Молния в горах

Молния в горах.Часть2.ГЛАВА III

ГЛАВА III

СТАРЫЙ ЛЕВ

Я сделал, что мог, и пусть, кто
может, сделает лучше.

Марк Туллий Цицерон.
Письма к близким

1

Усмирив зандакские аулы и несколько аулов Салатавии и выслав
значительное количество их жителей в северные губернии России,
Александр Павлович вернулся во Владикавказ, уверенный, что
Алибек, хоть и не пойман, но с восстанием покончено раз и
навсегда.

Однако все новые и новые известия, приносимые в последние дни
телеграфом и вестовыми, свидетельствовали о том, что он
ошибался. Когда ему сообщили, что поднялись бассоевские аулы
и что сто тридцать пять арестованных махкетинцев, которых вели
в Ведено, сбежали, он почернел от ярости.

— Позор, это же позор! — схватил он лежавшую перед ним кипу
бумаги и с размахом швырнул на стол.

Он распахнул окно и расстегнул крючки ворота. Во дворе, под
ровными тополями, на скамейке с чугунными ножками сидел,
закинув ногу на ногу, прапорщик Дада Умаев. Чуть дальше по
тенистой аллее расхаживали две молоденькие девушки с пестрыми
зонтиками. Успокоившись немного, Александр Павлович вернулся
к столу и принялся за письмо Авалову:

«Не могу скрыть от вас, что письмо ваше № 65 крайне огорчило
меня. Как могли 135 человек арестантов сбежать из-под конвоя
шести рот при двух орудиях, для меня совершенно необъяснимо…
Дабы несчастный случай побега арестантов не дал влиянию
Алибека очень усилиться, полагаю, вам надо немедленно что-либо
предпринять против принявших или подчинявшихся ему аулов. Если
бы можно было эти аулы разорить вконец, т. е. отнять у народа
все средства, то, полагаю, столь большое население с
семействами не смогло бы долго продержаться в лесах и должно
было бы скоро выйти с повинною. Для этого можно решиться даже
на серьезные жертвы, но необходимо лишь, чтобы наказание и
удар были действительными.

Генерал-адъютант Свистунов, 7 июля 1877 г.»

Отправив в Ведено с письмом нарочного, Свистунов вновь
погрузился в раздумья. Со всех уголков Чечни поступали вести,
что удачный выход Алибека из окружения на горе Кожелк-Дук, где
он бился трое суток против многочисленного войска, и то, что
он с маленьким отрядом отбил у многочисленного войска
арестованных махкетинцев, подняло в народе его авторитет.
Чеберлоевцы теперь приглашали его к себе. Александр Павлович
предвидел, что если Алибеку удастся поднять Аргунский округ,
то Малая Чечня окажется под угрозой. Ведь оба района населяют
одни тейпы. Пожар, вспыхнувший там, может перекинуться на
Большую Чечню. У ингушей тоже руки чешутся примкнуть к
Алибеку, как только он приблизится к ним.

В связи с неудачами русских войск в последнее время в Анатолии
начались брожения среди кабардинцев и карачаевцев. Говорят,
что усмиренные в прошлом году сваны притворялись покорными,
а на самом деле тайно накапливали боеприпасы, провизию про
запас…

2

Усилив свой отряд спасенными им людьми, Алибек прошел через
горящий Махкеты, поднял на борьбу Хоттуни и Таузен и, поручив
их Абдул-хаджи и Тангаю, сам поспешил в Чеберлой.

