Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА V

ГЛАВА V

МЕСТЬ

Женщины — это инстинкт народа,
источник его воли. Предстать
перед ними — это испытание еще
более тяжкое, нежели
артиллерийский обстрел.

Джек Коуп

1

Алибек, чтобы не обременять население, лишь изредка
останавливался в аулах, когда дни не выпадали ненастными, ведь
власти наказывают весь аул за малейшую поддержку повстанцев.

Сегодня Алибек со своим отрядом остановился на Гамар-Дуке1.
Он лежал на спине у края обрыва, на зеленой траве под огромным
дубом. Чистый воздух был напоен приятным запахом цветов. Прямо
напротив простирались суровые Чеченские горы, притихшие под
лохматыми папахами облаков. У их подножий разбросаны
Бассоевские аулы. А рядом здесь, внизу, на берегу Хулхулау,
на ровном плато стоит крепость Ведено.

1 Г а м а р — Д у к — название местности, буквально: песчаный
хребет.

Там сосредоточены основные силы царской власти в Ичкерии. А
вокруг — другие, поменьше, гнезда прорезали всю Ичкерию. В них
всегда стоят войска, направив орудийные жерла на аулы. На
каждые десять аулов — по одной крепости, на каждые десять душ
населения — по одному солдату. Кроме них, еще штук двадцать
казачьих станиц, вооруженных до зубов. Да еще духовенство,
много чеченских офицеров, купцов и разных проходимцев, всегда
готовых прийти на помощь. Сможет ли Алибек устоять против них
всех?

Чуть поодаль от Алибека на бурке лежит Кори, уткнувшись в
бумагу. Алибек решил совершить нападение на Ведено, разрушить
здесь это главное гнездо царской власти. Кори готовит план
этого удара.

В стороне о чем-то шумно спорят Кайсар, Косум и Сулейман.
Алибек прислушивается. Речь идет об Умме. Сулейман вовсю
ругает Умму. Косум оправдывает его, а Кайсар пытается
примирить их.

Алибек протирает рукой глаза, прогоняя наступающую дремоту.
Сейчас Кори о чем-нибудь спросит. Хороший друг и советчик
Кори. Все операции Алибек осуществляет по его плану. И не по
вине Кори они заканчиваются безуспешно. Храбрые и мужественные
воины у Алибека, но молодые и неопытные. А у противника есть
и дисциплина, и воинское мастерство, и новое оружие.

Сила восстания заключалась только лишь в беспредельной
ненависти людей к власти и смелости его руководителей. Всюду
к ним присоединяются доведенные властями до отчаяния люди.
Словом, кроме Ведено и Эрсеноя, вся Ичкерия в руках
повстанцев. В Чеберлое тоже разгорелось пламя. Они с
Сулейманом через Шали предприняли набег на равнину, в сторону
рек Гумс и Мичик. Им не удалось удержать эти аулы за собой,
но они не выступили против него даже под нажимом властей, как
это бывало раньше.

Алибеку вспомнился случай, который произошел с ним двенадцать
лет назад. Их, мальчиков, тогда вывезли обучать в горы. Алибек
слишком озорничал. Раз его снесло потоком, когда он попытался
перейти набухшую горную реку. Его било о камни и скользкие
берега, швыряло через валуны. Алибек старался ухватиться за
что-нибудь. Хватался за каменную глыбу, но руки соскальзывали
с нее. Отброшенный к берегу, старался уцепиться ногтями за
каменные уступы, но вода вновь подхватывала его и несла
дальше. Наконец, в одной круговерти его закрутило и выбросило
на берег. Нынешнее свое положение показалось ему похожей на
ту ситуацию. Вот уже несколько месяцев его швыряет то в одну,
то в другую сторону, разобьют его здесь — он бежит на другое
место, здесь его припрут — там выкарабкивается. Теперь он
намерен немного собраться с силами и ринуться в круговерть.
И неизвестно, может, она втянет его на дно, а может, выбросит
на берег.

— Алибек! — как сквозь сон услышал он голос Кори. — Подойди-ка
сюда на минутку.

Алибек, опершись на одну руку, лихо вскочил и подошел к другу.
Перед Кори лежали карта и план Веденской крепости. Вчера он
с помощью Овхада вписал туда арабскими буквами названия мест,
рек и аулов.

— Вот это — крепость Ведено, — провел Кори карандашом по
четырехугольной фигуре. — С севера стоит бывшая крепость
Шамиля. С юга вплотную примыкает к ней крепость царских войск.
Высота — одиннадцать локтей. Здесь и над стеной две башни. Эту
стену с востока защищает высокий берег Хулхулау. Здесь у
стены, с запада, глубокий ров. Он вырыт недавно. Так же
укреплены и две другие стороны. Стены крепости имеют густую
сеть бойниц. Вот в этих местах на стене стоят восемь пушек,
из которых четыре — для картечи. В крепости нет родника. Воду
туда провели из Хулхулау вот по этому арыку. Внутри крепости
сооружена большая водосборная яма.

Алибек внимательно следил за кончиком бегающего в руке Кори
карандаша. Теперь он хорошо мог читать план. Кроме этого, и
сам прошлой зимой исследовал стены крепости.

— Своими силами крепость нам не взять, — сел Кори. — Там
полторы тысячи солдат и кавалерийская сотня. Половины этой
силы хватит, чтобы успешно держать оборону против нас. Наши
люди хорошо дерутся в лесах и горах, но когда надо взять такую
крепость, они беспомощны. Кроме того, как мы начнем штурм
крепости, с тыла нас ударят войска, которые стоят в Эрсеное
и Чахкари.

— Что ты думаешь?

— О взятии крепости штурмом и речи быть не может. Надо брать
ее измором, длительной осадой.

Алибек подумал. Потом взял в руки карты Ичкерии и Чеберлоя,
стал внимательно рассматривать их.

— Крепость надо разрушить, во что бы то ни стало, Кори, —
сказал он, возвращая карты Кори. — Пока она там стоит, на
успех нам нечего рассчитывать. По минимальным подсчетам,
вражеские силы, стянутые сюда, исчисляются семью тысячами
пехотинцев, тысячью всадниками и примерно двумя десятками
пушек. Им еще будет помогать и вайнахское ополчение.

— У нас против них не наберется и двух тысяч воинов. У солдат
новые ружья. Они быстро заряжаются и далеко бьют. Против
одного нашего выстрела они успевают сделать десять.

Друзья на время притихли. Спор товарищей в стороне сменился
уже шутками. Сулейман рассказывал что-то смешное, двое других
от души хохотали.

— Многовато их, — сказал Алибек задумчиво, — Абдул-хаджи и
Тангай отвлекут на себя дагестанский отряд Накашидзе. Губха
возьмет на себя тех, что стоят у Эртен-Корта. Нурхаджи сдержит
хасавюртовские силы. Сулейман со своим отрядом встанет у этого
Гамар-Дука. Мы с тобой окружим крепость и в первую очередь
отрежем приток воды в крепость. Этой же ночью надо послать к
Умме нарочного. Пусть поднимет Чеберлой, как только мы начнем
здесь бой. Он должен половину дагестанского войска отвлечь на
себя. Врага будет легче победить, если силы его будут
разрознены. Они подозвали трех своих друзей, отдыхавших
недалеко, и изложили им свой план.

— Ты, Сулейман, завтра вечером или ночью встанешь на этот
хребет. А ты, Косум, возвращайся в наши леса. Любым способом
поднимай ауховцев и салатавцев. Нельзя пропускать в Ичкерию
ни одного солдата из Хасав-юрта.

Вновь обследовав хребет и определив места для укрепления, они
ушли.

2

В пещере дни текли однообразно. Рана Уммы уже заживала. Иногда
ночью он посылает людей в аулы, и те возвращаются в течение
суток с кукурузной мукой, мясом, салом и сыром. Они же
поддерживали с аулом непрерывную связь. Многие люди оттуда
были готовы последовать за Уммой, как только он спустится в
долины. Хоть и был еще последний летний месяц, высоко в горах
уже похолодало. Все время стоял густой туман, ночью с ледников
дул холодный ветер. Люди коротали ночи, сидя в пещере вокруг
постоянно горящего костра и рассказывали о прошлых временах.

Легко раненый Дада Залмаев вел бои в горах со своим небольшим
партизанским отрядом. Но дела у него были неважные. Многие
чеберлоевские аулы, поднятые Уммой, отошли и послали своих
векилов к приставу Сервианову. У некоторых Накашидзе взял
заложников. Андийский наиб поручик Гирей, со своим милицейским
отрядом грабил аулы. Заложников заперли в Шатойской крепости.
Но основные участники восстания успели скрыться в горах.

Дада Умаев уже привык к повстанческой жизни. Вначале трудно
было спать в сырой пещере, постелив на холодные камни бурку.
Даже во сне виделись ему годы, проведенные в Тифлисе. Шумный
город, кишащие людьми вечерние улицы, молодые девушки.
Постоянно стоял перед глазами и образ Мялхиш. Дада отчаялся
в своей любви. Пусть его не убьют при подавлении восстания,
но двадцать лет каторги ему обеспечены. Оттуда он вернется
сгорбленным, седым стариком. Тогда любимой уже не будет…

Оставшись наедине с повстанцами, Дада побеспокоился прежде
всего о Мовсаре. Он любил своего племянника, и у Мовсара не
было ничего дороже дяди. Позавчера он отвез мальчика в
Хевсуретию и, оставив его там у своего названного брата,
возвратился сегодня вечером.

Беглецам часто напоминала об их семьях бежавшая с ними в горы
Марха. При виде ее у них глаза тускнели от тоски и они
погружались в раздумья.

Возвратившись вчера на закате, Дада застал Марху в пещере
одну. Разговорившись с ней, он узнал судьбу этой печальной
женщины. Марха была из Нихали. В день, когда отряд Накашидзе
занимал аулы, мужа ее не было дома. Он поехал на похороны в
Дай. Марха тоже ушла из дому закончить прополку кукурузы на
делянке, оставив дома двоих детей. Услышав в ауле стрельбу,
она бросила мотыгу и кинулась домой. Чем ближе она
приближалась к аулу, тем явственней слышались причитания
плачущих женщин, лай и визг собак. Взбежав на холм, она
увидела поднявшийся над аулом черный дым. Охваченная тревогой
за оставшихся дома детей, она ворвалась в аул. Теперь она
хорошо видела свою объятую пламенем лачугу. Вбежав во двор,
она огляделась. Детей нигде не было. Бросилась в садик, стала
звать. Носящиеся с причитаниями женщины не обращали на нее
внимания, они тоже были оглушены своим горем. Ворвавшись
сквозь огонь в дом, она нашла дочку и сынишку, скорчившихся
в камине. Они не обгорели. Решив, что они живы, она взяла их
обеих под мышки и, обжигая себе лицо, выскочила во двор. Но
когда она на улице положила их на землю и стала тормошить, оба
ребенка ответили ей безмолвием. С почерневших от сажи личиков
на нее смотрели остекленевшие две пары глаз, в которых застыл
ужас. С душераздирающим воплем мать катала их перед собой. Но
дети молчали. Еще до того, как огонь подобрался близко, они
задохнулись от дыма и жара.

Марха не стала взывать о помощи. Она сдержала крик души своей,
прикусив зубами нижнюю губу. Из глаз скупо выкатилась слеза.
Потом она по одному отнесла обоих детей в сад, положила их
рядом под деревом груши, сняла с головы теплый платок и
накрыла их личики. В тот день она не стала их хоронить. Ждала
возвращения мужа. На следующий день привезли его труп. Он был
убит, когда громили Дай.

Марха похоронила мужа и детей и вернулась к своему сгоревшему
очагу. Мужчины и женщины ходили к ней с соболезнованиями.
Старались даже утешить ее, говоря, что есть люди, у кого и
пострашнее горе. Но Марху не утешали слова добрых людей. В
голове ее клубились безумные мысли. Она искала решения. И
приняла его на третий день. Марха взяла оставшееся от мужа
оружие и ушла за Уммой.

Она стряпала для живущих в пещере, стирала и чинила им одежду
и ни с кем не разговаривала. Если ее о чем-то спрашивали, она
отвечала коротко и умолкала. Если делать было нечего, она, как
и мужчины, чистила свое ружье. Иногда отходила в сторону,
стреляла в цель и возвращалась. Как-то Дада случайно наткнулся
на нее в лесу. Она прижимала к груди ружье и тихо плакала.

Дада сидел на камне у входа в пещеру. Долго смотрел на
багровые отблески гаснущего солнца. До слуха его долетел
жалобный визг зайца, угодившего в пасть какому-то зверю.
В пещере тянули грустный мотив песни. Среди голосов Дада
различал зычный голос отца. Когда сумерки стали сгущаться, на
тропе, ведущей в горы, показались двое. Хусейна, сына Амы, он
узнал сразу же. По мере приближения второй тоже стал ему
кого-то напоминать. Но человек этот не мог быть тем, на кого
походил.

— Овхад! — вскочил он, изумленный.

Овхад подошел и протянул ему руку.

— Что ты тут делаешь? — спросил Дада.

— Пришел к тебе в гости, — пошутил Овхад. — Где Умма-хаджи?
— Там, — кивнул Дада головой к пещере. — Проходите.

Когда с Хусейном впереди они вошли, люди прервали свою
печальную песню. Как всегда полулежавший на тулупе Умма при
виде гостя встал. Он поздоровался с ним за руку и повернулся
к Хусейну.

— Кто это? — спросил Умма, грозно насупив брови.

— Говорит, что от Алибека, — ответил Хусейн.

Умма оглядел Овхада с ног до головы.

— Ты посланник Алибека? — спросил он.

— Да.

— Пароль?

— Аксай зовет Аргун.

— Чем докажешь?

Овхад вынул из кармана четки и протянул ему.

— Сколько здесь?

— По одной по каждому имени Аллаха.

— Садись, — мотнул Умма головой в сторону колоды у костра, и
сам сел на свое место. — Марха, дай ему поесть.

Марха поставила перед ним поднос с холодным чуреком и сыром.
Овхад, который с раннего утра ничего не брал в рот, не
заставляя себя упрашивать, с жадностью принялся за еду.
Наевшись, Овхад выпил воду и отодвинулся, а Умма приступил к
делу. Взглядом он дал понять, что остальные должны выйти.

— Что говорит Алибек?

— Послезавтра утром он начинает осаду Ведено. Главные наши
силы стянуты туда. Но у врага сил в десять раз больше, чем у
нас. Тебе он предлагает послезавтра утром прийти с твоими
людьми на Басе. Ты должен отвлечь на себя хоть половину войска
Накашидзе. Алибек хочет знать, сколько у тебя наберется людей.

— Сотни четыре-пять.

— Вместе с людьми Дады Залмаева?

— Нет.

— Его, сказано, со своими людьми надо оставить здесь, чтобы
здешние войска не ударили тебе в спину. Из Дагестана будет
помощь?

— Добрая половина моих людей — оттуда. Как мне узнать, если
ваш план изменится?

— Не может измениться. Все взвешено и рассчитано. Но на всякий
случай пусть один твой человек стоит на горе Пешхой-Лам. Как
рана?

— Зажила. Есть ко мне еще что-нибудь?

— Нет. Я еду обратно.

— Может, останешься ночевать?

— Нет. Надо спешить. Будьте здоровы.

Выйдя из пещеры, Овхад застал Даду, дожидающимся его. Вместе
они спустились вниз.

— Послушай, Овхад, как ты оказался с Алибеком?

Овхад рассмеялся.

— Как оказался? Просто пошел и примкнул к нему.

— Давно?

— В ту самую ночь, когда его провозгласили имамом.

Дада непонимающе вертел головой.

— Отец же твой — уважаемый властями состоятельный человек. К
тому же и вы, братья, были на службе у власти?

— А разве Умма и его сыновья не были в чести у властей?

— Мы-то другое дело, Овхад. Наш отец с рождения враждует с
властями. А ваша семья всегда верна царю.

— Не смешивай всех, говоря «семья», Дада. Пять пальцев руки
тоже неодинаковые. У нас у каждого свой ум, свой характер.

Когда добрались до родника, бьющего между камнями, Дада
остановился.

— Хусейн, иди, он тебя сейчас догонит… Так-то так, Овхад,
но меня удивляет, что ты по своей воле пошел за Алибеком.

— Но ведь и ты здесь.

— Я? У меня не было другого выхода. Генерал Свистунов прислал.
Приказал: приведи ко мне своего отца, а не приведешь —
позаботься о своей голове. Но я все равно был бы здесь. Однако
не из-за идеи, а чтобы не драться против отца и брата. Мы с
тобою не из глупцов, Овхад. Мы из тех чеченцев, которых
называют образованными. Пусть мы с тобою знаем не очень много,
но уж силы царя и бессилие своего народа мы видим. У царя и
в мирное время под ружьем миллион солдат. А нас, даже если мы
соберем женщин и детей, не наберется и двухсот тысяч. У
народа, который поднялся за свою свободу, должны быть большие
внешние связи. Его представители должны быть в других странах,
чтобы просить о помощи. У него должны быть свои заводы,
фабрики, короче говоря, экономическая основа. Ему нужна
печать, чтобы сплачивать массы, провозглашать идеи свободы.
Ничего этого у нас нет, Овхад. Что мы можем противопоставить
хорошо обученным регулярным царским войскам, вооруженным
современным оружием, и генералам, владеющим современной
тактикой и стратегией? Ничего. Говорят, что Алибек — умный
человек, но необразованный. Он даже не окончил школу
прапорщиков.

— Вашингтон тоже не окончил офицерской школы.

— Вашингтон и Алибек — не одно и то же. На помощь восставшим
американцам шло много добровольцев, в том числе и из Англии,
против которой они восстали. А кто нам поможет? Никто. То, что
здесь происходит, не знают даже в России. И те, кто слышит о
нашей борьбе, говорят: да, это, мол, дикие фанатичные чеченцы,
разбойники, поднялись против цивилизации, которых остановит
только жестокая расправа. Эта пропаганда изменила отношение
к нам русского мужика, который, живя в этом краю, глубоко
сочувствовал нам раньше. Ведь они считают, что, если мы
победим, им придется убираться отсюда. Вернее, это вбили им
в голову.

— У Алибека нет такой цели, Дада. Он ищет справедливости,
уравнять все народы, живущие в этом крае, землей и правами.

Дада махнул рукой:

— Утопия. Этого никогда не было и не будет. Разве царское
правительство озабочено судьбой народов этого края? Разве для
этого оно подарило богачам тысячи десятин земли, чтобы потом
отобрать у них и разделить с вами поровну? Разве ты не знаешь,
как поступают правительства с теми, кто восстает за землю и
свободу? В России, Европе и во всем мире? И ты со своим
Алибеком мечтаешь завоевать свободу и справедливость, что
никому на свете не удавалось.

— Народ похож на семью, — сказал грустно Овхад. — Возьмем для
примера наши семьи. Обе они, скажем, богатые. У нас с тобою
совершенно другие взгляды на жизнь, в отличие от других членов
наших семей. Также и в каждом народе люди разных взглядов. К
примеру, Англия и Франция, Испания и Португалия, а также и
другие державы безжалостно эксплуатируют народы своих колоний.
Но народы — англичане, французы, испанцы и португальцы — сами
влачат нищенскую жизнь. Не народы же захватили эти колонии.
Не они же угнетают подобные им другие народы.

— Сказки! — Дада махнул рукой. — Разве не английские,
французские, испанские и португальские солдаты завоевали эти
колонии? Разве не русские солдаты штыками подавляют свободу
нашего народа?

— Их насильно гонят…

— А кто из них воспротивился тому, чтобы идти на войну в
Чечню? Никто. Кто в России выступает с осуждением этой войны,
в защиту чеченского народа? Никто. Молчат все. Как говорится,
молчание — знак согласия. Значит, в России все одобряют
преступные действия своих генералов в Чечне. А эти
безземельные, бесправные, безграмотные солдаты, переодетые в
шинели русские крестьяне нас с тобою не считают людьми. Во
всяком случае, генералы и офицеры. Во всяком случае,
большинство из них. Каким бы жестоким не был царь по отношению
к народу, солдат гордится им, служит ему верой и правдой.
Гордится каждым клочком земли, захваченным его штыком для
русского государства. Этот клочок расширяет границы
государства, укрепляет его могущество. Но одного бедолага не
понимает, что завоевание чужих земель, порабощение других
народов совершают руками русского мужика, проливая его кровь
и доводя народ до нищеты и голода. Что бы ты ни говорил,
Овхад, новые завоевания приносят в какой-то степени пользу и
мужикам. Безземельный и бесправный в губерниях мужик
переселяется на завоеванные земли, получает там отобранную у
аборигена землю. Такую политику колонизаторы проводят везде
и всюду со дня сотворения мира.

Ушедший вперед Хусейн приглушенным голосом позвал Овхада.
Овхад подошел к роднику, набрал в пригоршни воду и выпил.
Вытерев губы рукавом черкески, он обратился к Даде.

— Друг, все это мне прекрасно известно. На эту тему споров у
нас с тобой было много во Владикавказе. Что бы ты ни твердил,
я уверен, что среди людей и народов будет равенство. Но
свобода и равенство никогда не придут, если все, подобно тебе,
будут так рассуждать и терпеть произвол. За то и другое надо
бороться. За это отдают жизнь.

Дада глубоко вздохнул.

— Знаешь, что будет с этим восстанием? — спросил он.

— Знаю. Подавят. Оставшихся в живых перевешают, расстреляют,
отправят на каторгу.

— И тем не менее, ты присоединился к ним?

— Да. От народа мне уходить некуда. Наш народ никогда не
оставался в стороне от борьбы и никогда не терпел безропотно
произвола над собой. И не потерпит. Если твое сердце не
принимает наши идеи…

Дада громко рассмеялся. Но в его смехе Овхад слышал
беспредельную печаль.

— Не беспокойся, Овхад, — тряхнул его за плечи Дада, — пусть
это дело в душе я не одобряю, но жизнь свою я за него отдам.
Если я не паду в бою раньше, то увидишь этого молодца на
виселице.

— Об этом не будем говорить, Дада. Где падем мы, там
поднимутся другие. Ну, давай свою руку, будь здоров. Скоро
увидимся.

Когда Овхад бегом скрылся среди скал, Дада покачал головой и,
глубоко вздохнув, направился обратно. Он думал об Овхаде. У
него была такая же возможность для личного счастья, как у
Дады. Даже больше. Несмотря на это, он добровольно примкнул
к повстанцам. По доброй воле сунул голову в петлю…

3

На пути к пещере было три промежуточных поста по два часовых
на каждом. И тот, кто сюда идет или едет, проверялся трижды.
У каждого поста был свой пароль, так что ни один посторонний
человек не мог бы проникнуть сюда, не разоблачив себя.

На крайнем посту Буга, сын Иши, с товарищем провели ночь
спокойно, без каких-либо тревожных признаков. Они поочередно
засыпали. На рассвете Буга позволил товарищу заснуть, а сам
сел на каменную глыбу, откуда была видна вся тропа, положил
рядом ружье и завернулся в тулуп. Осень была сырая и холодная.
Здесь чувствуют тепло только тогда, когда солнце оказывается
в зените. Отбыв свою очередь в эту ночь, он освобождается на
две ночи. Время тут тянется долго от безделья. Буга старается
сократить его размышлениями. Что только не лезет в голову:
аул, семья, родные, аульчане. Аул-то его сожгли, а где
аульчане — неизвестно. Некоторые возвратились, когда солдаты
ушли, перекрыли свои голые стены и вновь заселились.

Вспомнилось Буге детство. Потом, перебирая дни и годы, он
добрался до молодости. Воспроизвел в памяти вечеринки и
свадьбы, на которых видел свою возлюбленную. И задумался о
том, когда же он бросит эту волчью жизнь. Будь проклят этот
аульный старшина Боза. Он насильно взял для своего сына его
возлюбленную. Вернее, сын умыкнул ее, а когда братья ее с
Бугой решили отомстить, Боза донес на них властям. Пристав
прислал милицию, и она арестовала Бугу и посадила его в
крепость Шатой. Отец вынужден был продать корову, чтобы через
аульского старшину выкупить его у пристава. Но половина денег
застряла в кармане старшины. Азии, запуганная, покорилась
своей участи. Братья тоже уступили, сославшись на почетных
посредников, которые примирили их с Бозой. Буга и до этого не
верил в искренность их действий. Теперь же он убедился, что
они искали повода для примирения. Ведь Буга ничего собой не
представлял. Сын бедняка. А Садо — сын старшины аула, богач
в сравнении с Бугой. Когда Дада, сын Залмы, обратился с
призывом, Буга первым последовал за ним, чтобы отомстить Бозе.
На днях Буга спалил его дом. Со всех четырех сторон поджег.
Но и этого ему мало. Он должен убить Бозу и Садо. И он сделает
это.

Из раздумий его вывело появление на тропе внизу четырех
товарищей. Они спешили, как только могли, перепрыгивая через
валуны и пробираясь на четвереньках по скалам.

— Что случилось? — спросил Буга, когда товарищи подошли
близко.

— Солдаты идут.

— Так почему же вы не выстрелили?

— Тогда бы они от нас не отстали. Идем, крадучись, в надежде,
что у подножия они повернут назад.

Дада первый заметил спешащую охрану. Их сообщение подняло
людей, сидевших в пещере в ожидании пищи.

— Надо готовиться к бою, — сказал подошедший к Умме Дада.

— Цыпленок! — взглянул на сына Умма. — Офицер божьей милости!
Они же до вечера выкурят и переловят всех нас в пещере.
Готовьтесь быстрее бежать! Мита, вперед, показывай дорогу!
Нельзя погибать здесь. Нам еще бороться.

Люди, оставив лишнюю утварь и взяв оружие, топоры и прочее
необходимое, приготовились выйти. Только Марха одна осталась
стоять у кипящего котла с опущенными руками.

— Ты чего ждешь? — обернулся к ней Умма.

— Я не пойду.

— Что значит «не пойду»? Ну-ка живее!

— Вы уходите, Умма-хаджи. Я не смогу лазить с вами по горам.
Постарайтесь спастись сами.

— Торопись, тебе говорят!

— Я не пойду. Для вас я буду только обузой. Идите. Солдаты
женщину не тронут.

Умма с минуту подумал, махнул рукой и пошел.

Когда люди скрылись из виду, Марха вышла из пещеры и
посмотрела вниз на тропу. Далеко внизу она увидела солдат,
гуськом поднимавшихся вверх. Впереди шел офицер в мохнатой
папахе. Чеченец или андиец. Сколько их охотилось за ними,
несчастными. Марха долго стояла на месте, пока солдаты не
подошли сравнительно близко. Потом вернулась в пещеру,
зарядила ружье, засыпала в ушко пороху и, взяв сверток с
порохом и пулями, вновь вышла. Она залегла за большой камень
у входа в пещеру, развязала сверток, положила рядом с собой
и, прицелившись в лоб шедшего впереди проводника-горца, не
спеша спустила курок. В горах прокатилось тройное эхо. Когда
дым рассеялся, Марха уже не видела горца. Засыпав в ствол
мерку пороха и вложив следом свинцовую пулю, она утрамбовала
их пыжами. Теперь уже различались лица солдат. Белые фуражки
без козырьков, красные погоны на плечах,
настороженно-безжалостные лица. Когда упал проводник, они
продвигались осторожно, прячась за камни и перебежками. Теперь
Марха взяла на прицел ползущего впереди офицера в мохнатой
папахе. Вновь по горам прокатилось эхо выстрела. Офицер
уткнулся в землю и затих. Солдаты продолжали приближаться.
Марха торопилась. Она должна была убить за мужа и двоих детей,
хотя бы по два человека за каждого. «Шесть… семь…» —
считала она убитых врагов. Солдаты были уже совсем рядом.
Марха даже слышала их дыхание. Пустив последнюю пулю в
восьмого солдата, Марха, держа в руке дымящееся ружье,
выпрямилась во весь рост.

Солдаты один за другим пробежали мимо Мархи, прячась за стену
и стреляя в пещеру, они вошли вовнутрь. Дав несколько залпов
в пещере, они повыскакивали оттуда. Офицер с красными глазами,
брызгая слюной, закричал:

— Куда подевались эти собаки?

Марха, улыбаясь с презрением, пятилась к высокому обрыву.

— Хватайте ее, — приказал офицер солдатам.

Солдаты бросились к ней. Но Марха не дала им дотронуться до
нее. Она резко рванулась к обрыву и с ружьем в руках исчезла
в пропасти…

4

Осадив коня на Терга-Дук, Алибек бросил с этой высоты взгляд
по сторонам и задумался. Вот эта благодатная, величественная
природа спасает их от голодной смерти. Не только от голода,
но и от врагов. Эти леса и горы помогали им на протяжении
веков сопротивляться могущественным царям, их жестокой власти.
Не только сопротивляться, но иногда одерживать дерзкие победы
над ними.

Родственники, хоть вначале и одобряли избранный Алибеком путь,
но в последнее время начали проявлять недовольство. Не то,
чтобы считали его неправым. Просто в первый же месяц они
поняли, что Алибек затеял напрасное дело. По наущению богачей
и духовенства, некоторые люди жалуются отцу и братьям Алибека,
обвиняют его во всех грехах и несчастьях в Ичкерии. Что он
нарушил их мирную жизнь. Братья, хоть и не высказываются
открыто, но думают также. В начале восстания они усердно
поддерживали Алибека, но после стали холодно и равнодушно
относиться к его делам. И будь во главе восстания кто-то
другой, они бы и близко не подошли к повстанцам.

Вот несколько дней назад он поручил Алимхану поднять аулы по
Аксаю и задержать наступление войск из Хасав-юрта. Возражать
Алимхан не стал, но и приказ не выполнил. Правда, о трех
младших братьях Алибек ничего плохого не может сказать. Арапха
и Султи не ради словца, а от души выполняют все его поручения.
Оба постоянно рядом с ним. И самый младший Зелимхан очень
привязан к нему. Но все трое еще молоды, чтобы советоваться
с ними или оказать ему помощь.

Мысли Алибека, на некоторое время занятые семьей, вновь
вернулись к сегодняшнему положению. Дела никак не клеятся.
Дела с плоскостными аулами безнадежно кончились. И ждать
помощи от Дагестана Алибек уже устал. Неизвестно, как идут
дела с восстанием у абхазов и сванов.

Когда готовили восстание, нашлись такие трусы, которые
постоянно жужжали в ушах Алибека и его товарищей. Они твердили
им, что власть эта сильна, царь могущественен. Что нет в мире
силы, способной одолеть эту власть, у которой имеется рука в
каждом ауле, каждой семье.

Что царя ему не осилить, Алибек знал не хуже кого-либо. Он и
его сподвижники не столь глупы, как некоторым кажется. Да вот
не было сил терпеть эти муки и несправедливость.

Если не случится что-то непредвиденное, Алибек собирается на
ночь оставить свой маленький отряд в Беное и съездить в
Лема-Арц. Уже в который раз он выезжал с этой целью, но никак
не удавалось сделать это.

Когда они подъезжали к Беною, навстречу им выехал бенойский
богач Бисолта, который примкнул к Алибеку в начале восстания.
Уважая в нем старого человека, Алибек, подъезжая, сошел с
коня. Бисолта ответил на приветствие и, сладостно улыбаясь,
подал всем руки.

— Добро пожаловать, дорогие гости! Да поможет нам великий
Аллах одержать победу над врагом!

Алибека насторожили бегающие, как вода, хитрые глазенки
Бисолты.

— Поехали, — занял Бисолта место впереди. — Ах, как хорошо,
что вы приехали! Сегодня, с Божьего благословения, зарежем
много баранов и устроим сагу за ваши жизни.

— Что тут нового? — прервал пустую болтовню Бисолты Алибек.

— Нового? Ничего особенного. Солтамурада дома нет, уехал в
Беной-Ведено. Всю прошлую ночь со стороны Гамар-Дук доносился
грохот орудий. Говорят, жители Центороя и Дарго готовились
выступить против тебя. Заодно с ними белгатойцы. Вчера
приезжал Элби. Говорят, меня спрашивал. Не знаю, зачем.

— Как здешние люди настроены?

— Неплохо, Алибек. Божьей милостью, верны тебе. За тобой и в
огонь готовы. Ночевать останетесь? Сегодня не отпущу. Еды
много, лечь есть где. Эй, Беччурка! Зови людей, надо
разместить гостей. Мостарг! Зарежь десяток баранов. Да поживей
там!

Бисолту Алибек никогда не любил. В Ичкерии не было ни одного
человека, которого можно было сравнить с богачами равнинных
аулов. В последние годы там выросла опора царской власти,
имеющая в своей собственности земли, магазины, стада; получали
от государства крупные жалованья, пожизненные пенсии, получали
должности, хотя и небольшие. Бисолта не был облечен никакой
властью, да и власти не обращали на него никакого внимания.
Но, имея несколько сотен овец, коров, лошадей, в условиях
Ичкерии он считался богачом. Жажда его к власти и побеждала
даже его неимоверную жажду к богатству. Бисолта так и
состарился, мечтая о должности, думая, что если не сегодня,
то завтра получит ее. А нынешняя обстановка совсем запутала
его планы.

Он боялся Алибека, который мог для нужд повстанцев забрать его
скот, нажитый чужим трудом. Но слухи о том, что русские войска
терпят поражение в войне с турками и сын Шамиля Гази-Магома
идет в горы, а восстание в горах с каждым днем разгорается все
сильнее, толкнули его к Алибеку. Однако Алибек нехотя принял
этого беноевца, который вызывал у него отвращение. К тому же
Бисолта щедро одаривал повстанцев баранами.

Не успели они расположиться как следует, как примчался на
взмыленном коне Овхад. С первого взгляда Алибек понял, что он
появился не случайно и что этой ночью ему снова не придется
увидеть семью. Овхад отвел Алибека в сторону и кратко изложил
итоги своей встречи с Уммой.

— На обратном пути я собрал и новые сведения. Говорят, генерал
Смекалов едет в Ведено. Очевидно, власть решила покончить с
нами одним решительным ударом. Сулеймана на Гамар-Дуке
окружают. Утром туда собирался отряд князя Накашидзе. Дышнинцы
обещали присоединиться к нам. Но если ты не поедешь туда
быстрее, дела Сулеймана будут плохи. Да и дышнинцы могут
раздумать.

— Чтобы этот грузинский князь со своими войсками ушел в
Дагестан, я же организовал смуту в Андии. Более того,
распространил слухи о том, что я со своим отрядом иду туда.
Теперь он расстроил мои планы.

Алибек собрал свой маленький отряд и покинул Беной.

— Что еще нового? — спросил Алибек, когда они вышли из аула.

— Солтха из нашего аула, ушедший на турецкий фронт, вернулся,
оставив там руку, а вместо нее привез медаль.

— Как там дела? — спросил молчавший до этого Кори.

— Пока все по-старому. Но много людей из нашего полка бежало
домой.

— Почему?

— Услышав о нашем восстании. Где же они?

— Многие присоединились к повстанцам в бассоевских аулах. Но
те, которые остались на фронте, говорят, дерутся очень
отважно. Многим людям дали чины, ордена и медали.

— Если бы семьсот человек, которые ушли туда, были с нами?

Овхад ответил не сразу.

— И если бы они остались дома, все равно многих не было бы с
нами, — сказал он наконец. — Отправляясь в полк, они
преследовали разные цели. Например, мой брат Асхаб. Он ушел
защищать наш магазин и должность старшины нашего отца. У двух
других тоже есть дома и богатство. А вернувшийся инвалидом
Солтха пошел защищать состояние своего родственника Инарлы.
Если разобраться, то из ушедших семисот человек не менее
шестисот — дети богачей, а остальные сто — нанятые богачами
их бедные родичи. Генерал Орца или Хорта с Ботой и прочие
вайнахские офицеры, купцы и богачи до последнего человека
принесли бы в жертву наш народ, лишь бы только сохранить
царскую власть. Для генерала Орцы ближе грузин — полковник
князь Эристов, русский — полковник Беллик, аварец — полковник
Нурид и прочие начальники и богатеи. Или для моего отца Хорты
роднее русский, армянский, еврейский или другой купец, чем
свои аульчане Мачиг, Васал, Янарка и другие. Поэтому они пошли
драться с турками сами или послали своих сыновей и братьев.
Сегодня русский и турецкий цари воюют друг с другом. Мог бы
поклясться, что, если завтра народы этих двух стран поднимутся
против своих царей, оба царя заключили бы между собой мир и
обратили бы все оружие и войско против своих народов. Тогда
бы нынешние враги — цари и богатеи превратились бы в
единомышленников и братьев.

Догнавшие их люди внимательно слушали Овхада.

— И все-таки я от души рад, что вайнахи участвуют в этой войне
против турок. Хотя турки и одной веры с нами, мне не хочется,
чтобы они победили. Почему? Во-первых, кроме религии, у нас
нет с ними ничего общего. И если бы они победили, пришли бы
на нашу землю, ничего хорошего они не дали бы нам. Власть
турецкого падишаха более жестокая, чем русского царя. Кроме
того, и по образованию, и по сознанию, и по уровню жизни
турецкий народ намного отстал от русского. Между чеченцами и
русскими, проживающими в соседстве сто-двести лет,
установилась дружба, укрепились связи. Мы вовсе не стремимся
отделиться от России. Мы хотим, чтобы наш народ уравняли в
правах с русскими и другими народами. Позор нам, если будем
стоять в стороне, когда наша страна, наши народы подвергаются
опасности. Поэтому, Алибек, я горжусь тем, что сыны нашего
народа рядом с русскими солдатами сражаются храбро. Алибек
глубоко вздохнул.

— В сущности оно так, Овхад, — сказал он, — старики
рассказывают, что наши предки шли на помощь России и русскому
народу, когда над ними нависала угроза. Одно дело, когда
защищают честь и свободу народа и родины. Но, как ты сказал,
другое дело, когда проливают кровь в войне, затеянной царями
и богатыми. Кроме того, говорят, что эту войну начал наш
падишах. Виновен тот, кто начал первым. Если настанет момент,
требующий защитить честь России, я поднимусь первым. Однако
я не хочу сражаться и умирать за дело падишаха и богатых, если
меня не заставят это сделать насильно. Если бы все народы в
своих странах свергли бы своих царей и богатых, взяли бы
власть в свои руки, тогда не было бы этой несправедливости,
гнета, вражды и войны.

— Когда-нибудь настанет такой день, — решительно сказал Овхад.

Когда маленький отряд поднялся над Дарго, на Гамар-Дуке они
увидели густой дым, до них донесся громовой гул орудий. Алибек
огрел коня плеткой и пустил вперед.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров