Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА II

ГЛАВА II

ДЕЛА НЕ ЛАДЯТСЯ

При согласии малые дела растут,
при несогласии великие дела
разрушаются.

Гай Саллюстий Крисп.
Югуртинская война

1

В Ичкерии создалось чрезвычайно сложное положение. Аул,
мятежный сегодня, завтра представал покорным, а клятвенно
заверявший в своей преданности властям вдруг оказывался
мятежнее самых мятежных.

Леса, дороги кишели вооруженными людьми. Проведав о
передвижении небольшого отряда царского войска, они устраивали
засаду и, совершив внезапное нападение на него, тут же
рассеивались. Карательные отряды, высылаемые за ними, ничего
не могли им сделать. При встрече с отрядом повстанец выдавал
себя за милиционера. На вопрос, почему он в таком случае не
в своем отряде, тот отвечал, что идет на день-два домой,
получив известие о болезни или смерти кого-то из
родственников. Тогда командование стало выдавать милиционерам
специальные билеты, чтобы задерживать всякого, кто не имеет
его. Но и после того дело не продвинулось в лучшую сторону.

Отряды милиции, словно бесхозная свора голодных псов, рыскала
по лесам Ичкерии. В последнее время командование предоставило
им свободу действий, и они совершали грабежи в аулах и на
дорогах. За голову каждого пойманного или убитого повстанца
командование платило милиционеру двадцать пять рублей. В
отряды милиции (или добровольцев) входило всякое отребье,
выходцы из горных аулов, потерявшие всякую жалость, честь и
благородство. В сравнении с ними солдаты казались невинными
ангелами. Поэтому не только местное население, но и солдаты
питали к ним беспредельное презрение.

Потерпев близ Шали неудачу при попытке связать Ичкерию с
Чеберлоем, Алибек вынужден был искать другой путь. Он пролегал
через Бассовские аулы к восточным границам Чеберлоя.

Булат и Овхад, посланные на помощь к Абдул-хаджи и
махкетинскому старшине Тангаю, чтобы поднимать бассоевские
аулы, остановились в доме Тангая. Это был крепкий симпатичный
человек среднего роста, с кучерявой черной бородой и смуглым
лицом. После еды он спросил у гостей о деле. Нахмурив брови
и уставясь на гостей горящим взором, он внимательно слушал
Овхада. Потом пригласил своих аульчан Хаки-хаджи и Юсуп-хаджи.
После долгих переговоров, наконец, было принято решение в
течение двух-трех дней поднять восстание на Бассе.

Агенты из этих аулов быстро доносили властям о каждом шаге
повстанцев. Для предотвращения восстания, а если оно начнется
— отсечения его от северной части Ичкерии и Чеберлоя, на
помощь подполковнику Лохвицкому к границам с Чеберлоем
прислали третий батальон Навагинского полка из крепости
Воздвиженской, кроме того, из местных жителей создали
несколько отрядов.

2

В Махкетах слышался грохот пушек, доносившийся с севера, со
стороны Кожелк-Дук. Отсюда был виден расстилавшийся по небу
дым от пороха и горящих лесов. Сюда дошел слух о том, будто
Алибек там разгромил царские войска. Действительное положение
дел не знали ни Булат, ни Овхад. Но воодушевленные этими
известиями махкетинцы на следующий день со знаменем собрались
на площади и перед мечетью устроили зикр.

Булат и Абдул-хаджи сделали попытку остановить зикр и навести
порядок, но это не имело успеха. В момент, когда собравшиеся
были в состоянии экстаза, появился чеберлоевский милицейский
отряд, возвращающийся из Ведено в Шатой. Люди, и без того
ненавидевшие милицию, теперь возбужденные зикрой, бросились
навстречу: кто успел вскочить на коня, конными, кто не успел
— пешими. Ехавший впереди коллежский регистратор Курбанов
Хайбулла из Бердыкеля попытался было заговорить мирно, но
люди, не обращая на него внимания, стреляли поверх
милиционеров, а те обнажали сабли. Булат не хотел стычки, пока
не соберутся люди со всех аулов и не создастся
дисциплинированный отряд. Он поискал глазами Абдул-хаджи, но
ни того, ни Тангая не было видно. Призыв его, направленный на
успокоение возбужденных людей, утонул в людском гуле. Увидев,
что в его отряде появились убитые и раненые, Хайбулла приказал
открыть ответный огонь.

Появившийся в эту минуту Абдул-хаджи не только не успокоил
махкетинцев, но сам выхватил из ножен саблю и крикнул:

— Бейте свиней! Бейте царских слуг!

Однако более организованный милицейский отряд, уложив
несколько человек из них, проложив себе путь через толпу,
вырвался из аула.

— По коням! Догоняйте! Не упускайте этих сук! — припустил коня
за ними Абдул-хаджи, махая саблей. Но догнавший вскоре Булат
остановил его.

— Ты что, с ума сошел? — пристыдил его Булат. — Разве можно
начинать драку, не зная, что в других аулах делается?

Грудь у разъяренного Абдул-хаджи вздымалась, как кузнечный
мех.

— Я знаю, что делаю! — вогнал он саблю в ножны. — Не надо
сдерживать людей. Уж теперь им нет обратного пути. Хотят или
не хотят — все равно вынуждены подняться!

— Да, мы уже взялись за бороду отца1, — сказал подскакавший
Тангай, — теперь нельзя ее выпускать. Что нам теперь делать?

1 Поговорка, сходная с русской: «Раз взялся за гуж, не говори
что не дюж». Взять отца за бороду — это неслыханное дело. Этой
поговоркой выражается крайность, безвыходность положения.

Абдул-хаджи сдвинул свою мохнатую папаху и почесал голову.

— Надо что-то предпринимать, — заговорил Булат, видя, что
старшие молчат. — Не пройдет и часа, как о случившемся станет
известно и в Ведено, и в Чахкаре, и в Шатое. Нет сомнения, что
оттуда вышлют войска. Людей этих надо или подготовить к
обороне, или присоединить к Алибеку. Как вы думаете?

— Разве мы не поднялись драться? — нахмурил лоб Абдул-хаджи.
— Ни один человек не уйдет отсюда. Я поеду поднимать остальные
аулы. А вы втроем готовьте людей к бою.

— Мне кажется, лучше Овхада направить к Алибеку, — сказал
Булат, подумав, — чтобы сообщить ему здешнюю обстановку. Кроме
того, люди хотят, чтоб он сам явился сюда.

Обсудив вопросы и приняв решение, Тангай поехал в Хаттуни и
Таузен, а Овхад — к Алибеку. Однако эта ночь в корне изменила
их планы.

К делу махкетинцев командование отнеслось со всей
серьезностью: волнение на Бассе могло возобновить с трудом
подавленное восстание в Ичкерии.

Авалов получил приказ взять с собой из Ведено шесть рот
Куринского полка, четыре пушки и срочно отправиться навести
порядок в бассовских аулах и тем самым положить конец смутам
по всей Ичкерии. В помощь ему из Шали направили две роты
Тенгинского полка, одну роту Навагинского полка, три сотни
Сунженского казачьего полка и четвертую батарею 20-й
артбригады. На случай, если вдруг поднимутся аулы на Мичике
и в Ичкерии, туда послали отряды Долгова и Батьянова.

Но Авалов надеялся решить мирным путем дело на Бассе, прежде
чем туда будут стянуты все отряды. К вечеру того же дня он с
ротой солдат прибыл в Махкеты. Заранее предупрежденные им
старшины Басских аулов уже были в сборе и ждали его.

Когда вошел весь запыленный Авалов, все встали. Поздоровавшись
с ними за руку, расспросив каждого о житье-бытье, он перешел
к делу.

— Что нового, о чем люди говорят?

Тучный, среднего роста хоттунинский старшина посмотрел на
товарищей и увидев, что те хранят молчание, мягким голосом
заговорил.

— Люди взбудоражены, полковник. Хорошего нам нечего сказать.
Кругом — смута. Эти глупые люди вместо того, чтобы работать
дома и на полях, носятся с разными сплетнями.

— А вы зачем здесь? Старшины и почетные люди? Сегодня у вас
под носом махкетинцы оказали милиции сопротивление. Тангай,
ты почему не удержал людей?

Тангай, сидевший на низкой табуретке, зашевелился на месте.

— Сумасшедший люд мне не остановить, князь. Я сделал все, что
мог. Люди не слушаются меня.