Если ему удастся пробиться туда, он может надеяться на
какой-то успех. Оттуда от него будут с нетерпением ждать
вестей: в Симсире — Нурхаджи и Косум, в Беное — Солтамурад,
в Центорое — Сулейман, в Гуни — Губха, на Бассе — Абдул-хаджи
с Тангаем и в Аллероевских аулах — Тозурка. По сигналу Алибека
они поднимут все аулы. Алибек и сейчас не потерял надежду на
Дагестан. Часто посылает туда гонцов. Но тамошние вожди и
разувериться не дают, и восстание не начинают. Каждый раз
откладывают на день-два. А Алибек здесь вынужден бегать с
места на место, пытаясь объединить восставшие аулы в единый
кулак. Когда он в одном месте с несколькими аулами отбивается
от врага, остальных прижимает царское войско. Когда восстали
Аух, Салатавия, зандакские и беноевские аулы, то по речкам
Хулхулау и Басе, а также в Чеберлое было затишье. Боялась
поднять голову и Чеченская равнина. Южная Ичкерия, которая
молчала, когда усмиряли Северную Ичкерию, Аух и Салатавию,
сжигали их аулы и уводили людей в аманаты, только теперь
восстала. Никак не начнется дело и в Чеберлое. Дада Залмаев
делает все, что в его силах, но число его товарищей не
превышает и ста человек.

И Умма Дуев тоже не шевелится. Куда смотрит, чего ждет? К тому
же, говорят, еще и местному начальнику оказывает помощь.
Алибек не понимает его поведения. Не знает, правда ли это, но
сказывают, что он сговорился с дагестанскими вождями и что все
они ждут вестей от сына Шамиля Гази-Магомы. «Но если твой дом
охвачен пожаром, нельзя ждать, сложа руки, пока соседи его
потушат, или пока подоспеет подмога из другого аула, другого
края, — размышлял Алибек. — Вытолкнули меня вперед, а сами
припрятались!»

Проходя по Бассу, Алибек прежде всего сжег дома аульных
старшин и их прислужников. Так же поступит он и со всеми
предателями. И Умму не пощадит, несмотря на его старость.
Видимо, он боится за своего сына, который служит в царской
армии. Разве нет родителей, братьев, сестер, своих семей у
тех, кто уже четыре месяца без крова, без ночлега, без пищи
и очага вынужден скитаться по горам и лесам?

Эти мысли заняли голову Алибека. Он заговаривал лишь изредка
даже с Кори, неотлучно следовавшим рядом с ним. Он пересек
Пешхой-лам1 и добрался до горного аула Нуйхой со своими
постоянными спутниками — полусотней чеченцев и аварцев. Не
будь этих аварцев, туго пришлось бы Алибеку. В самые трудные
минуты около него всегда находились пять-шесть сотен аварцев
и андийцев. Бедного Мусакая, который был в Салатавии и на
Кожелк-Дук правой рукой Алибека, уже нет в живых.

1 Л а м — гора.

Оставив товарищей в Нуйхое, Алибек поехал вместе с Дадой
Залмаевым в Зумс. Надо было, не откладывая ни на минуту,
решить вопрос с Уммой.

Когда они глубокой ночью выехали в Зумс, повсюду залаяли
собаки. У здешних жителей были стада овец и для охраны отар
требовались волкодавы. Они бешено лаяли со всех дворов,
прилепившихся, подобно гнездам ласточек, к горным склонам. Но,
видя, что всадники не заворачивают во дворы, они все же
пропускали их, не выскакивая на улицы.

Проехав по узким улочкам, они остановились у довольно
добротного дома. Он был окружен каменным забором. Не слезая
с коня, Дада потянулся к воротам и постучался в них рукояткой
нагайки. Поднялся бешеный гвалт нескольких собак. Звеня
цепями, они метались на привязи. Кто-то, со скрипом отворив
дверь, приглушенным голосом приструнил собак и, подойдя к
воротам, остановился:

— Кто там стучится?

— Это я, Дада, сын Залмы.

Отодвинув оба засова, на которые были закрыты двустворчатые
ворота, перед путниками предстал крепкого сложения племянник
Уммы, Иба.

Дада спешился и подошел к нему.

— Ассалам-алейкум, пусть в вашем доме будет все хорошее, —
сказал он.

— Ва аллейкум салам, пусть и у вас будет только все доброе.
Входите.

Пожав гостям руки, Иба взял их коней под уздцы.

— Умма дома?

— Да, дома.

Успокоив собак, которые вновь подняли лай, завидев чужих
людей, Иба привязал двух коней к коновязи.

— Входите в дом.

Он оставил гостей, поднявшихся по каменным ступеням, на
крыльце, а сам вошел в дом. Через минуту-другую узкое окно
одной комнаты засветилось, и вскоре, заполнив своим огромным
телом весь дверной проем, вошел Умма.

— Дада, это ты? Добро пожаловать. Входите. — Он открыл дверь
и подтолкнул Даду. — Проходи.

— Проходи вперед, — возразил Дада.

— Проходите, вы же гости.

— Иди ты вперед, Алибек.

Умма, не знавший никогда страха, услышав имя Алибека, весь
покрылся потом.

— О, так это Алибек с тобой? Подойди-ка, дай я обниму тебя.
Ах ты, волчонок! А я хорошо знаю, почему ты пришел! Садись,
располагайся.

Войдя в комнату, достаточно освещенную застекленной лампой,
два гостя хотели было остаться у двери. Но Умма, подталкивая
сзади, провел и усадил их на глиняные нары, застеленные
войлочными ковриками. Иба скатал и отодвинул постель, на
которой несколько минут назад спал дядя. Пока Умма одевался,
Алибек скользнул взглядом по комнате. Суровое жилье, как и сам
хозяин. Похоже на львиное логово. На полу — огромный ветхий
палас, на стене — красно-черный ковер, а на нем развешено
разное русское, чеченское, турецкое оружие. Над местом, где
спал Умма, на гвозде в стене висели четки в сто бусинок. В
углу, у двери, стояли медный таз и кумган.

Одев бешмет и черкеску, обувшись в яловые сапоги, обвязавшись
поясом с кинжалом, Умма грузно опустился на нары. Ничто не
выдавало в нем старости, кроме седины, наложенной временем и
пережитыми бедами. Он был еще здоровым, сильным и бодрым.
Белоснежная, на всю грудь широкая, длинная борода, да
избороздившие высокий лоб морщины, однако, свидетельствовали
о том, что ему перевалило за семьдесят. Но его смелый взгляд
гордо показывал, что он прошел свой путь, мужественно
преодолевая трудности жизни, что подвластен только лишь
смерти.

Умма пригладил рукой свои пышные усы и седую бороду.

— Ну, как молодые люди, у вас дома? Как Олдам, Залма? Все ли
здоровы, о ком следует спросить?

— Все хорошо. Ваши тоже все здоровы?

Долго еще не могли они перевести разговор на доверительный
тон. Умму сковывало чувство своей вины и долг хозяина, а те,
будучи гостями и моложе его, соблюдали приличие.

С деревянным подносом в руках вошла жена сына Уммы, Шамиля,
и поставила перед гостями холодное мясо, мягко испеченый
сискал и молоко.

— Перекусите пока этим, — сказала женщина, поприветствовав
гостей, — скоро принесу и горячую пищу.

Алибек, у которого за весь истекший день во рту не было ни
крохи, поел досыта, не разбираясь, горячая ли, холодная ли
пища. Вечернюю трапезу он завершил молитвой. Когда Иба вышел,
убрав поднос, Умма обратился к гостям.

— Есть у нас поговорка: пусть раненый, которому не выжить, не
доживет до утра, — начал он густым басом. — Ты пришел судить
меня, Алибек. Можешь не щадить мою седую голову.

Алибек снял с головы низкую черную папаху, положил подле и,
втянув под себя ноги, сел по-восточному.

— Пусть не выживет тот, кто седину старца не уважит,
Умма-хаджи. — Алибек облизнул высохшие губы. — И пусть Бог нас
проклянет, если мы нарушим обычаи наших предков. Перед
справедливым судом равны все: и стар, и млад. Сейчас перед
тобой сидит не ровесник твоего младшего сына, Олдамов сын
Алибек, перед тобой сидит имам, избранный вождями аулов
Чеберлоя и Ауха от имени жителей своих аулов. С того дня я
перестал быть сыном своих родителей, братом для братьев, отцом
для семьи и хозяином самому себе. Я пришел от имени народа,
приговор свой буду выносить именем народа.

