Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА IV

ГЛАВА IV

ОТЕЦ И СЫНОВЬЯ

Знай хорошо, что я б не променял
своих скорбей на рабское служенье.

Эсхил

1

Восстание охватило всю Ичкерию и верховья Аргуна. Как и
раньше, на стороне повстанцев были Аух, Салатавия и ряд
андийских аулов. Один из помощников Алибека, центороевский
Сулейман, вышел со своим отрядом на равнину, совершил рейд
вплоть до Умхан-юрта и, захватив там казенных лошадей, а также
отары майртупских и курчалойских богачей, возвратился в
Ичкерию. Так же поступил и Алибек на реке Мичик.

Алибек носился с места на место, стараясь объединить в единый
кулак отряды повстанцев, которые действовали порознь. Умма,
который успешно действовал в Чеберлое, для командования
царских войск превратился в грозного противника. Аулы Большой
Чечни тоже, хоть и казались внешне спокойными, изнутри тлели
огнем. Они не оказали даже притворное сопротивление вышедшим
на равнину Алибеку и Сулейману.

Считая самым опасным очагом восстания Даргинский участок,
Свистунов решил стянуть туда воинские подразделения и одним
мощным ударом покончить с восстанием, пока Алибек рыщет с
малочисленным отрядом в надежде объединить повстанцев. Но
прежде, чем ввести войска в Ичкерию, надо было сначала надежно
укрепить равнину, оставшуюся за спиной. С этой целью он вызвал
на Мичик полк Батьянова.

Оставив небольшую часть своего полка для поддержания порядка
среди ауховцев, 2 августа через Герзель-Аул Батьянов прибыл
в Качкалыкские аулы, взыскал с тех штраф в две тысячи рублей
и, арестовав более или менее подозрительных людей, вернулся
в Хасав-юрт.

Однако план Свистунова не ограничивался этим: надо было зажать
в кольцо не только Ичкерию, но и Большую Чечню. Но для
осуществления этого плана ему казались недостаточными
имеющиеся в наличии силы, занятые в подавлении восстания —
двадцать девять тысяч штыков, четыре тысячи саблей и сто
четыре орудия. Правда, были еще и вспомогательные силы:
пятитысячная дагестанская милиция, чеченские, кумыкские,
ингушские и осетинские всадники. Кроме того, он уже отдал
приказ: по завершению полевых работ создать полки третьего
комплекта терских и Сунженских станиц.

Посоветовавшись с Эристовым, командующий разбил на части
Большую Чечню по три аула в каждой. Эристов лично разъезжал
по всем аулам, разъяснял жителям, что, если хоть один человек
от трех аулов примкнет к повстанцам или хоть один аул впустит
повстанцев на свою территорию, то все три аула будут
разрушены, а их почетные люди будут сосланы в Сибирь.

Возложив на князя Эристова ряд поручений, Свистунов
возвратился во Владикавказ. Потери, которые несли русские
войска в Анатолии и участившиеся в оставшихся в Терской
области частях брожения заставляли его находиться на своем
месте. Кроме того, новая обстановка в Чечне убедила в том, что
прежней тактикой и стратегией с восстанием не покончить. Нужен
был особый человек для руководства военными действиями
объединенных сил Терской области и Дагестанского горного
отряда. Посланный им ранее генерал Виберг не справился с
возложенной миссией.

Виберг сам по себе был неплохим генералом, но здесь, в армии,
нужен был такой руководитель, который бы имел авторитет среди
офицеров и знал обычаи, традиции и психологию местного
населения. Этим требованиям отвечал помощник Свистунова
генерал-майор Алексей Михайлович Смекалов.

2

На следующий день после встречи с Алибеком, отправив своего
племянника Ибу к андийцам с письмами, Умма, взяв с собой свою
семью и несколько человек, ушел в Чеберлоевские горы.

Не прошла и неделя, как в отряде Уммы собралось более двухсот
человек. Добрую половину составляли пришедшие на помощь Умме
по его зову андийцы. Он легко одолел вначале высланные
Лохвицким в Чеберлой две роты тенгинского полка и милицейскую
команду пристава 20-го участка поручика Сервианова.

Умме удалось занять мост через Чанты-Аргун. Когда, оставив там
небольшую охрану, он спустился в мулкоевские аулы, Лохвицкий
поспешил туда с шестью ротами солдат, милицейской командой и
двумя орудиями. Умма, который спускался в Шаро-Аргун, отбросив
в сторону разбитый им отряд Кусова, неожиданно наткнулся на
Лохвицкого. Услышав их перестрелку и поняв обстановку, капитан
Кусов напал на Умму с тыла. Умма успешно отбил атаку обоих
отрядов и сам предпринял несколько контратак. Но регулярные
части, превосходящие повстанцев как по численности, так и в
воинской дисциплине, не допуская больших потерь, отступали и,
улучив момент, вновь шли в наступление. Особенно много хлопот
доставляли пушки, беспрестанно бившие по позициям Уммы. После
нескольких часов безуспешных атак с обеих сторон, раненый Умма
бросил внезапно все свои силы на отряд Кусова и, рассеяв его,
скрылся в горах.

Несколько дней заняли у Лохвицкого поиски места, где
скрывается Умма. Аулы, которые помогли Умме, были разрушены.
Дотла сожгли родной аул Уммы Зумс. Специально созданные
команды карателей прочесывали леса, обследовали каждое ущелье,
каждую гору. Под угрозой расправы требовали от жителей указать
место, где прячется Умма. Но Умма исчез бесследно. Лохвицкий,
отчаявшись в поисках, вызвал к себе прапорщика Умаева.

— Вы не забыли приказ командующего? — спросил он без
вступлений.

— Нет, не забыл, господин полковник.

— Тогда выполняйте. Даю вам двадцать четыре часа времени.

Настал день, которого так опасался Дада. Эти последние
несколько дней его сердце не знало покоя. Более трудного
момента в жизни он не ведал. Дада знал характер отца, его
стальную непреклонность. Тщетными были старания уговорить его.

Дада мысленно вернулся в далекое детство. Вспомнилось время,
когда отец был наибом Шамиля. Потом поверх Аргуна поднялись
царские войска. Вместе с тысячами других семей, их семья тоже
скрылась в горах. Говорили, что отец со своим войском
сражается на Бассе. Их семья и без того видела его мало. Он
был постоянно в боях. Несколько месяцев семья пряталась в
горах. Вскоре к ним пришел отец. Весь оборванный, заросший,
израненный.

— Чечня пала, — сказал он. — Имам бежал в свои горы. Все
кончено.

После того около года отец провел тихо, взаперти. По вызову
ездил к полковнику в крепость Шатой. И там, и среди людей
выказывал покорность властям. По его лицу и умным глазам не
было видно кипения его души. Никто не знал ни того, что он
встречается с притаившимся, как и он, Атаби Атаевым, ни тем
более, о чем они говорят. Не знали и того, что от этих двух
закаленных в двадцатилетних боях воинов и храбрых наибов
невидимыми нитями тянутся связи по всей Ичкерии. Там были у
них единомышленники — беноевские Байсангур и Солтамурад.

Потом, ранней весной следующего года, началось восстание в
Ичкерии и Чеберлое. Попозже, когда вырос, Дада понял, почему
поднялись люди. Осенью восстание подавили. Умма и Атаби один
за другим пошли к начальнику области. Отец, прежде чем идти,
отправил семью в Грузию. Лишь когда начальник области дал
слово не трогать его семью, он назвал место, где укрыл ее.

Отца отправили в ссылку. Однако генерал Евдокимов не сдержал
своего слова. Велев отыскать и привезти в Шатой семью Уммы,
он взял младшего сына Уммы, семилетнего Даду, и отправил его
заложником сперва во Владикавказ, а оттуда в Тифлис.

Дада кое-что понимал. Он знал, что царская власть несет в горы
одни страдания и что власть эта и отец его — непримиримые
враги. Что отец потерпел поражение, а власть одержала победу.
Что власти наказали отца и отправили в далекий край,
называемый Сибирью, откуда люди не возвращаются. Что власти
лишили их семью всего имущества, разорили ее, да еще держат
их под подозрением. И что его, маленького мальчика, в
наказание за какие-то провинности везут куда-то, разлучив с
родными местами.

В Тифлисе он сначала учился в школе, потом его направили в
Россию, в военное училище. После его окончания ему дали чин
прапорщика. Послали служить во Владикавказ.

Время постепенно залечило раны, нанесенные его сердцу в
детстве. Приезжая раз в год в отпуск в горы, он замечал, что
семья понемногу оправляется от нужды. Потом старшего брата,
Шамиля, назначили старшиной. Ему казалось уже, что старый
отец, отчаявшись в своих мечтах, угомонился, и что власти
относятся к их семье благосклонно. Дада радовался, что то
жуткое время осталось далеко позади. Теперь уже в их жилище
светило солнце. Правда, счастье, которое он наконец ощутил,
омрачалось при виде народного горя. Но Дада старался не
замечать его.

Потом над ним посреди ясного неба стали сгущаться черные тучи.

Поднялась Ичкерия.

Что же станет делать теперь старый отец? Не воспламенится ли
его буйное сердце? Удержится ли он от присоединения к
повстанцам? Но, если отец и останется в стороне, то уж ему-то,
Даде, все равно придется проливать кровь своих братьев. Что
же ему делать? Он посоветовался со старшим братом, потом оба
— со старым отцом. Умма дал им совет покинуть этот край и
пойти на войну против турок.

Дада тогда не стал вдаваться в смысл слов отца. Подумал, что
он хочет убрать их отсюда, чтобы они не проливали кровь
братьев. А он, оказывается, хотел удалить их отсюда для того,
чтобы развязать себе руки и встать во главе восстания. Но
какая разница? Ведь куда бы братья ни отправлялись, им не
вырваться из рук властей. Неужели этого не понимал старый
отец? Ведь он же человек неглупый…

Теперь поневоле ему придется драться с братьями. И не просто
драться, а усерднее всех солдат и офицеров, чтобы показать
власти преданность своей семьи, чтобы его не обвинили в
сочувствии к мятежникам. Однако противоестественно убивать
братьев, которые поднялись за свою свободу. В нем заговорила
родная кровь. К тому же Дада знал безвыходное положение своего
народа, у которого иссякли силы дальше терпеть эту бедность,
голод, бесправие и произвол. Но Дада понимал и то, что борьба
его с могущественным царем напрасна. Народ будет бороться
сегодня, и, быть может, еще завтра, но послезавтра будет
потоплен в собственной крови.

Дада Умаев был среди тех, кто дрался с отрядом Уммы на
Шаро-Аргуне. Он там повел в атаку взвод, стрелял из пистолета
в гущу повстанцев. Интересно, видел ли его отец? Какое это
странное время! Сыновья идут против отца. С оружием в руках…

С этими мыслями Дада Умаев въехал в Зумс. Но аула уже не было
как такового. На его месте остались голые каменные стены,
черные от копоти. Крыши и окна сгорели. Сено, уложенное в
стога, превратилось в пепел. Сожжены сараи, чердаки, хлевы.
Кругом не видать ни души. Одни лишь собаки охраняют опустевшие
дворы.

Дада издали видит свой родной дом. Там не оставили ни единого
колышка. Со сгоревших ворот свисает пара досок. Привязав коня
к дереву, он вошел во двор. Две собаки лежат мертвые, оскалив
клыки. Еще дымится груда сожженного домашнего скарба. Кукуруза
в плетеных сапетках превратилась в угли. Сердце Дады было
объято пламенем. Гнездо, в котором он родился, где ласкала его
мать, прошло детство, разрушено. Разрушено не у него одного.
У нескольких тысяч. Тысячи людей скитаются в лесах, как дикие
звери. Ведь власти не считают горцев людьми. Даже на таких,
как Дада, офицеров из горцев, смотрят с презрением. Заметят,
что кто-то сочувствует своему народу, — сразу отшвыривают в
сторону. Даже своим родителям нельзя посочувствовать. Вызвав
его, командующий не смог говорить с ним по-человечески.
Кричал, как на собаку.

Не сладка жизнь народов, живущих в российской империи, но по
сравнению с жизнью чеченского народа, она кажется райской. У
чеченцев отобрали почти все самые лучшие, плодородные земли.
На них возвели десятки казачьих станиц, боевые укрепления,
раздали в награду князьям соседних народов, чеченским
офицерам, купцам, духовенству, остальные передали в
государственную казну. В Чечне над народом один помещик —
государство. Здесь своеобразное управление — военное. Окружные
начальники и чиновники эксплуатируют народ от имени
государства. Облагают и взимают налоги и штрафы, заставляют
народ выполнять многочисленные повинности — дорожные работы,
рубку леса, работу на строительстве военных укреплений. Но
никому нет дела до просвещения народа. Наоборот, загнали его
в темноту и невежество. За восемнадцать лет, прошедших после
официального покорения Чечни, здесь открыта одна единственная
школа для чеченских детей в Грозном. Туда могут устраиваться
только дети обеспеченных. Да и ее открыли для того, чтобы в
ней готовить переводчиков и мелких чиновников, опору местной
царской администрации.

Все это хорошо знает Дада Умаев. Знает, что народ восстал не
из сытой и сладкой жизни. Он нищий, голодный, бесправный,
угнетенный, у него иссякло терпение. Но Дада знает, что его
маленький народ вооруженной борьбой не сможет завоевать себе
свободу, которой нет в России, что его вооруженная борьба
против могущественной России безнадежна, обречена на
поражение, она приведет его народ к физическому уничтожению,
нравственному вырождению. Можно повоевать месяц, год,
несколько лет. А дальше? Все равно искупают, потопят в
собственной крови. Раз он попал в острые когти двуглавого
орла, ему не вырваться своими силами. Какое он имел право так
разговаривать с ним? Материться, придя на землю предков Дады?
Заставлять его народ принять чуждую ему власть и порядки?
Разве его народ посягал на земли и свободу других народов,
диктовал им свою волю? Унижал, оскорблял другие народы? Почему
так жестоко обращаются с его народом, который поднялся на
защиту своей земли, свободы, чести и достоинства, за право на
жизнь? Ведь могло же правительство возвратить чеченцам их
земли, ввести в Чечне гражданские законы, гражданское
управление, которые действуют во всех губерниях и областях
России? Хоть немножко позаботиться о просвещении, культуре,
охране здоровья его народа? Ведь ему нужно немного!

Спазма подкатывает к горлу Дады. Он медленным шагом выходит
со двора, отвязывает коня и, взяв его под уздцы, направляется
вверх по кривой улице. Где же старый отец? И Шамиля не видать.
Он же старшина, должен быть где-то здесь…

Выйдя за аул, он вспомнил о погонах на своих плечах. Из-за них
его могут застрелить из засады. Ведь среди усмирителей
восстания, кроме солдат, много милиционеров и офицеров из
горцев. А к последним здесь ненависти больше, чем к солдатам.
Он решил содрать с плеч погоны и швырнуть их в пропасть, чтобы
никогда больше не носить, но раздумал. Кто знает, вдруг с
отцом все уладится с миром. Или вдруг они понадобятся, если
он останется с ним. Дада снял погоны и положил их в карман,
рысью пустил коня вперед.

Когда он выехал на гору, узкая тропа, извиваясь змеей,
спускалась по каменному откосу. Далеко внизу серебряной лентой
сверкает Шаро-Аргун. Из-под кованых копыт лошади катятся камни
в пропасть, гулко ударяясь об зубчатые стены, пропадают
беззвучно где-то далеко внизу, словно канув в мир иной. Где-то
кукует кукушка, где-то вторит ей удод. Слышно, как барабанит
дятел. Старый ворон, усевшись на единственную ветку высохшей
чинары, надтреснуто каркает, навевая тревожную грусть. В
воздухе кружит орел, высматривая себе добычу. Кипит своя жизнь
в горах, лесах. И не прекращается борьба ни днем, ни ночью.
Борьба за жизнь, как у людей. Но самым безжалостным зверем
Даде кажется человек. Звери делают все бессознательно,
стараясь насытить свою утробу и выжить. А люди убивают друг
друга без жалости. Расстреливают, вешают, рвут на куски, морят
голодом и жаждой. Что только не делают они друг с другом?

3

Погруженный в думы Дада Умаев спустился в Шаро-Аргун. Здесь,
на месте, где река шире, образовался брод. Но лишь люди,
живущие в этих горах, знают его. Подъехав к реке, Дада осадил
коня и оглядел русло вверх и вниз по течению, потом
противоположный берег. Перекатываясь через большие валуны и
извиваясь между ними, брызгая, несется Аргун, темный от
прозрачности. Дада спешился, освободил коня от удил,
перебросил через седло поводья и пустил его на водопой. Потом
присел у реки на корточки, вымыл руки и, набрав воду в
пригоршни, поднес ко рту. В светлой воде засверкали солнечные
лучи. Выплеснув воду, он стал рассматривать золотое кольцо на
мизинце. Он прокрутил его на пальце, потом, потерев о рукав
черкески, довел до блеска. Его подарила ему весною любимая
Мялхиш в знак верности, любви и обещания выйти за него осенью.
Дада тогда вернулся в родной аул, взяв на несколько дней
отпуск. Больше всего для того, чтобы повидаться с Мялхиш. Он
пригласил девушку к ее соседям и просидел там с ней почти до
рассвета. О том, что она в ту ночь отдала ему кольцо, знала
одна лишь подруга Мялхиш, Яха, которая сидела с ними.

С этой ночи время для Дады тянулось мучительно медленно. Он
начал считать дни. Его не занимали больше ни Владикавказ, ни
Грозный. Сердце его все время было в горах. С той поры в душу
его вселилась таинственная тревога. Он чувствовал, что между
ними ляжет какое-то горе. Когда началась война с турками, он
отнес к этому свои тревоги. А оставшись дома, думал, что
миновал опасности. Но следом началось восстание. И все же у
него еще оставалась надежда. Теперь же отец отнял у него и эту
последнюю надежду…

«Где же Мялхиш? — думал Дада. — Живы ли отец, братья? Неужели
мне придется расстаться со своей любимой?..»

Грустные думы Дады прервал звонкий голос, донесшийся до него
сквозь рычание Аргуна.

— Ваши1!

1 В а ш и — дядя.

До Дады это донеслось, как во сне. Кто в этих глухих горах
позовет его так?

— Ваши!

Дада встал и огляделся. Глянув на другой берег реки, он увидел
на крае леса всадника на сером коне. Прежде всего он узнал
коня своего брата и лишь потом — племянника.

— Мовсар!

— Ваши!

Дада быстро подошел к коню, вдел ему в рот удила, вскочил на
него и бросился в реку. Быстрая река сносит коня вниз, но он,
раздувая ноздри и фыркая, переправился на другой берег и
встряхнулся.

— Как ты сюда попал? — спросил Дада, обнимая племянника.

— Жду Шаму1.

— А где он?

— Не знаю. Он прислал меня, сказав, чтобы здесь я ждал его.

— Едем к Аме2.

1 Ш а м а — сокращенно: Шамиль.
2 А м а — сокращенно: Умма.

В семье все так звали Умму. Дада удивился.

— Шама рассердился, когда солдаты сожгли аул. Оба наших дома
тоже сожгли.

— Видел, — снова притянул он к себе мальчика.

— Куда же ты, ваши?

— Я тоже иду искать Ами. Ты знаешь, где он?

— Шама знает. А зачем ты к Ами идешь?

— Не знаю… — печально сказал Дада. — Генерал посылает, чтоб
я привел его.

Мовсар внимательно посмотрел на дядю.

— Ама не пойдет, — сказал он твердо. — С ним Иба. Шама и я
тоже будем с ним. Никто из нас не пойдет к инарле.

— Куда же вы собираетесь деваться? — Даду удивил решительный
взгляд мальчика.

— Никуда. Куда же нам уходить из своих гор?

Даде показалось, что мальчик говорит с ним с укором.

— Вас переловят или перебьют. Нет смысла сопротивляться,
Мовсар. Зря пошел Ами за Алибеком. И вы двое тоже не дело
затеяли.

— Поймать нас не поймают, но перебить могут. А как же нам
оставаться дома, бросив старого Ами? Кто о нем позаботится?
Бедный Ами! Говорят, его ранили. — Черные глаза мальчика
наполнились слезами. — Неизвестно, где он теперь… Жив ли?

— Ну, чего ты захныкал? Двенадцатилетний парень, а плачет, как
девчонка… Когда же ты станешь мужчиной?

— Как же не плакать? — вскричал мальчик. — Мне же мальчики
из-за тебя и Шами не давали на улицу выйти… Говорили, что
вы слуги наших врагов. Потом, когда Ами пошел против власти,
все равно попрекали вами… Будто мой дядя и отец пошли
убивать своего отца.

— Мы с ним никому зла не причинили, Мовсар, — попытался Дада
успокоить мальчика. — Просто ты не понимаешь. Ведь нам тоже
надоело с самого рождения влачить эту жалкую жизнь. Когда
забрали Ами, нам житья не давали. С одной стороны — власть,
с другой — старые враги Ами. Не в состоянии оставаться больше
здесь, несколько лет провели в Грузии, тоскуя по родине. И
после возвращения Ами из ссылки, тоже пришлось горько.
Оставалось пойти служить властям в надежде, что теперь они
оставят нас в покое. Но ведь не мы одни вступили на этот путь.
У нас не было другого выхода. А есть люди, которые
пресмыкаются перед властью по собственному желанию. Надо же
было кому-то быть юртда. Если бы не Шамиль, стал бы кто-нибудь
другой.

Пока они разговаривали, Шамиль пересек реку и подъехал к ним.
Увидев здесь младшего брата, он удивился. Дада коротко
рассказал ему о своем разговоре с генералом и о том, с каким
заданием проводил его Лохвицкий. Похожий на отца, с крупным
лицом, с высоким лбом, густой рыжей бородой, огромного роста,
Шамиль выслушал брата и некоторое время молчал.

— Поезжай обратно, Дада, — сказал он, глубоко вздохнув во всю
свою широкую грудь. — Скажешь, что не нашел. Все равно отец
не послушается нас.

— А что ты будешь делать?

— Я должен быть с отцом. Отец есть отец.

— А я?

— Ты молод. Если будешь служить усердно, генерал может
простить тебя.

— Ты советуешь мне драться против отца и брата?

— Будешь драться там, где нас нет. Езжай, Дада. Такой уж
несчастный жребий нам с тобой выпал с самого рождения.
Мальчика я отвезу в Грузию к друзьям нашим. Если останешься
жив, привезешь его потом домой.

— Я не пойду! — вырвалось у Мовсара.

Шамиль тронул коня. Посмотрев широко раскрытыми глазами на
Даду, быстро-быстро заморгав и едва заметно скривив нижнюю
губу, Мовсар повернул коня за отцом.

Дада проводил их взглядом, пока оба они медленным шагом не
поднялись в гору, и, пробормотав что-то себе под нос, грустно
покачал головой и последовал за ними.

Аргун ревел, перехлестываясь через огромные валуны, громыхая
между ними, пенясь и поднимая бури брызг.

4

Высоко в горах, куда лишь изредка вступала нога человека и где
большую часть года лежит снег, в глухой пещере вокруг яркого
костра на тулупах сидело и полулежало человек десять. За ними
в полумраке просеивала через сито кукурузную муку тоненькая
женщина лет сорока с длинными черными волосами.

Под котлом, висящим на цепи, с треском горели дрова; дым,
достигнув каменного потолка, скользил по нему и вырывался на
волю через вход в пещеру. Издали его невозможно заметить.
Пещера эта была выше облаков, а когда облака рассеивались,
подступы к пещере заполнял густой туман.

У костра на тулупе, застеленном наизнанку, подложив под голову
корягу, полулежал седой старик с длинной, широкой бородой.
Левое предплечье его было перевязано полоской пестрой материи.
Переворачиваясь с боку на бок, он оберегал кисть руки, иногда
заметно морщился от боли.

Взгляды одних были устремлены на старика, другие смотрели на
пламя. Люди не замечали дыма, разъедавшего глаза. Старик
рассказывал что-то интересное.

— Байсангура взяли в плен. Он, раненый, как вот сейчас я,
скрывался в пещере недалеко от своего Беноя. С ним были
Солтамурад, зять Байсангура Муна, ингуш Малсаг. Солтамураду
и Муне удалось спастись, остальных поймали. Байсангур ведь был
получеловек. В былых сражениях он лишился руки, ноги и одного
глаза. Мы с Атаби потом сами пошли к властям. Сначала Атаби,
имевший несколько ран, потом я. Войска уничтожили аулы, пока
мы не сдавались. Нас недолго держали в Солжа-Кале, отправили
в Россию. Порознь. Меня — в большой город, который называется
Моленск, а Атаби — еще дальше. Байсангура повесили в
Хасав-юрте…

Как рассказывал Умма, после подавления восстания 1860-61 годов
Атаби и Умма были отправлены на вольную ссылку: Умма — в
Смоленскую губернию, а Атаби — в Порхово, в Псковскую
губернию. Но смоленский губернатор, нарушив это предписание,
посадил Умму в тюрьму. Узнав об этом, начальник Терской
области генерал-адъютант Святополк-Мирский послал письмо
начальнику Главного штаба Кавказских войск генерал-лейтенанту
Карцову, а тот — военному министру. Последний срочно доложил
царю Александру II. Отчитав и наказав смоленского губернатора,
Умму выпустили из тюрьмы.

Но и на воле дела у Уммы были не лучше. Денег, отпускаемых ему
властью, не хватало и на питание. Одежда, которая была на нем,
когда его туда везли, давно превратилась в лохмотья. Одна
княгиня, каждый день видевшая его, написала царю жалобу о
тяжких условиях, в которых живет Умма. Царь отправил жалобу
обратно в Смоленск, приложив резолюцию, чтобы Умме выдали
единовременное пособие в сто рублей.

Еще хуже было положение Атаби в Порхове. Царская казна
выплачивала на него в месяц тридцать рублей. Тринадцать рублей
— на питание и семнадцать — на квартирную плату. Этих
тринадцати рублей Атаби не хватало и на пищу. Он ходил весь
оборванный, раны его еще не зажили, да и врача не было. Он не
стал молча терпеть свою горькую долю. Атаби, прекрасно зная
арабскую письменность и язык, написал письмо царю. «Знаю, что
ты выслал меня сюда не для того, чтобы откармливать и разодеть
в пышные наряды», — писал Атаби. Он никогда не искал в
молодости легкой жизни. Вся молодость прошла в хиджре, а
остальное время — в войнах. Жизнь научила его довольствоваться
малым. Питания, которое дают здесь, ему хватает. И ту рваную
одежду, которая на нем, он кое-как штопает, чтобы скрыть тело.
Нарядов ему не надо, но к нему приходит много людей — князья,
генералы, чужеземцы, думая, что он какой-то прославленный
герой, раз уж сам царь полонил и поселил его здесь. И он
боится, что, видя его в этих лохмотьях, они будут насмехаться
над царем. Пусть царь, если это не причинит ему большого
ущерба, отпустит ему немного средств на одежду.

Вскоре по приказу Александра II Атаби выплатили сто рублей,
которые помогли ему сносно одеться, но здоровье изо дня в день
шло на убыль. Да и старость давала о себе знать. Атаби вновь
написал царю прошение. «Жить мне осталось недолго»,- писал
Атаби. Ему, старику, нелегко влачить жизнь вдалеке от семьи
и родины, в незнакомом краю, среди другого народа. Раны его
не зажили, они каждый день кровоточат. Он не знает языка
здешнего народа. Словом, смерть нависла над ним. Однако не о
возвращении на родину просит он. Ему бы хотелось, чтобы, когда
он будет лежать на смертном одре, рядом были люди одной с ним
веры. Пусть царь, если это возможно, отправит его туда, где
живут мусульмане.

Когда Атаби ждал, не попадется ли человек, который бы отвез
письмо в Петербург, на его счастье, к нему заехал проездом с
Востока в столицу штабс-капитан Рылеев. Его поразило положение
старика. Когда офицер выразил свое сочувствие, Атаби поведал
ему о своем желании и попросил доставить к царю его письмо.

Прибыв в Петербург, Рылеев прежде всего постарался сделать
все, что может для Атаби. Он написал от своего имени царю,
излагая условия, в которых живет Атаби, и просил помочь
старику.

Вскоре Атаби вызвали в Петербург. Военный министр Милютин
знал, что Атаби — один из знаменитых наибов Шамиля. Он слышал
также, что Шамиль даже опасался его, уступая ему в арабском
языке и богословии. Милютин поручил исследовать его знания
преподавателю восточных языков Петербургского университета —
татарину-арабисту. Тот подтвердил, что из всех мулл, которых
ему довелось знать, Атаби лучше знает арабский язык. В
заключении он писал, что было бы полезно для государства
издавать под руководством Атаби внутри империи
общемусульманскую газету.

Газета эта не стала выходить. Атаби прожил в Петербурге в доме
одного придворного вельможи. Раза два Александр II вызывал его
к себе и беседовал с ним. Выполняя просьбу Атаби, царь
разрешил ему поехать в Касымовку, где жило татарское
население. В конце концов, отпущенный на родину, он вскоре
скончался.

Умма рассказывал о краях, где ему приходилось бывать, о
больших городах, людях, паровозах, кораблях, обычаях и
характерах разных народов.

— Но лучше всего дома, — закончил свой рассказ Умма. — Пусть
бедно, путь тяжко, но дома лучше. Я не отдал бы эту пещеру,
в которой мы сидим, за весь остальной мир.

Женщина вынула длинные галушки, испеченные на угольях,
очистила их о край платья от золы, нагромоздила на поднос и
положила перед мужчинами.

— Ну, придвигайтесь, ребята, — сел Умма. — Бисмиллахи рахмани
рахим.

Только приступили они к трапезе, как вошел воин, увешанный
оружием. Умма вопросительно посмотрел на него.

— Шамиль и Дада стоят там внизу. Пустить их?

— Зачем они здесь?

— Не знаю, говорят, к тебе дело есть.

— Кто-нибудь еще есть с ними?

— Мальчик лет двенадцати.

— Садись, поешь, Буга.

— Не могу, они ждут меня.

— Веди их. Нет ли за ними хвоста?

— Не должно быть. Дальние часовые молчат.

Когда Буга вышел, Умма задумался. Пропал аппетит, и он жевал
хлеб нехотя. Он уставился взглядом на тлеющие угольки
гаснущего огня и, долго жуя откушенный кусок, с трудом
проглатывал его. Наконец, когда вторая начатая галушка была
съедена до половины, он положил ее на поднос, разгладил усы
и отодвинулся.

После еды от скуки каждый принялся за разные дела. Двое взяли
ружья и отправились на охоту, несколько человек с топорами и
веревками пошли за дровами, остальные стали: кто — чистить
оружие, кто — штопать обувь.

Подложив под голову мохнатую папаху, Умма полулежал на спине
с закрытыми глазами. Люди хоть и не спрашивали, но понимали,
о чем он думает. Услышав, что едут его сыновья, они и сами
несколько призадумались.

Через час следом за Бугой в пещеру вошли Шамиль и Дада. Считая
неприличным миновать остальных и подойти к отцу, они, войдя,
остановились, обмениваясь знаками учтивости с людьми. Умма не
открывал глаз, пока не услышал голос Мовсара.

— Ами! — крикнул мальчик и, бросившись к деду, закопался лицом
в его густую бороду, плечи его стали вздрагивать.

Умма снял с головы мальчика папаху, положил ее и погладил
мальчика по бритой голове, на которой только-только начали
отрастать волосы. Между грозно насупившимися бровями Уммы
собрались складки. Губы его задрожали. Умме показалось, что
глаза его заплывают влагой. Это еще что такое? Он не верил
себе. Никогда сердце его не расслаблялось так, как сегодня.
Теперь и внукам из-за него достается горькая доля.

— Что ты хнычешь? — сказал Умма приглушенным голосом. — Разве
ты не волчонок? Разве ты не горный сокол?

Мальчик поднял и устремил на деда полные слез глаза.

— Рана тяжелая твоя, Ами? Сильно болит?

— Ничего, Мовсар. Небольшая царапина.

— Я теперь буду с тобой, Ами. Я тебя не брошу…

— Что же ты со мной будешь делать? Рассмеялся Умма, дернув
внука за нос.

— Буду охранять тебя, с врагами драться.

— Ты мал еще. Вырастешь — тогда будешь драться.

Обменявшись знаками учтивости с сыновьями Уммы, люди по одному
удалились. Оба сына подошли к отцу и справились, как он себя
чувствует.

— Рана пустяковая, зажила. Зачем приехали?

— Я пришел, чтобы остаться с тобой, а Даду прислал инарла, —
сказал Шамиль.

— Что говорит инарла?

Дада рассказал о своем разговоре со Свистуновым. Умма
внимательно выслушал его и тряхнул головой.

— Я не могу возвращаться с полпути, сыновья. Я не сейчас
вступил на этот путь. И не такой сумасшедший, как думаете
инарла и вы. Все понимаю. Знаю, что не смогу победить, но не
могу сидеть, покорно склонив голову. Чем жить рабом, лучше
погибнуть в бою…

— Ты же не раб, Ами, — вступил в разговор Дада. — Ты ж ни в
чем не нуждался. Был хлеб, скот. И мы вдвоем хорошо устроились
на службе. Мы же только-только начинали нормально жить…

Умма покачал головой.

— Не то говоришь, сын. Молод ты. Далек от понимания. Разве я
богатства ищу и чинов? Да и в том ли я возрасте, чтобы искать
их? Я — горный орел. Поймай вот орленка, еще не оперившегося,
принеси домой и посади в клетку. Ты его не приручишь. По мере
роста он будет все яростнее бросаться на протянутую ему руку,
клевать, царапать, стремиться на свободу. Или умрет в этой
клетке от разрыва сердца, от тоски по свободе. Знаю, прав ты.
Я достаточно состоятелен, имею скотину, но наше состояние и
наше положение двух копеек не стоит, когда у нас нет самого
главного — свободы. Что значит твоя должность — юртда? Или
твое офицерство? Ровным счетом ничего. Для чего делаются эти
ордена и медали? Чтобы мы уничтожали друг друга. То, что нам
дают, это объеденная кость, которую бросают в гущу голодных
псов. А я не хочу быть им слугой. Я буду до последнего вздоха
бороться за свободу. Мне недолго жить. И я погибну в борьбе.

Умма прервал свою речь. В пещере воцарилась тишина. Только
было слышно где-то в глубине, как на камень падают капли, как
слезы.

— Идите к себе домой. Живите, как знаете. Меня оставьте идти
своей дорогой.

— Это же глупо, Ами. Нам не победить, — вновь встрял в
разговор Дада. — Разве не видишь гибнущих людей, горящие аулы?
Не лучше ли покориться властям?

Умма грозно взглянул на сына.

— Не поучай меня! — повысил он голос. — Слыхано ли, чтобы
львенок учил льва? Сопляк. Что ты видел? Что ты знаешь? Разве
другие народы покорились властям? Русские, грузины, аварцы,
абхазы, сваны? Везде идет борьба за свободу, против
несправедливости. Не победим! Думаешь, я этого не знаю? Ты
думаешь, я не видел Россию, силы царя? Или ты не видел шрамы
на моем теле? Все может случиться, но мы не покоримся. Что
будет, если в горах переведутся орлы? Рабство! Что станет с
миром, если переведутся конахи. Ведь мир держится на плечах
благородных мужчин. Он разрушится, если обопрется на плечи
твоего инарли Орцы, Боты, Довлет-Мирзы и разных там мулл.
Конахи рождены, чтобы умирать во имя жизни и свободы народа,
чтобы гореть, давая ему свет, чтобы, если пал один,
становиться на его место. Не дай бог, чтобы судьба гор
зависела от тебя и подобных тебе! Нет у меня потомства, мне
суждено исчезнуть бесследно. Кто думал, что такое может
случиться?..

Умма встал, заложил руки за спину и тяжелыми шагами прошелся.
Вновь в пещере установилась тишина.

— Люди не говорят, что ты поднялся за свободу, — осторожно
сказал Дада.

— Что же они говорят?

— Говорят, что ты продался туркам за золото, что ты стараешься
за их дело.

— Кто эти люди?

— Это провозглашают в мечетях всех аулов.

— Муллы? Эти суки? Теперь я понял, куда ты гнешь! И ты тоже
им веришь? Конечно, веришь! Иначе не говорил бы. Вы что,
думаете, все продается и покупается, как вы? Кто
распространяет эти слухи? Гнусные собаки! Вам же все равно,
если народ будет гореть синим пламенем, лишь бы ваша утроба
была набита. Возвращайтесь оба. Скажите инарле, что я не
приду. Скажите, что вы за меня не в ответе. Присоединяйтесь
к солдатам, жгите вместе с ними аулы, убивайте женщин и детей.
Тогда инарла простит вас. Даст вам чины и ордена, омытые
слезами и кровью убитых вами женщин и детей. Убирайтесь с глаз
моих оба!

Широкая, длинная борода учащенно вскидывалась на груди.
Грозные глаза налились кровью.

— Я не затем сюда пришел, чтобы уйти, Ами, — сказал Шамиль.
— Я пришел делать то же, что и ты. Мое место рядом с тобой.

Дада стоял, опустив глаза. Все это он предвидел с самого
начала, хорошо зная отца и брата. Мовсар тоже смотрел на него
расширившимися глазами. Ждал его ответа. Отступить — значит
лишиться отца и близких. И не только их. Он потеряет и народ.
Тогда эти древние горы проклянут его.

Дада посмотрел на Мовсара. Глаза мальчика смотрели на него
умоляюще и укоризненно. Он подошел и обнял племянника…