— Так почему же махкетинцы напали на милицию? Одного убили и
нескольких ранили? — повысил голос Авалов.

Но Тангай глазом не моргнул.

— Во всем виноват Хайбулла, что возглавлял этих глупых
чеберлоевцев. Ему незачем было в пятничный день встревать в
толпу, собравшуюся на зикр.

— Ты был там?

— Если бы я там был, драки не произошло бы.

— Милиционеры, как и любые солдаты, служат в армии царя, —
рассердился Авалов. — Ваш аул не только оказал сопротивление,
но и нанес им ущерб. Это открытый бунт. Аул должен теперь
нести ответственность. Или сами выдайте виновных, или я выберу
и уведу людей по своему усмотрению.

— Виноваты твои милиционеры, — бросил Тангай. — Короче говоря,
эта шайка сколочена из дураков и жестоких людей. Из воров и
грабителей, которые не знают ни стыда, ни совести, ни жалости.
Аулы наши не лезли в драку, оставались в стороне. И
сегодняшнего не случилось бы, если бы не эти свиньи.

До сих пор молчавший круглолицый, краснощекий старик, с
длинной белой бородой и густыми усами, встал и устремил свои
умные глаза на Авалова.

— Мы просим милосердия к аулу, князь, — начал он мягким
мелодичным голосом. — Сегодняшнее зло исходило от нескольких
человек. Их мы сами накажем.

— Наказывать будете не вы, а власть, — оборвал его Авалов. —
Назовите их имена.

— Мы еще не успели выявить виновных, — спокойно ответил
старик. — Завтра во всем разберемся. Мы боимся ошибиться в
спешке. Пусть власти не вмешиваются, дай нам самим
разобраться. Если вы заберете нескольких невинных, остальные
взбунтуются. У нас тоже есть и убитые, и раненые. Ущерб обе
стороны понесли одинаковый. Если к тому же виноваты во всем
были милиционеры, а наказаны будем мы, — это же несправедливо.
Я боюсь, что аул возмутится, князь. По-моему, лучше забыть о
стычке.

Слова старика показались Авалову разумными. Он ведь и сам ехал
сюда с той же мыслью.

— Можете вы дать слово, что ваши аулы не примкнут к Алибеку?
Благообразный человек ответил за всех:

— Чужие души — потемки, начальник, но пока что в ауле
спокойно. В меру сил своих постараемся не допустить зла.

— Что скажете вы? — обратился Авалов к старшинам.

— Домба прав. Сделаем все, что нам под силу.

Авалов встал.

— Хорошо. Начальник области поручил мне сурово наказать ваш
аул. А пока я уезжаю, уверенный в вашем слове. Но знайте, что
если впредь вы допустите малейшего беспорядка, жалости к вам
не будет.

Выехав со своей ротой в сумерки, Авалов побывал в Гуное, взял
оттуда тридцать шесть человек, которые были с Алибеком на
Кожелк-Дук, и на следующий день возвратился в Ведено.

Однако не успел Авалов сдать в крепость арестованных гунинцев,
как пришло сообщение, что восстали махкетинцы и что Тангай
объявлен наибом Алибека.

Теперь он глубоко сожалел, что не выполнил приказ
командующего. Сегодня сюда должен был прибыть Виберг, на
которого командующий возложил большие полномочия. Авалову
никогда не доводилось лично общаться с этим сухощавым,
долговязым немцем. Да и вообще, с немцами, большими педантами,
трудно было обсудить и уладить дело.

3

Командир 20-й дивизии генерал-майор Александр Виберг сразу же
по приезде в Ведено потребовал к себе начальников отрядов
Лохвицкого и Накашидзе.

До прибытия командиров он осмотрел гарнизон крепости. Отсюда
с берегов Хулхулау, как на ладони, хорошо видны окрестные аулы
и легко держать их под наблюдением. Чтобы обеспечить
безопасность со стороны населения, вокруг крепости площадь на
две-три версты, была очищена от леса.

Солдаты жили в казармах и в доме, в котором когда-то
размещалась резиденция Шамиля. Внешний вид и боевое настроение
солдат производили хорошее впечатление. На питание не
жаловались. Оно и не могло быть плохим. Мяса и водки было
вдоволь. А большего им не требовалось.

Воздух здесь чистый, бодрящий. С момента приезда бесцветное
лицо генерала изменилось, покрылось румянцем. Его покалывающее
сердце стало ритмично биться.

— Благословленный край! — сказал он Авалову, глубоко вздохнув.
— Какая здесь прекрасная, чудная природа! Зачем туземцам эти
блага? Какие великолепные курорты здесь можно открыть.

— Да, ваше превосходительство, природа здесь чудесная, —
согласился Авалов. — Когда туземцы покорятся, осуществятся и
ваши мечты.

— То, что здесь есть нефть — очевидно. Кто знает, есть,
наверное, и золото, и серебро, и другие ценные металлы. Сюда
надо привести хорошие дороги и построить шахты, заводы,
фабрики.

Семен Иванович бросил взгляд на генерала. Тощий, высокий,
длинные руки, высокий лоб, впалые щеки, тонкие сжатые губы,
вздернутый нос, утомленные, бесцветные глаза за очками.

— А теперь расскажите последние новости, — сказал он,
оборачиваясь.

Они двинулись размеренным шагом по ровным аллеям между
стройных ольховых деревьев. Начищенные до блеска хромовые
сапоги Виберга поскрипывали монотонно.

— Особых новостей нет, ваше превосходительство. Сам черт не
разберет здешнюю обстановку. Алибек везде и всюду шныряет.
Сегодня — здесь, завтра — в другом месте.

— А сегодня?

— Кто знает. Говорили, что вчера он находился в симсирских
лесах. По поступившим ко мне сведениям, на днях собирается
проникнуть в Чеберлой. Дада Залмаев склонил все чеберлоевские
аулы на сторону Алибека. Тамошний пристав подпоручик Саралиев
болен. То есть, говорят, что болен. Кто знает, может,
прикидывается. Оставшийся за него Раджабов с отрядом милиции
отступил в Нохчкел. Есть слухи, что Дада занял Шаро-Аргунский
мост. Кроме дачубарзинцев, все настроены против нас.

— Как настроено население вашего округа?

— Кроме Дарго и Белгатоя, все остальные аулы так ненадежны,
что опасно поворачиваться к ним спиной.

— От Накашидзе есть известие?

— Он расположился на Кезеной-Ам. Андийская милиция заняла Хой.
К границам Чеберлоя Накашидзе подтянул технуцальскую и
каратинскую милицию и один батальон Апшеронского полка. Вчера
на помощь ему прибыло тысяча четыреста аварцев.

К докладу Авалова ничего не добавили вызванные Вибергом в
Ведено Накашидзе и Лохвицкий. Генерал коротко изложил
предстоящие задачи.

— Господа! Здешние туземцы прекрасно знают о том, что на
сегодня наши дела на Кавказском фронте неважные. В Абхазии —
восстание. Ни на один день нельзя полагаться и на Дагестан.
Там тайком шныряют агенты Гази-Магомы. Создавшаяся ситуация
обязывает нас уничтожить с корнями восстание в Чечне. У нас
имеются достаточные силы, чтобы раздавить Алибека. По-моему,
его силы не набираются и в тысячу человек.

— Подсчитать его силы трудно, — сказал полковник Накашидзе.
— Нет ни одного аула, где бы не было его сообщников. Было бы
проще разбить его стотысячное войско, если б он воевал в
открытую. Мы три месяца гоняемся за ним. А силы у него все
такие же, как вначале.

— В этом вы правы, ваше сиятельство, — сказал Виберг. — Но
Алибека и его шайку в ближайшее время надо либо выловить, либо
уничтожить. И ознакомив их с планом действий, он добавил:
«Главное — беспощадность». Уничтожайте без жалости всякий аул,
из которого хотя бы один человек примкнул к мятежникам или
впустил их. Уничтожайте хлеб, сено. Скот угоняйте в
штаб-квартиры. Таков приказ командующего.

На второй день во главе с генералом Вибергом Веденский отряд
вышел в путь в направлении Басса. На пути он наткнулся на
засаду из небольшого числа повстанцев, в перестрелке с ним
понес незначительные потери, потом без сопротивления занял
Элистанжи и там расположился на ночь. Высланная вперед
разведка и местные лазутчики сообщили, что на Бассе все
спокойно.

Успокоенный этой новостью отряд утром продвигался к Таузену,
но на полпути вновь напоролся на засаду. Дружный огонь
повстанцев, укрепившихся в лесу на высоком берегу Аржи-Ахк1,
нанес отряду ощутимый урон.

1 А р ж и — А х к — буквально: черная речка.

Как обычно, повстанцы, совершив внезапное нападение, тут же
скрылись. Когда отряд занял берег, там никого не оказалось.
Развернутый для боя отряд вновь был собран и длинным строем
двинулся вперед. Но через версту вновь был атакован
повстанцами. Виберг не знал, что предпринять. Враг был
невидимым, в то же время был всюду. Атакуя то авангард, то
арьергард, они сопровождали отряд до самого Таузена.

В ауле застали лишь стариков, женщин и детей. Виберг приказал
сжечь аул. Не прошло и получаса, как вспыхнули все дома. Как
обычно, кавалерийские сотни послали топтать посевы, жечь сено,
пригнать скот с пастбища.

4

В эту ночь Булату пришлось много потрудиться с махкетинцами,
чтобы навести здесь порядок. Приходилось и спорить, и
уговаривать, и упрекать их. Наконец, ему удалось обговорить
все вопросы, и он, усталый, пошел ночевать к младшему брату
Тангая.

Поев принесенный хозяином сискал с сыром и запив его холодной
водой, Булат пожелал хозяину доброй ночи и лег в
приготовленную постель, положив оружие рядом. В комнате,
которая долго не проветривалась, отдавало сыростью. Под нарами
и печью верещали сверчки. Когда он потушил светильник, по
комнате забегали мыши. На улице было тихо, если не брать во
внимание редкий лай собаки. Но Булат не мог заснуть. Он даже
открыл дверь, думая, что ему мешает духота, но и это не
помогло. Тысяча мыслей кружилась в голове. Он слышал о
поражении Алибека на Кожелк-Дук, но ничего не знал о
дальнейшей его судьбе. И посланный им Овхад не возвращался.

Не было вестей из Гати-юрта. Его давно не было там. Умар,
неделю назад побывавший дома, принес малоутешительную весть.
Хорта и Асхад бесновались, вымещая на аульчанах ущерб,
причиненный им в начале восстания. Несколько человек сослали
в Сибирь, тем же угрожая женам последователей Алибека,
эксплуатировали их нещадно.

Булат даже не успел насладиться любовью своей молодой жены.
Ему оставалось только ласкать Деши мысленно, когда он, как
сегодня, оставался наедине с самим собой. Что Деши беременна,
с одной стороны радовало Булата, но с другой — нагоняло на
него тоску. Он один, как перст, остался от их рода и потому
мечтал втайне жениться и обзавестись детьми. Не хотелось,
чтобы род Данчи исчез без потомства. Но в это смутное время
семья не приносила радости. Булат видел, как после подавления
восстания в Салаватии и женщин, и детей изгоняли из родных
мест и отправляли в Сибирь.

Отяжелевшая от клубящихся мыслей голова его наконец к рассвету
задремала. Но и сон не приносил покоя. Ему снились беспокойное
детство, ад, пережитый в Турции, ужасные дни последнего
времени. Иногда, лаская сердце, сияющий, словно звезда,
появлялся милый образ Деши.

Вскоре послышался лай собак, редкие крики и выстрелы. Думая,
что это пригрезилось во сне, Булат еще некоторое время лежал,
не открывая глаз. Но когда крики и выстрелы стали доноситься
чаще, он открыл глаза. Глянув в маленькое оконце, он понял,
что рассвело. Шум и крики приближались. Во дворах, словно
взбесившись, залаяли собаки. Заскрипела дверь, где спали
хозяева дома. Поняв, что это не сон, Булат вскочил, одел
черкеску, подвесил к поясу кинжал, сунул за пояс пистолет,
схватил ружье и бросился было на улицу, но его остановил крик
хозяина:

— Солдаты, солдаты!

В мгновение ока у Булата созрело решение. Сопротивление
показалось ему бесполезным. Все мужчины в ауле, наверняка,
захвачены сонными врасплох. Пока что аул не в чем уличить.
Все, может, обойдется мирно, как позавчера. А сопротивление
может навлечь беду. Тогда не избежать кары. Ему, гостю, не
хотелось, чтобы по его вине аул подвергли наказанию. Булат
бросил под нары ружье и пистолет и выскочил с одним только
кинжалом. Двое солдат держали хозяина, наставив к его животу
штыки. В коровнике и амбаре тоже возилось несколько солдат и
чеченец-милиционер.

Не успел Булат захлопнуть за собой дверь, как один из штыков
уткнулся ему в грудь.

— Есть там еще кто-нибудь? Афонька, подойди сюда с кем-нибудь!
— крикнул одни из них. — Войдите и обшарьте хату. Идите
вперед, — ткнул солдат штыком в живот Булата.

— Зачем? — прикинулся Булат удивленным. — Зачем пирод?
Куда?

— «Зачем, куда!» — легкими ударами прикладов толкнули их
вперед солдаты. — «Зачем, куда» узнаете, разбойники, потом,
когда поставят над обрывом и наставят на вас ружья или когда
перекинут веревки через ветви деревьев и начнут вздергивать.
Из-за вас мы всю ночь не спали.

Хозяйка, выскочившая из дому босиком, с распущенными волосами,
при виде солдат не сдержала душераздирающего крика.

— Ва-а-а, помогите!

— Не ори, ведьма. — Отбросив ее в сторону, два солдата вошли
в дом. Увидев их, подняли крик и два только что проснувшихся
ребенка.

Вскоре солдаты вышли во двор, неся оружие хозяина и Булата.
У милиционера, вошедшего за ними, в руках был свернутый
маленький старый коврик.

— Вай, чтобы вас Бог забрал, окаянные! — подбежала к ним и
схватилась за коврик хозяйка. Минуту продолжалась борьба.
Женщина тянула к себе, а милиционер не выпускал. Наконец,
милиционер ударом ноги под живот опрокинул женщину.

Оглянувшийся хозяин увидел свою жену, схватившуюся руками ниже
пупка и судорожно скорчившуюся в клубок. Не успели два
конвоира и глазом моргнуть, как он бросился назад и ударом в
живот свалил милиционера.

— Ах ты, проститутка, продажная проститутка! — хозяин
схватился за кинжал милиционера, но подбежавшие солдаты
ударами прикладов уложили его самого.

Не успел Булат опомниться, как солдаты набросились на обоих
и связали им руки за спину. Видя вопящих хозяйку и детей,
дерущегося хозяина, большая собака бросилась на одного из
солдат и вонзила ему зубы в ляжки. Однако другой солдат
пригвоздил ее штыком к земле.

Когда оба мужчины были связаны, солдаты и милиционеры вывели
из хлева буйволицу с буйволенком. Двое выволокли из амбара
мешки и, потроша их саблями, усеяли весь двор желтой, как
золото, кукурузой. Булат с хозяином были уже далеко, когда до
них все еще долетали крики хозяйки и плач детей. Эти крики в
ауле были не единственными.

Сопровождаемые конвоем по узким, кривым улочкам Булат и его
товарищ видели сгоняемых к площади солдатами и милиционерами
со всех уголков аула людей. Скот угоняли в другую сторону,
очевидно, к окраине аула.

Когда они дошли до площади, там уже стояли в окружении солдат
босые, без черкесок и папах человек сто. Среди них и Тангай
со связанными назад руками. Как ни искал Булат глазами
Абдул-хаджи, его не было видно. На одном конце площади верхом
на конях сидели Виберг и князь Авалов, гордо окидывая взором
толпу. Тут же были Чомака Ойшиев и Элби Мовсаров.

Когда сбор людей прекратился, арестованных под конвоем вывели
на дорогу, ведущую в Ведено. Оставляя между собой дистанцию
в одну версту, вперед выступили две роты. Взяв в кольцо сто
тридцать пять арестантов, за ними последовали три роты.
Оставшиеся в арьергарде две роты с двумя орудиями подожгли
аул, и выждав, пока он не вспыхнет повсеместно, нагнали
шествие. Казачьи и милицейские сотни остались, чтобы
уничтожить посевы и пригнать скот.

Пленники шагали медленно и когда в ауле раздались крики, стали
оглядываться. Аул окутывал черный дым. Местами взметались
искры, потом языки пламени. Сердце пронизывали крики женщин
и детей, лай собак, мычание скота. Мужчины стискивали зубы.
Они были бессильны. В бок и спину упирались штыки. Каждым
овладели свои думы. Одни раскаивались, что ночью не ушли к
Алибеку, другие — что утром не вступили в схватку с солдатами,
как только они ворвались в дом, и не приняли достойную смерть.

Правда, среди пленников немало было и ни в чем неповинных. К
полудню, когда солнце достигло зенита, отряд подошел к
Аржи-Ахк. Наступил полдень, и пленники требовали дать им
возможность совершить намаз и немного передохнуть. Им дали час
времени на то и другое. Не спавшие ночью солдаты тоже хотели
отдохнуть.

В русле речки одна рота расположилась вокруг пленных, а две
другие заняли оба берега. Солдаты не выпускали из рук ружья.
И вправду, место это было опасное. С обеих сторон над узкой
дорогой нависли высокие каменные скалы и старый, густой лес.
Люди совершали омовение перед намазом, когда подоспели другие
две роты с груженными трофеями подводами и казаки с
милиционерами, гнавшими вперед себя скот.

Среди арестованных пронесся глухой ропот.

— Нам надо бежать.

— Куда бежать?

— В лес.

— Из этого тройного кольца?

— Постреляют всех, как зайцев!

— И пусть! Лучше здесь погибнуть, чем идти в Сибирь.

— Может, оттуда еще отпустят.

— Жди.

— Как двинемся в путь, надо броситься в леса.

— Пусть хоть некоторые спасутся.

Булат потихоньку приблизился к Тангаю.

— Слышишь, что люди говорят?

— Слышу.

— Надо бежать. Дальше дорога уже. Там будет удобней.

Потом Булат приказал ближайшим:

— Когда выйдем в путь, как только я крикну, бросайтесь в лес
в обе стороны. Сообщите всем.

После намаза арестованным, поднятым в путь, показалось, что
солдаты чем-то встревожены. Один офицер, выехавший вперед,
проскочил галопом ущелье и вернулся обратно.

Это был посыльный Виберга, посланный передать начальнику
арьергарда Авалову, что на противоположном склоне показался
враг и чтобы он был настороже.

Показавшийся впереди в лесу был Алибек. Получив от Овхада
известие, что аулы на Бассе готовы подняться, он, взяв с собой
тридцать человек, спешил возглавить их восстание. Но, не
доезжая до Хулхулау, он узнал о случившемся в Махкетах. Решив,
прежде всего, освободить арестованных, он отыскал наиболее
удобное место у Аржи-Ахка и устроил засаду.

Когда показался враг, командиры рот громко отдали солдатам
приказы быть готовыми к бою, и Булат понял это. Теперь он был
уверен, что наступает удобный момент для бегства. Он передал
услышанное им по цепи.

— Делайте вид, что ничего не знаете.

Когда они длинной вереницей, один за другим, выходили из
ущелья, спереди, сзади и по бокам раздались выстрелы. Генерал
Виберг, который вернулся с одной ротой, не зная, где кроется
главная сила противника, еще больше стеснил ряды. Сзади
беспорядочно напирали обе роты арьергарда. Пока Авалов пытался
навести в отряде порядок, по конвойным ротам открылась пальба.

— Кентий! Нападайте на солдат! Отбирайте оружие и
рассеивайтесь в обе стороны!

Булат с криком прыгнул на ближайшего рыжего солдата, обеими
руками схватился за ружье и ударом ноги в пах сбросил его в
обрыв. Началась ожесточенная схватка за жизнь. Под обрыв в
речку летели то солдат, то пленник, то тот и другой в обнимку.
После нескольких минут жестокой борьбы, оставив на месте боя
двадцать человек убитыми, остальные сто пятнадцать скрылись
в лесах.

Перепуганное стрельбой стадо махкетинцев тоже рассеялось по
лесу. Вмиг помрачнело лицо Авалова, который полчаса назад ехал
с гордо поднятой головой, перекидываясь шутками со своим
другом Чомаком. Он теперь походил на человека, долго лежавшего
в лихорадке. Полчаса назад он еще мог мечтать о мире на Бассе.
Теперь эта мечта развеялась в пух и прах.