Умма слушал, потупив глаза, склонив голову и разломив на груди
бороду надвое.

— Я понимаю тебя, Алибек. Тебе досталось то, что я уже
пережил.

— Нет, Умма-хаджи, тебе не пришлось пережить того, что пережил
я. Прежде, чем возглавить восстание народа, тебе пришлось
пройти всю войну времен Шамиля, от рядового воина до искусного
наиба, ты был закален в многочисленных битвах и умудрен
жизненным опытом. Тебе было тогда шестьдесят лет, и рядом с
тобой тогда были славные беноевский Байсангур и шатоевский
Атаби. Тогда были живы шалинский Талхик и мичиковские Саад и
Эски, с которыми ты мог посоветоваться. У вас троих были
наставниками гатиюртовские Арзу и Маккал, шалинский Берса. А
я, Умма-хаджи, по сравнению с ними и вами — ребенок, никогда
не нюхавший пороху, всего двадцати шести лет от роду. Кроме
того, теперь и времена другие, и цели борьбы другие. Шамиль
призывал народ к защите ислама, а у нашей борьбы нет ничего
общего с религией. Мы боремся за землю и свободу. Я же
говорил, когда меня избирали имамом, что я молод, без
жизненного опыта, без имени, поэтому следует избрать
Умма-хаджи или Солтамурада. Вожди аулов не послушались меня.
Заверили, что вы с Солтамурадом поможете. Солтамурад делает
все, не щадя своей жизни. А ты спрятался в этих горах. Неужели
с высоты этих гор ты не видишь горящую алым пламенем Ичкерию,
неужели не слышишь оттуда плач женщин и детей? Или в сердце
храброго, прославленного сына чеченского народа Умма-хаджи
вселилась трусость? Или ты отобрал у народа свое сердце,
которое верно служило ему в течение семидесяти лет и продал
его царским начальникам? Отвечай же народу, Умма-хаджи, сын
Дуй.

Каждое слово Алибека, звучащее то яростью, то с бархатной
мягкостью, то произносимое шепотом, одинаковой силой билось
в сердце Уммы. Длинный шрам на щеке Уммы, когда он слушал, то
белел, то багровел. Трудно было терпеть эти обвинения. Но
Алибек был прав.

— Алибек-хаджи, я дам тебе краткий ответ, — сказал он, открыв
глаза и смело глядя на Алибека. — Когда-то, давным-давно,
когда ты еще не собирался появиться на свет, как ты выразился,
я отдал народу свое сердце. И это сердце отнимет у него только
моя смерть. Когда некоторые вожди, или отчаявшись, или из
боязни, отреклись от борьбы нашего народа, я вместе с
Байсангуром, Атаби и Солтамурадом возглавил народ. Мне не
ведома трусость и мужества я не терял, а об измене и речи быть
не может. Ради свободы нашего народа я готов вместе со своей
семьей сгореть в синем пламене. Но ты, по молодости своей,
преждевременно поднял восстание, и это испортило все.

В глазах Алибека вспыхнула искра молнии.

— Что это ты говоришь, Умма-хаджи! Разве не вы ждали
четырнадцать лет, пока русский царь не начнет войну с другими
царями?

— Это правда. Но ты не стал дожидаться этого дня.

— Не я поспешил, Умма-хаджи. Это у народа не хватило силы
дальше терпеть. Разве недостаточно его терпения в течение
шестнадцати лет? Услышав, что внешние и внутренние дела у царя
плохи, я решил воспользоваться моментом, добиться облегчения
народу. То есть, решил не я один, а совет вождей. К счастью,
тут же началась война с турками. Случилось то, чего мы так
ждали. Чего же ты еще ждешь?

— Наши вожди-то решили так, но наши единомышленники из
Дагестана глядели на Истамул. Ждали вестей от Гази-Магомы.

— А ты?

— Я тоже. Ведь всякое дело требует какого-то ясного пути.
Гази-Магома же сказал им, что подаст знак, когда настанет
момент.

— И когда же это будет?

— Скоро.

Алибек закрыл глаза и покрутил головой.

— Значит, по-твоему, мы ради турок должны проливать кровь?

— Зачем же? Мы же хотели выгадать на этой драке.

— Так-то так. Но пока вы смотрите в рот Гази-Магомы,
Ичкерия-то горит алым пламенем. Нет, Умма-хаджи, сколько бы
мы не говорили, наши сердца и помыслы не сходятся. Я еще и
тогда сомневался. Сомнения мои подкрепил и Берса. Мы слишком
разные люди. Многие дагестанские вожди — это либо князья в
прошлом, либо бывшие наибы Шамиля, либо царские офицеры. Чины
и должности, данные царем, кажутся им недостаточными. Ведь до
присоединения их страны к русскому государству они у себя там
были маленькими царьками. Творили над своим народом произвол.
Им хочется вернуть себе утерянное. И твои дела тоже неплохи.
Один твой сын, Шамиль — аульный старшина, другой, Дада —
офицер царской армии. Вы считаете, что для вас недостаточны
ваши стада, богатства, должности и мечтаете отхватить кусок
побольше, если только удастся, а если нет, вам можно тихо
отсидеться. Нам же сидеть так больше невмоготу, у нас с вами
разговор не получается.

Алибек собирался встать, но яростный взгляд Уммы остановил
его.

— Куда ты?

— Поедем мы.

— «Поедем»! — рассмеялся Умма, покачивая головой. — Вы же
судить меня пришли?

— Приговор вам вынесут народ и ваши потомки.

— Зачем же? Нечего оставлять его потомкам. Я тоже, как и вы
все, давал клятву. Если я ее нарушал, вершите суд. Неужели ты
думаешь, что я дорожу этой поседевшей головой своей? Глупцы!

— Кровь погибших людей, слезы осиротевших детей и овдовевших
женщин за эти три месяца падают на твою голову, Умма-хаджи.
Пусть Бог осудит тебя.

— Алибек, ты не спеши, — примиряюще вставил Залмаев. — Вражда
между нами обернется бедой для народа. Умма-хаджи, как ты
знаешь, — человек, уважаемый всеми не только в этих городах,
но и в Чечне, и в Дагестане. Ошибался ли он или был прав — он
выжидал благоприятного момента. И, наверное, не сидел, сложа
руки. Ему и сейчас не поздно действовать. Дай нам свое
последнее слово, Умма-хаджи.

Умма раздвинул свою бороду и отпустил на шее застежки. Упреки
и обвинения этих двух молодых людей, ровесников его сыновей,
сильно задевали его гордость.

— Вину свою я признаю, — глухо проговорил он. — Если рассудить
по вашему понятию, может быть, я и не прав. Я не должен был
выжидать, держа ухо на Дагестан и Истамул, а быть всегда с
вами. Но, Алибек-хаджи, ты несправедлив, ставя меня в одни ряд
с некоторыми дагестанскими вождями. Мои предки не были
князьями, и я тоже не князь. У меня нет ни стад, ни богатств,
чтобы я мог довольствоваться. Двух сыновей я отдал властям в
надежде, что они принесут пользу мне и нашему народу. Да и им
двоим тоже немного счастья досталось. Теперь о деле… —
глубоко вздохнул он. — От Гази-Магомы, к которому
прислушивались дагестанцы, пришло известие. Не сегодня-завтра
там начнется восстание. Как сказал Дада, я тоже в течение
этого времени не отлеживался. Я со своими людьми завтра буду
в Дае. Если я не ошибаюсь, раньше, чем через три дня, с нами
поднимутся все аулы выше Шатоя.

— Тогда прости меня, Умма-хаджи. Твое слово и сообщение о том,
что дагестанцы скоро начнут восстание, подают нам надежды на
успех.

Потом Алибек изложил обстановку и свои цели в Ичкерии и
Чеберлое.

— Хочу объединить все силы и нанести удар по царским войскам,
— сказал Алибек в заключение. — Надо уничтожить их гнезда в
Ведено, Эрсеное и Шатое, а самих выбросить на равнину. Тогда,
может, нам удастся перенести восстание на равнину. Если
восстанет и Дагестан, то приведенные оттуда к нам войска
вернутся обратно. Это снимет с нашей шеи по меньшей мере пять
тысяч милиционеров, две-три тысячи солдат и несколько пушек.
Все наши силы в Ичкерии я двину на Ведено и Эрсеной. А ты,
Умма-хаджи, вместе с этим вот Дадой, возьмешь Шатой. А что
дальше делать, там будет видно.

Алибек с Дадой, попрощавшись с Уммой, до рассвета возвратились
в Нуйхой.

3

Подняв все Басоевские аулы, имея с собой пятьсот человек,
Алибек пробрался в Чеберлой. Восстание, которое Свистунов
считал подавленным, вспыхнуло с новой силой.

Начался его второй этап — более мощный и сложный. Создавшееся
положение вынудило Александра Павловича приехать в Грозный.
Посовещавшись здесь с князем Эристовым, он отправился в Шатой.
В Чеберлое он никогда не был уверен, но был спокоен за него,
поскольку пользовался здесь незначительным влиянием. Но
переход Уммы на сторону мятежников в корне изменили планы
командования.

Умма — это не молодой Алибек. Это воин, закаленный в
двадцатилетних сражениях, впоследствии — сподвижник Шамиля,
а потом — один из четырех вождей последнего восстания.

После подавления восстания в Ичкерии и Чеберлое, Умма был
отправлен на вольную ссылку в Смоленскую губернию, откуда,
отбыв свой срок, он возвратился домой и на время притих.
Тайная слежка не смогла его в чем-либо уличить. В нем видели
только усердного служителя Бога и рачительного хозяина своего
дома. Областная администрация, стремясь держать этого грозного
льва всегда в капкане, сразу же взяла в заложники его младшего
семилетнего сына и отправила в Россию. Старшего недавно
назначили зумсоевским старшиной.

В последние годы Умма несколько раз побывал в Мекке. Всякий
раз, возвращаясь из паломничества, он благодарил правительство
и спешил засвидетельствовать свое верноподданничество. Но
когда он в последний раз возвратился из Мекки, в начале этого
года, распространились слухи о том, что в Стамбуле он имел
встречу с Гази-Магомой и Мусой Кундуховым, что оттуда он
привез в кумгане с двойным дном турецкие прокламации и что он
турецкий агент.

Александр Павлович приказал начальнику Аргунского округа
расследовать эти слухи и, если подтвердятся подозрения,
арестовать Умму. Когда Лохвицкий начал расследования, Умма
обиделся. Он заявил, что слухи эти исходят от его старых
врагов, которые завидуют ему за то, что у него сложились
хорошие отношения с властями, что последние не только простили
ему прошлое, но и выказывают знаки внимания. Как ни искал
Лохвицкий повода для его ареста, так и не нашел его.

Теперь Александр Павлович был уверен, что доносы на Умму имели
под собой почву. Видимо, Умма имел какие-то основания не
допускать восстания. На днях русские войска понесли большие
потери в Анатолии. Кроме того, сюда дошли слухи, что
Гази-Магома с большим войском прибудет в Дагестан. И то, что
именно в эти дни Умма поднял голову, свидетельствовало о его
связи через Дагестан со Стамбулом.

Только что вернувшийся с операции в горах подполковник
Лохвицкий стал извиняться, что не смог выехать навстречу
высокому гостю.

— Ничего, ничего, — успокоил его Свистунов. — Нам некогда
играть в церемонии.

Он снял фуражку, повесил на вешалку, расстегнул две верхние
пуговицы кителя и, вытерев платком шею и лицо, грузно
опустился в кресло.

— Как здесь душно!

Лохвицкий открыл настежь обе створки окна.

— Рассказывайте, Аркадий Давыдович, что нового. Садитесь.

— Новости неутешительные, Ваше превосходительство. Весь
Чеберлой перешел на сторону Алибека. Он занял Нуйхой и
Нохчкелу. Сжег Шаро-Аргунский мост. Разжег здесь пламя и,
оставив Умму распространять его, сам ушел в Ичкерию. Вчера я
с шестью ротами солдат и артиллерийским взводом восстановил
мост. Без особого сопротивления мятежников взял и сжег Боси,
Бону, Чобаккинаре и Кули. А сегодня послал свой отряд для
совместных действий с отрядом князя Накашидзе. Накашидзе сжег
сегодня Макажой и Нихалу. Хлеб в домах и на полях сожженных
аулов уничтожен. Сегодня будет пригнан скот.

— Своими силами сможете подавить восстание?

— Нет. В Чеберлое лишь половина от отряда Накашидзе.

— В каком количестве?

— Два батальона Апшеронского и Самурского полков и более трех
тысяч дагестанцев.

— Полторы тысяч солдат, да плюс к ним еще дагестанская
милиция. Это же огромная сила!

— Так-то оно так, ваше превосходительство. Но здесь трудно
проводить операцию. Высокие горы, глубокие ущелья.
Разбросанные аулы.

— Хорошо, — сказал генерал, подумав, — вам на помощь придет
батальон тенгинцев из Воздвиженской во главе с Шахназаровым.
Дам сотню Гребенского полка. В два-три дня из Ведено прибудут
горные орудия. Но не отправляйтесь в Чеберлой, не укрепив
здесь, в Шатое, тыл. Возьмите со всех аулов 200-300 заложников
и заприте их в крепость. Те аулы, которые откажутся давать
заложников, безжалостно уничтожайте. Примите меры, чтобы
заложники не удрали, объявив в случае попытки к бегству хотя
бы одного — смерть всем.

— Я тоже думал поступить так. Завтра начну с Евдокимовского
и Шатойского участков. Большую услугу оказал нам коллежский
регистратор Курбанов. Но у него угнали с горных пастбищ
несколько сотен овец. Алибек еще арестовал и увел
чеберлоевских старшин.

Адъютант Лохвицкого, молодой поручик, поставил на стол чай.
Свистунов придвинул к себе стакан на блюдечке, размешивая
ложечкой, охладил чай и отхлебнул глоток.

— Какие у вас теперь планы?

— Жду ваших указаний, ваше превосходительство.

— Не надо ждать моих приказаний. Вы сами должны хорошо знать,
как действовать в доверенном округе.

Круглое чистое лицо Лохвицкого покраснело, как у смущенной
девицы.

— Я думаю во всех чеберлоевских аулах от каждой семьи взымать
по пять рублей налога, а тех, кто позвал Алибека или помог
ему, и тех, кто не явился по моему вызову, — всех арестовать.
Считаю, будет правильным не оставить камня на камне от Нижали
и Ригахи, которые первыми приняли Алибека. В наказание
населения и для удобного передвижения наших отрядов хочу
заставить людей проложить от Басской горы дорогу
протяженностью в шесть верст.

Александр Павлович удовлетворенно кивал головой.

— Неплохой план, — сказал он, ставя опустевший стакан на
блюдце. — Но прошу быть безжалостным при его осуществлении.
Ущерб, который мятежники нанесли преданным нам людям, пусть
возмещают сами жители. И овец Курбанову тоже пусть возвратят
аулы. Кстати, пришлите мне представление его к чину
прапорщика. Повторяю, карать аулы надо сурово, чтобы они
обращались в бегство при упоминании имени Алибека. И чтобы
Алибек не вернулся в Чеберлой, перекройте границу Ичкерии.
Накашидзе передайте, пусть отправит туда андийскую милицию.
Всемерно обостряйте отношения ичкерийцев и чеберлоевцев с
дагестанцами. Что еще?

— Да, чуть не забыл, — хлопнул себя по лбу Лохвицкий. — Вчера
ко мне приходили сыновья Уммы. Бывший в вашей свите прапорщик
Дада Умаев и зумовский старшина Шамиль Умаев. Оба просят
отправить их в Чеченский полк, который находится в Азиатской
Турции.

— Зачем?

— Боятся, что здесь власти не будут им доверять после того,
как отец их примкнул к мятежникам.

— Что вы им ответили?

— Сказал, что посоветуюсь с вашим превосходительством.

— Что же вы предлагаете?

— Мне кажется, что нет смысла удерживать их здесь, особенно
Даду.

Александр Павлович откинулся на спинку кресла, положил обе
руки на стол и легонько забарабанил по ним толстыми
волосистыми пальцами.

— Где Умаев?

— Здесь, в крепости.

— Пусть позовут.

Когда Лохвицкий вышел, Свистунов поднялся, раза два передернул
плечами и подошел к окну. На крепостной стене виднелась давно
не стрелявшая старая мортира. На противоположном склоне
разбросаны несколько аулов, а над ними высится несколько
древних башен.

Вскоре вошел и остановился в дверях молодой человек среднего
роста, широкоплечий, с узкой талией и красивым лицом.

— Прапорщик Умаев прибыл по приказанию вашего
превосходительства, — доложил он четко, приложив руку к виску.

— Вольно, — махнул рукой Свистунов, сморщив лоб.

Александр Павлович несколько раз видел Даду. Но теперь он
посмотрел на него так, будто видел его впервые. Дада
догадался, зачем его вызвали. В серых глазах командующего
горел огонь ярости и презрения.

— Где ваш отец? — выдавил сквозь зубы Свистунов.

— Не знаю, ваше превосходительство, — не моргнув глазом,
ответил Дада.

— Что это значит «не знаю»? Разве он не с мятежниками?

— С мятежниками, но не знаю где.

— Почему он ушел к ним?

— Не знаю, ваше превосходительство. Он не советовался со мной.

— Вы хотите отправиться на турецкий фронт?

— Если вы позволите.

— Причина?

Дада переступил с ноги на ногу.

— Нам, туземным офицерам, и так мало доверяют, — сказал он,
глубоко вздохнув. — А мне, чей отец стал во главе мятежников,
доверия вообще не будет. Возникнут ложные слухи… Ваше
превосходительство, отправьте меня на войну, в Чеченский
полк…

Александр Павлович встал и подошел к Умаеву.

— Хотите бежать от ответственности? Забыли, что присягали на
верность царю? Хотите избежать столкновения с отцом? Не
выйдет, господин прапорщик! Вы разыщете своего отца на небе
или под землей и приведете его к нам. Иначе мы будем считать
вас его сообщником. Мы не только не повысим вас в чине, да еще
вышвырнем. Тогда будете ходить таким же вшивым, как и свои
предки. Вы слышите? Ступайте, найдите своего бунтовщика-отца.
Скрутите его и выдайте властям. Не сделаете этого — я повешу
вас обоих. Даю вам пять дней срока.

Дада не отрывал глаз от генерала. Сердце его кипело от гнева.
В миг он решил схватить тяжелый стул и ударить в его мясистую
голову. Но от этого ничего не исправится, наоборот, испортится
все.

— Чего вы стоите, как идол? Идите, выполняйте приказ!

Умаев приложил руку к виску, круто развернулся на одной ноге
и четким шагом вышел из кабинета.

— Дикари! Как ни ласкай их, как ни корми, они все равно за
свое!

Генерал вынул из портсигары папиросу, размял ее между пальцами
и бросил в пепельницу.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров