арчхи, наступили сумерки.
По усеянному звездами небу тихо скользила круглая луна. По обе
стороны от тропы тренькали сверчки и цикады. Изредка слышались
крики ночных птиц и тявканье шакалов. То и дело дорогу
пересекала вышедшая на охоту лиса.

Овхад рассказывал об услышанных им новостях. Очевидно, дела
царских войск на фронте были не из блестящих. Они пока
отступают. Несколько человек из некоторых аулов возвратились
раненые. Были и дезертиры.

Когда они спустились в ущелье и попали в освещенное луной
пространство, раздавшийся за спиной выстрел снес с головы
Овхада папаху. Оба сначала изумленно оглянулись, потом, сняв
с плеч ружья, пригнулись к гривам коней.

— Гони коня! — крикнул Кайсар и пришпорил своего. Но не успели
еще скрыться в лесу на противоположной стороне, когда раздался
новый выстрел и мимо уха Кайсара просвистела пуля. Проехав
чуть выше в укрытие, они придержали коней.

— Ты не ранен? — спросил Кайсар.

— Нет. А ты?

— Чуть ухо не отсекло!

— Да что ухо, чуть обоим мозги не вышибли.

— Кажется, оба раза стреляло одно и то же ружье?

— Метко стрелял, будь проклят его отец!

— Это была засада на нас.

— Кто бы мог это быть?

…Пока они разговаривали, Асхад (а это был он) быстро взбежал
по лесной тропинке наверх, отвязал привязанного к дереву коня,
прыгнул в седло и, держа перед собой еще пахнущее пороховым
дымом ружье, скрылся в гуще леса.

«Не попал! — скрежетал он зубами. — А какой удачный был
момент! Мог обоих убить. Такого случая может больше не
оказаться. Но я когда-нибудь расправлюсь с вами…»

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров