Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА XI

ГЛАВА XI

ДРУЗЬЯ


…Смертным помогая, готовил
смерть для самого себя.

Эсхил

1

Во второй половине августа командование начало генеральное
наступление.

Батьянов дважды попытался проникнуть в Ичкерию, но оба раза
ему пришлось отступить в Хасав-юрт. При этом он брал аманатов
с аулов, попутно уничтожал хлеба и корма.

Наконец с помощью дагестанских отрядов Перлика и Тер-Асатурова
ему удалось проникнуть в сердцевину Ичкерии.

Когда Смекалов с главным отрядом прибыл в Беной, в ауле не
оказалось ни души. Мужчины ушли к Алибеку, а старики, женщины
и дети попрятались в лесах. Повсюду по склонам и рощам еще
дымились сожженные дома. Генерал послал служащих в отряде
чеченцев собирать прячущихся в лесах жителей.

К вечеру в центр аула пригнали более двухсот оборванных женщин
и полуголых детей. Увидев генерала, женщины с плачем двинулись
к нему. Они сняли с головы платки и били ими об землю, выражая
этим величайшую просьбу. Дети смотрели на матерей, плакали
душераздирающим криком. То ли в душу закралась жалость, то ли
он растерялся при виде этой ужасной картины, Смекалов на
минуту не смог произнести слова, но быстро взял себя в руки.

— Уймите этих ведьм! — крикнул он наконец.

Поручику Ойшиеву и прапорщику Мовсару пришлось достаточно
потрудиться, чтобы успокоить женщин.

— Что они говорят?

— Они слышали, что их отправляют в Сибирь, ваше
превосходительство. Просят вашего милосердия.

Смекалов нахмурил брови, обратился к женщинам.

— Чего прете на меня, крича, как ослы? Почему вы не плакали,
не ползали, когда ваши отцы, мужья, сыновья и братья уходили
к Алибеку? Вот мой короткий ответ. Если ваши мужчины приведут
ко мне Алибека, Солтамурада и Сулеймана, то можете
рассчитывать на мое милосердие. А не сделают они этого —
соберите свои лохмотья и готовьтесь отправиться в Сибирь.

Смекалов с помощью Чонаки и Элби сел на своего серого скакуна,
и, не оглядываясь, ускакал прочь.

По пути в лагерь Смекалов совершенно забыл об этих женщинах
и детях. Только что он получил сообщение о том, что Умма с
тремястами человек чеченцев, аварцев, ингушей и тушинцев
перешел Басе и поднял здесь аулы. Хотя и последияя экспедиция
Батьянова завершается успешно, но предыдущие две кончились
неудачно. Теперь опасно проникать в глубь симсирских лесов,
оставив за спиной восставшие бассовские аулы. На днях должен
приехать сам командующий. До его приезда надо будет что-то
предпринять.

Наконец Смекалов решил поручить Батьянову взять контрибуцию
и заложников с зандакских и алеройских аулов, на Авалова
возложить выселение бенойцев, оставить отряд Нурида в резерве,
чтобы потом перебросить в нужное место, а самому с главными
силами отправиться на Басс.

До Элистанжи в ущелье Аржи-Ахк произошел пятичасовой бой, в
котором отряд понес чувствительные потери. Среди тяжело
раненых был известный своей храбростью артиллерийский
полковник князь Шервашидзе.

Смекалов думал, что защищаться повстанцам в пятичасовом бою
помогло естественное укрепление. Оказывается — нет. После
занятия позиции, осматривая ее, Накашидзе был поражен искусным
устройством их бревенчатых завалов, приспособленных к
двухъярусной обороне, взаимно защищавших друг друга. Завалы
были залиты кровью их защитников и покрыты осколками гранат.
Без пушек и нечего было думать о ее взятии.

— Такого укрепления я нигде не видел, — сказал Накашидзе.

— И не могли видеть. Это же проделки старого волка Уммы. Он
ввел старые чеченские методы ведения боя. Если бы с самого
начала во главе шаек стоял Умма, нам бы пришлось здорово
потрудиться. Но, к нашему счастью, сам Алибек и его помощники
молоды, не имеют боевого опыта. Пусть позицию сожгут,
полковник, да чтобы ни одного колышка не осталось. Они могут
завтра вернуться и опять засесть здесь.

Нанеся чувствительный удар отряду, точнее, одержав над ним
победу, Умма отступил.

Посланные преследовать повстанцев несколько кавалерийские
сотни, не догнав их, остановились у Махкетов. Умма исчез
бесследно.

2

Не подпуская к себе близко брошенный в погоню кавалерийский
отряд, Умма прошел через Махкеты, и, видя, что теперь в
безопасности, дал воинам время для передышки. Несколько тел
убитых положили под раскидистым дубом. Легко раненые
спустились к Ахку, промыли раны и с помощью товарищей
перевязали их.

Бойцы с утра ничего не ели. Но никто не трогал привязанных к
седлам перекидные сумы с сухим пайком. Спустившись к речке и
закатив рукава черкески, Дада вымыл руки и выпил две пригоршни
воды. И вновь вспомнилась возлюбленная. Но Дада отогнал от
себя подальше свои думы. Он давно уже отчаялся обрести счастье
с любимой.

Слышались приглушенные разговоры о только что прошедшем бое,
на спокойном чеченском, торопливом ингушском и гортанном
аварском языках. Несколько тушинцев сидели в стороне и штопали
изорванные обувь и черкески.

Дада тоже думал об отгремевшем бое. Сегодня он видел там много
знакомых офицеров и Смекалова, которого он, будучи во
Владикавказе, неоднократно охранял. Веселясь с этими
офицерами, Дада часто коротал ночи. А сегодня они стреляли
друг в друга, как сумасшедшие. Узнали они его? Наверно, нет.
Если бы узнали и он был бы в досягаемости, убили бы. Ведь по
их понятиям, Дада — предатель. Предатель, нарушивший клятву
верности царю и отчизне. До Дады давно доходят такие слухи.

Подошедший Овхад прервал размышления Дады.

— О чем думаешь, волк? — опустился рядом Овхад и стал мыть
руки.

— О сегодняшней схватке.

Овхад два-три раза набрал в пригоршни воды и выпил большими
глотками.

— Хорошо мы поработали. Не убил кого-нибудь из знакомых?

— Нет. Не смог бы. Хоть некоторые из них и были собаками, не
в таких местах сводят счеты за обиды.

— Между нами и ними не обида, а вражда, Дада. Непримиримая
вражда. Ты же хорошо знаешь законы войны.

— Так-то оно так. Но ведь среди них и мои вчерашние друзья.

— Друзья не жгут аулы друга, не убивают женщин и детей.
Попадись мы с тобою к ним, разве они пощадили бы нас?

— Меня бы не пощадили. Ведь они давно меня проклинают как
изменника и клятвоотступника.

— И ты этим мучаешься? Эти господа одинаково презирают нас
обоих. И тебя, который перешел на сторону отца, и меня,
который пошел против отца. Эта компания Свистуновых и
Чермоевых смотрит на нас, как на собак, взятых ими щенками,
вскормленных, выхоленных, но убежавших, когда выросли. Дада
глубоко вздохнул.

— Меня-то судьба привела сюда, любовь к свободе, любовь к этим
горам, родине и народу. Тот, кто угнетает мой народ, кто и кем
бы он ни был — мой враг. Первый враг — царь, а потом — все,
кто является опорой для его власти. Среди них — мои отец и
брат. У меня никогда не будет с ними мира. А ты круглый дурак,
Дада. Вместо того, чтобы гордиться своим отцом, ты постоянно
вешаешь нос. Раз родились и раз только умрем. Дерись от души.
Мы умрем, но борьба не прекратится. Не всегда мы будем одиноки
в борьбе. Поднимутся и другие народы. И сами русские
поднимутся. К этому клонится обстановка в России.

После обеда Умма собрал короткий совет. Лорса-хаджи затих,
заломив на груди седую длинную бороду, уткнувшись взглядом в
землю. Махкетинский Тангай слушал, поглаживая пышные усы под
носом, похожим на клюв орла. Макажоец Мити, сын Апы,
сухощавый, длинный, как жердь, положил рядом с собой снятую
с головы папаху и задумчиво ворошил палочкой зеленую траву.
Зумсойский Дада, сын Залмы, тихо слушал говорившего,
уставившись на дальний горный склон огромными черными глазами,
сверкавшими из-под распластанных на высоком лбу, подобно
соколиным крыльям, густых бровей.

За ними сидели на корточках и стояли Гази-Нур, сын Магомеда,
Буга, сын Иши, Ханбетар, сын Яхсы, Хусейн, сын Амы.

Извиваясь в теснине каменных берегов, в тени могучих чинар,
низвергаясь с валун и пенясь, катила вниз свои воды маленькая
речка Аржа-Ахк. Камни на ее дне почернели от тины. От этого
такая светлая вода казалась темной.

— Нам надо подумать о будущем, кентий, — начал Умма, сунув
четки в карман бешмета и проведя рукой по широкой бороде. —
Погибших надо похоронить в их аулах. Ты, Иба, отвезешь
чеберлоевцев. Для доставки убитых ингушей и андийцев выделите
несколько человек. С нашей стороны будет не хорошо, если с
ними не пойдут пять-шесть чеченцев. Пока не похоронят убитых,
оставайтесь там. Родственникам их передайте наше
соболезнование. Теперь о том, что нам надо сделать. Генерал
не погонится за нами, не осмелится. Очевидно, он сожжет аулы
и возвратится в Ведено. У нас нет сил, чтобы спасти аулы. Да
они в первый свой приход все там сожгли, а теперь им и сжигать
нечего. Когда войско будет возвращаться в Ведено, надо будет
совершать на него набеги. Тангай, ты бери половину наших людей
и иди в леса на правую сторону от дороги в Ведено. Я с
остальными пойду на левую сторону. Не давай ни минуты покоя,
беспрерывно бей, и так проводи врага до самого Ведено.
Лорса-хаджи, а ты организуй оставшихся в этих аулах людей.
Когда войско тронется в путь, будешь бить его сзади.

Умма подозвал к себе Овхада и Даду, стоящих чуть в сторонке.

— Овхад, ты должен сегодня добраться до Алибека. Расскажи, что
сегодня было. Скажи, что завтра будет бой. И передай: если он
что-то затеял в Ичкерии, то из Ведено туда не придет ни один
солдат. — Потом Умма повернулся к Даде. — А ты возьми с собой
двух-трех человек, ступай за уходящим войском и сообщай мне
о каждом шаге генерала.

3

Маленький домик Косума с земляной кровлей и низким потолком
внутри не только ночью, но и днем производил впечатление
могилы. В ненастье в маленькое оконце врывается промозглый
ветер, который потом разгуливает по стенам и кружит по
комнатам. А дверь, скрепленная из трех досок и держащаяся на
ременных шарнирах, своим монотонным скрипом навевала тоску.

Сегодня ночь была тиха. Не было ни дождя, ни ветра.
Устоявшаяся знойная духота скрыла небо. Под грушей во дворе,
на циновке, подложив под голову подушки из овчины, полулежали
Косум и Нурхаджи. Между ними стоял почерневший деревянный
поднос с крошками от чурека и грудой шелухи луковиц. Люди
дивились дружбе этих двух молодых людей. Ни внешне, ни
характером они не походили друг на друга. Косум маленького
роста, хилый, но ловкий, как козленок, веселого нрава, —
далеко в округе известен как хороший танцор. А Нурхаджи,
который на пять лет моложе его, — такой сильный, что
подмышками мог понести два таких, как Косум.

Никто не знал, что их сблизило, если только не бедность.
Правда, было у них одно общее. Косум — хороший танцор, а
Нурхаджи — хороший сказитель и певец. На любую свадьбу или
вечеринку они ходят вместе.

Как они поели сухой чурек с горьким луком, к ним подошла
тоненькая, высокая девушка. Когда она наклонилась, чтобы
забрать поднос, со спины ее с двух сторон упали на пол две
длинные черные косы. Мета была красавица, известная и в
соседних аулах. Не выходя замуж, она переросла девичий
возраст. У бедного Косума два года назад умерла жена, оставив
двух детей. Еще не старая мать Албика была прикована к
постели. Почему-то в их семье поселилась болезнь легких.

— Ах, спасибо, да зачтет Бог тебе твое угощение, Мета! —
сказал Нурхаджи, вытягивая поудобней ноги, когда убрали
поднос.

— Да будет оно тебе впрок, — бархатным голосом заговорила
девушка. — Невелико угощение. Жаль, что нет у меня для вас
мяса и курдюков.

— Хватит и этого. Об этом чуреке и луке многие мечтают. Пусть
не будет в нем недостатка ни у мусульманина, ни у христианина!

Друзья получили приказ от Алибека, чтобы они срочно собрали
побольше людей и остановили движение Хасавюртовского отряда
в Ичкерию вверх по реке Ямансу.

— Что завтра будем делать? — спросил Нурхаджи, когда ушла
Мета.

— Ты с Дадашем пойдешь в Зандак, а я с Оздамиром пойду в
Даттах и Зандак-Ара.

— А если люди оттуда не пойдут за нами?

— Они же дали слово, что пойдут.

— Слово-то дали. Слово они и раньше давали. А когда пришел
день подниматься, добрая половина аула стала против нас.

— Это было давно. Теперь они стали другими.

Три месяца назад, когда генерал Свистунов ехал из Беноя вниз,
а полковник Батьянов — из Кешень-Ауха вверх, здешние аулы
неожиданно выступили против Алибека: их состоятельным людям
удалось удержать большинство примыкавших к повстанцам, а
другую половину населения настроить против Алибека. Возглавлял
эту компанию брат находящегося на турецком фронте Хоты Мамаева
Гати-хаджи и их близкие родственники.

Косум и Нурхаджи, посланные туда Алибеком, не смогли привлечь
эти аулы на свою сторону, но нагнали на них страх, так что
приверженцы властей долго не могут поднять головы.

Позже они узнали, что в Чеччельхе людей мутил мулла Хайрулла.
Но Хайрулла поспешил заверить их, что он сердцем и мыслями за
Алибека.

Алибек тогда освободил его от обязанностей муллы, но не стал
больше наказывать. Притихший было с того дня Хайрулла в
последнее время стал часто отлучаться из аула неизвестно куда,
и возвращался лишь через несколько дней. Косум и Нурхаджи
слышали, что он раза два был в Чир-юрте у Хамзата-хаджи, в
Гати-юрте, Шали. Однако они не сделали попытку докопаться до
целей его похождений.

— Сколько человек берешь с собой? — спросил Косум.

— Но ведь у нас нет людей, чтобы делить на две части. А что,
если попросить помощи у Алибека?

— Откуда он даст? А если послать гонцов и собрать в соседних
аулах наших людей? Успеем ли? Ночь коротка, что лягушка не
успеет прыгнуть.

— Дела будут плохи, если не наберется и ста человек.

— Не боишься ли ты, что люди окажут сопротивление?

— Нет. Увидев с нами мало людей, могут подумать, что наши дела
безнадежные.

— У нас наберется больше, чем по сто человек. Здесь у нас
сорок человек? Эзархан из Даттаха сказал, что у него полсотни
людей готовы. Столько же обещает Шоип из Зандак-Ара и Дауд из
Гендергена. Дадут людей Зандак, Симсир и Байтарки.

— В лучшем случае и то не больше пятисот получается.

— Это немалая сила. С таким количеством людей мы возле
Майртупа одолели три тысячи солдат, хотя у них было и восемь
пушек.

— То было совсем другое.

— Почему?

— Тогда власти осторожничали, не зная наших сил. Теперь знают.
Знают и то, что у них в каждом ауле есть большая опора. Да и
потрепали нас с тех пор изрядно.

Косум снова махнул рукой. Ему не хотелось заглядывать вглубь,
в судьбу.

— Оставим это. Ты все время ноешь. Лучше возьми в руки
деревяшку и спой илли о единственном сыне родителей, который
погиб, сражаясь с врагами.

Подложив под голову сцепленные руки, Косум приготовился
слушать.

— Взяв в руки дечиг-пондур их орехового дерева, Нурхаджи запел
низким басом.

* * *

…У отца с матерью вырос сын — один-одинешенек. Любили они
его, лелеяли, берегли, как зеницу ока. Одевали в лучшее,
приобретали ему лучшего коня, лучшее оружие. Раз, когда
сверстники ехали в горы веселиться, сыну захотелось поехать
с ними. Он обратился с просьбой к отцу с матерью:

Пусти, мать, меня к горам с седыми вершинами,
Чтоб утолить грудь холодным родником,
Взглянуть, как солнце златое над горами встает,
Как плавает в тучах месяц младой,
Как лунный свет ложится перед утром.

Пусти меня, отец, в горные леса,
Хочу увидеть, как детеныши ланей средь скал резвятся,
Послушать, как серый олень зазывает самцов,
Как волк голодный вечером воет,
Как лев храбрый утром в лесах рычит.

Но родители не разрешили ему. Они боялись, что единственный
сын погибнет в горах. Через некоторое время, когда сверстники
собрались в горы охотиться на зверя, сын вновь пришел к отцу
с матерью проситься:

Пусти меня, мать, к горам поскитаться,
На зверя, что встал на добычу, поохотиться,
Из когтей сокола спасать белого голубя,
Из пасти у волка дитя лани высвободить,
От жестокости охотников зверей уберечь.

Пусти меня, отец, в горах скитаться,
Слабых зверей уберечь от сильных,
На горных тех склонах цветы поласкать,
Ко всему миру о мире взывая,
Голосом своей песни зло разгонять.

Не захотели отец с матерью пустить сына в горы. Боялись, что
упадет с высокой скалы, что его погубит яростная река или
задерет кровожадный зверь. «Не разрешаем тебе идти туда», —
ответили родители.

Вскоре ужасная весть пришла в горы. Землю родины топтали
иноземные враги. Сжигая аулы, угоняя в рабство женщин и детей.
Снарядились ехать драться с врагами сверстники из аула.
Одевшись в кольчугу, с копьем в одной руке и щитом в другой
предстал перед отцом и матерью единственный сын:

Враг напал на мой малый народ,
Кровь потоками льется, аулы горят,
Женщин и детей угоняют в рабство,
Мать-отчизна моя зовет своего сына
Я не прошу сегодня у вас позволенья.

Взглянув на сына, посмотрели друг на друга старые отец с
матерью. Мать гордо вскинула свою седую голову. Старый отец
покрутил усы и погладил свою седую бороду. Мать поднялась,
сняла висевшие на стене бронзовые доспехи, передала их сыну
и, погладив иссохшей рукой своей гладкое лицо его, заговорила:

Когда, о сыне мечтая, мы безвременно состарились,
Тебя нам дал создатель наш Бог.
Для сна не ложась, не утоляя свой голод и жажду,
Взрастила тебя я, оберегая от холода и жары,
Душа моя сладостная, старости опора.

Тебя мы просили у Бога на счастье себе,
Тебя мы растили для опоры себе.
Но есть у тебя еще роднее нас родители —
Родная отчизна и бедный народ.
Отнимать тебя у них нет права у нас.

Потом, подвесив к поясу сына свой меч, заговорил старый отец:

Мала наша родина, бедны наши горы,
Жили мы здесь, не враждуя ни с кем,
И все же не дают нам жить себе мирно,
Враг стремится в рабство нас обратить.
В день такой нет права сидеть в стороне.

Смотри же, с врагами пояростней бейся,
Отплати возмездьем за раны отчизны.
Мать с отцом не вечны, а родина вечна,
Ее честь и свободу стойко ты защищай,
Ты отдай ей свою жизнь, когда потребуется!

Подготовились аульные молодцы к битве с врагами. Все —
способные держать в руках оружие, кроме стариков за сто лет
и подростков до пятнадцати лет. Тупое наострив, пустое
зарядив, имеющий коня — верхом, не имеющий — пешим, так
выступили из аула.

Изо дня в день разгораясь сильнее, несколько дней длился бой
с врагами. Опустив на лицо сетчатое забрало, размахивая влево
и вправо мечом, рубил врагов единственный сын отца и матери.
Пред взором его стояли облики седых родителей, их бедная
сакля, малые соседские дети. Они призывали его разгромить
врага. И тогда еще быстрей, еще яростней метался его булатный
меч. Весь в крови был его серый конь. Удары мечей, копий и
стрел покривили кольчугу и щит единственного сына. Где он
проходил, за ним оставались кучи трупов врагов. Он смело вел
вперед храбрых воинов. Видя, что пока он жив, им нет надежды
на победу, враги окружили единственного сына старых родителей.
Обступив со всех сторон и ударив копьями, градом стрел и
мечами, свалили они с коня юношу.

Но смерть молодого вождя не повергла воинов в смятение. Они,
наоборот, разъярились пуще прежнего. В тот же миг на поле
брани подоспели старики, услышавшие, что их сыновья и внуки
устали. Дружным ударом они разбили и выбросили за пределы
своей родины жестокого врага.

Сражаясь с врагами, старик печальным взглядом искал своего
сына. Выбросив врага из родной страны, возвратился старик на
бранное поле. Затмив небо, носилось над полем черное воронье.
Окружив поле и лязгая зубами, визжали голодные шакалы. Тихо
ступая, заглядывая в лица убитых, старик дошел до самой
большой груды убитых врагов. Как мертвый лев, лежащий на
муравейнике, так на вражьих трупах, раскинув могучие руки и
ноги, устремив застекленные глаза в голубое небо, лежал его
сын. Разрывая кольчугу, проникли в его грудь несколько копий.
В шею, в лицо впились стрелы с отравленными острыми
наконечниками. В одной руке у него был окровавленный меч, в
другой — погнутый вражьими копьями и мечами щит. Он вытащил
из груди его копья, с шеи и лица снял стрелы и выпрямил тело
сына; так стоящим над трупом застали его подошедшие старые и
молодые воины. У многих погибли сыновья, братья и отцы, но
оставшиеся в живых видели только их двоих — убитого своего
молодого вождя и оставшегося одиноким его старого отца.

Из чашек глубоко запавших глаз старца непрошено сочились
соленые слезы. Они превращались в маленькие ручейки на
вспаханном морщинами лице, скользили по усам и застревали в
густой бороде. Сквозь завесу слез он видел оставшуюся дома
старую мать, которая ждала своего сына. Пал их сын. Пала опора
их старости. Погасла последняя искра в их очаге.

Седобородые старики попытались утешить старого отца. «Мы будем
тебе вместо него сыновьями», — сказали сверстники сына. Тогда
старый отец выпрямил спину и заговорил:

Вы, кентий и старики, меня не судите,
Мой плач не о сыне, геройски погибшем.
Здесь долг свой отчизне весь возвратил он.
И об очаге я не плачу угасшем,
Огнем для других кто-то должен был сгореть.

Другое меня так опечалило нынче…
У нас во дворе, рядом с ветхой саклей,
Ждет старая мать возвращения сына,
Не в силах поведать я то, что случилось,
Средь вас не найдется ль вестника горя?..

Многие вызвались сообщить ей холодную весть. Положив на
носилки из копий и прикрыв сверху буркой, осторожно несли они
парня и так вошли в аул. Там им встретились женщины, которые
шли с деревянными вилами, дубинами и косами, думая, что их
отцы, сыновья, мужья и братья погибли. Увидев впереди всех
мать погибшего, воины растерялись. Никто не решался передать
ей холодную весть. Тогда из толпы воинов вышел поседевший
старик с дечиг-пондуром в руках:

Когда в сердцах отрада, ты звенишь весело,
Когда в сердцах горе, ты плачешь печально.
В радости, в горе, мой верный товарищ,
Поведай хоть ты наше горе, печаль…

Заиграл старик на дечиг-пондуре. Тихо двинулись за ним воины.
Остановилась старуха, что шла впереди женщин. Она услышала
печально звенящие струны пондура. То песней ночной птицы, то
песней холодного родника, потом — колыбельной песней матери.
Пондур рассказывал, как любовно растила его мать, о великой
могучей любви. Потом вдруг звуки струн переменились. Теперь
люди слышали смелый крик сокола, львиную ярость и волчий вой.
Одновременно слышался звон оружия, бьющего по людям и щитам.
Дечиг-пондур рассказывал о подвигах героя, о величии и красоте
отчизны, о бессмертии того, кто ради нее принял смерть.

Плакал, причитал, стонал дечиг-пондур, рождая слезы и гордость
в материнском сердце…

Плакал пондур, стонал пондур. Плакали, причитали матери.
Плакала и старая мать, пока ее горячие слезы не пробили дыры
на верхней стороне пондура1. Плакали горы, причитали леса по
герою, по сыновьям, которые погибли, защищая их. Тогда вдруг
остановились слезы матери. Глаза ее в толпе воинов отыскали
отца ее сына. Найдя его, заговорила мать сына:

1 Народное предание гласит, что отверстия на доске лицевой
стороны дечиг-пондура прорезались от слез матери.

Зачем ты спрятался за спины людей?
Почему ты старой матери слова не скажешь?
Или ты не знаешь, почему я плачу?
Что за горе теснит мою тесную грудь,
Почему не расскажешь, как сын принял смерть?
Где со сворой врагов мужчины дрались,
Неужели за спины товарищей он прятался?
Ужель девять месяцев в утробе его я зря носила?
Или зря я его своей грудью вскормила?
Иль отец не был мужественным,
Воспитать мужественного сына?

Тогда перед матерью сына предстал весь изрытый ранами народный
бяччи.

Девять месяцев в утробе ты героя носила,
Героя ты год своей грудью кормила,
Больше года героя ты в колыбели качала,
А отец его сделал храбрым, как и сам,
Любящим родину, народ свой, свободу.
Твоего сына серый конь, где бой труден, носился,
Твоего сына сабля-меч молнией сверкала,
Его копье и стрелы с ветром спорили,
Твоего сына медный щит барабаном звучал,
Нет врага, что видел спину сына твоего.
Как раненый тигр разъяренный,
Он яростно дрался со сворой врагов,
Геройскими подвигами вел нас вперед,
Раненого, ослабшего от врага он берег,
И родину нашу он освободил от врагов.

Эта речь вождя понемногу выпрямила согбенную, иссохшую спину
матери, просияли ее помутневшие глаза. Потом мать подошла к
носилкам, приподняла с головы сына бурку и пристально
посмотрела в лицо его. Когда тонкие губы ее начали дрожать,
она крепко сжала челюсти, стараясь не издать стона. Но, словно
в лихорадке, дрожал тонкий подбородок, из глаз сочились слезы.
Она накинула бурку на лицо сына и повернулась к стоящим сзади
женщинам:

Кто сказал, что мой сын погиб, и я одинока,
Что на земле родины я напрасно жила?
Седые горы, реки светлые, леса зеленые,
Не плачьте, не причитайте, что умер мой сын,
Да не родит мать того,
Кто за вас на смерть не пойдет!
Пондурист, затяни туже струнку,
Сыграй на пондуре!
Сестры, вы ему песнями вторьте!
Сыновья наши не умерли, не умрут никогда!
Враг разгромлен — и родина свободна!
Пондурист, туже струнку, сыграй на пондуре!
Сестры, вы ему песнями вторьте!
Славя победу, потанцуем-ка мы!…1

1 Илли из чеченского героического эпоса. Подстрочный перевод.

4

Закрыв глаза, Косум внимательно слушал илли, будто слышал его
впервые. Слова его никогда не ввергали его в столь глубокие
думы, как теперь. С самого начала илли перед глазами его стоял
образ прикованной к постели больной матери.

Представился ему и отец. Ровно двадцать лет назад привезли его
домой, убитого на Качкалинском хребте. На арбе, запряженной
буйволами, положив циновку и накрыв старой кошмой. Оттуда
выглядывали голые ноги, обутые в засохшие поршни, с
огрубевшими пальцами и потрескавшимися ногтями. Ноги
покачивались, когда арба вздрагивала на кочках.

В то время Бортиг был в том возрасте, в каком сейчас Косум.
И было двое маленьких детей, как у Косума. Косум и Мети. И
тогда у них в хозяйстве не было ничего. Почему их семье
досталась такая горькая доля? Аульный староста Амир-хан, мулла
Хайрулла и еще несколько человек с жиру бесятся и совсем не
трудятся. А все остальные изнывают от нищеты.

Но ко всем этим бедам еще и жена безвременно скончалась. При
родах младшего ребенка. Мета заменила детям мать. И замуж не
выходит. Хотя и в этом ауле, и в соседних много находилось и
находится сватов. «Выйду замуж, когда брат женится, — говорит
она, — да и тогда неизвестно, как повернется дело. Может,
выйду, если мачеха у детей будет добрая». К тому же и больную
мать ей не хочется покидать. Так и отправляет ухажеров и
сватов.

Словом, не везет их семье. Ни матери, ни сестре, ни брату.
Никому. Ни сами они друг другу, ни им люди не позавидуют.
Счастливец Нурхаджи. Еще не женат. Ни отца не имеет, ни
матери. Только старший брат один, Оздамир. И больше не о ком
беспокоиться. А они оба знают хорошо, что дела их кончены. Они
или погибнут, сражаясь, а если останутся живы, тогда нет
сомнения, что их вздернут на виселицу: они почти во всех аулах
Ичкерии сожгли канцелярии старшин, несколько богачей отправили
на тот свет. А их имущество раздали беднякам. Живыми их ни за
что не оставят.

Замерла мелодия Нурхаджи. Вздрогнув напоследок, умолкли струны
пондура. А Косум лежал, смотрел в небо и думал.

— Ты что молчишь, Косум? — услышал он голос друга.

Люди плохо знают этого Нурхаджи. Знают, правда, как сильного,
выносливого человека. На всех соревнованиях по борьбе в
Ичкерии он всегда побеждает. Только поэтому люди гордятся им.
Но не знают его, как человека. Считают не очень далеким по
уму. И удивляются Алибеку, который приблизил его к себе. А у
этого огромного, как нарт1, но неуклюжего человека глубокий,
как море ум и твердая воля. И сердце его полно доброты. За это
его любит Косум.

1 Н а р т — великан, богатырь.

— Да я об илли думаю. Какой он прекрасный! Старые родители
отдают родине единственного сына!

Собака, лежавшая у калитки, яростно залаяла и вдруг притихла.
В темноте показались трое мужчин, входивших во двор. Когда
подошли ближе, они узнали Оздамира и Дадаша.

— Что-нибудь случилось, Дадаш? — спросили они оба
одновременно.

— Да нет. Вот поймали эту свинью, — толкнули они вперед
третьего.

— Кого?

— Тохтарху. Племянника Хайруллы.

— За что?

— В Ножай-юрт направлялся к пурстопу. Вот с этим письмом. —
Дадаш протянул письмо Косуму.

Повертев в руках письмо, Косум беспомощно посмотрел на
Нурхаджи. Тот тоже пожал плечами. Никто из них не умел читать.

— Что тут написано? — спросил Косум Тохтархана.

— Не знаю.

— Зачем тебя послали к пурстопу?

— Я не к пурстопу шел.

— Куда же?

— К своим родственникам.

— Зачем ночью идти?

— Чтобы утром быть дома.

— Кому ты нес это письмо?

Тохтархан молчал.

— Так ты не знаешь, что тут написано?

— Не знаю.

— Устно ничего не велели передать?

— Нет, ничего.

— Зачем ты врешь, сука! — двинулся на него Оздамир. — Разве
тебя не затем послали, чтобы ты передал, что Косум и Нурхаджи
дома и чтобы прислали солдат для их ареста?

— Нет.

— Ой, но нам же рассказывал тот, кто слышал ваш разговор с
твоим дядей?

Тохтархан молчал. Тогда поднялся Нурхаджи.

— Так не будешь говорить? — спросил он Тохтархана, подойдя к
нему вплотную.

— Я ничего не знаю.

— Что ж, хорошо. Мы поднимемся на гору и там поговорим. Дадаш,
веди его. — Нурхаджи чуть поотстал и заговорил с Косумом: —
Иди, быстро поймай и посади куда-нибудь Хайруллу. И не дай
никому знать, что его племянник в наших руках.

Тохтархану, которого вели по улочкам, захотелось было позвать
на помощь. Но его заставил замолчать шедший сзади Дадаш,
приставив два ствола пистолета к спине между лопатками. А
Тохтархан не сомневался в том, что стоит ему заговорить или
сделать шаг в сторону, как Дадаш разрядит в него оба ствола.
Ему же не привыкать к этому ремеслу. Еще страшнее был шедший
впереди Нурхаджи. Ему и оружия не надо. Его кулак размозжит
голову.

Когда миновали крайний дом аула, Тохтархану показалось, что
душа его остается там. Что же они собираются с ним делать?
Пугают или хотят убить? Неужели и вправду кто-то подслушал его
разговор с дядей? Похоже, что и подслушали и донесли. Не будь
так, его бы стали ловить, устроив засаду на пути. Отпираться
— бессмысленно. Убьют. В том нет сомнения. Будь этот дядя хоть
человеком, тогда было бы не трудно и умереть за него. А он
просто-напросто свинья. Скуп так, что дальше некуда. Жаден до
того, что не насытится, даже если весь белый свет проглотит.
Тохтархан-то знает его тайные связи с пурстопом, свитые им
через бильтоевцев Шахбулата и Умалхата. Гати-хаджи и Амирхан
сговорились убить Косума и Нурхаджи. Несколько раз устроил на
них засаду. Ведь он, Тохтархан, от пурстопа дважды носил
деньги Хайрулле. Знает он, зачем тот ездил в Чир-юрт, Гати-юрт
и Шали. Все знает. Но об этом нельзя говорить. Хоть и свинья,
но все же дядя.

Тохтархан решил не говорить ни слова. Но решение это начинало
тут же колебаться. Что хорошего сделал дядя для Тохтархана?
У него много земли и скота. Хороший, большой дом и деньги. А
Тохтархан — такой же, как многие, бедняк. У него нет ни земли,
ни скота. Штаны из грубого сукна натерли ему бока, словно
наждаком. А дядя ни разу мерки кукурузы не дал, хотя знает,
что в семье племянника нет ни зернышка…

И снова меняются его мысли. Ведь Хайрулла ему все-таки дядя,
брат его отца. К тому же и мулла. Но хоть мулла он, а все же
человек коварный, трусливый… Они остановились наверху в
лесу. Очнувшись от своих раздумий, Тохтархан огляделся по
сторонам. Ничего не видно. Густой, старый лес. Темень такая,
что сунь в глаз палец — не увидишь. Глянешь вверх — даже звезд
в небе не видно.

— Выкладывай, — услышал он спокойный голос Нурхаджи.

— То, что я расскажу, вы и без того знаете. Больше я ничего
не могу вам рассказать.

— Тебя Хайрулла послал за солдатами, чтобы нас арестовали?

— Да.

— До этого он делал что-нибудь подобное?

— Не знаю.

Нурхаджи положил на плечо Тохтархана свою тяжелую, как
кувалду, руку.

— Не будешь говорить?

— Мне нечего рассказывать. Я такой же несчастный, как и вы.
Разве мог я не пойти, куда посылает дядя?

— Ой, но если он прикажет прыгать, ты прыгнешь в пропасть?

— А разве ты не послушался бы… своего дядю?

— Послушался б, если бы это не повредило другим. Но
предательское, преступное дело я бы не сделал, хоть бы он даже
разорвался на три части. Ведь твой дядя Хайрулла на стороне
властей, которые мучают тебя, меня, таких же, как мы,
несчастных. Он же народу враг. Если бы сегодня мы не поймали
тебя, завтра утром нас бы с Косумом поймали и увели. Не только
увели бы, но и повесили. По чьей вине? По твоей. Теперь ты в
наших руках. На нас не падет кровь, если мы убьем и твоего
дядю, пославшего тебя сдать нас властям, и тебя, исполняющего
его подлые замысли. Мы убьем тебя так, что никто не узнает.
У тебя тогда останутся дома старая мать, четверо маленьких
детей и жена. Ради чего ты собираешься умереть?

В голове Тохтархана вертится целый клубок мыслей. Смерти-то
он не боится. Тохтархан не из трусливых. Но ведь если умирать,
то надо ради какой-то цели. Как вот эти двое. У дяди его,
Хайруллы, тоже есть какая-то цель. Охранять свое богатство,
нажить его еще больше. А эти борются за свою свободу, за
справедливость. Тохтархан же, как ни напрягает свой ум, не
знает, зачем он сам встал на этот путь. Если он умрет, спасая
дядю, будет ли тот кормить его семью? Это совершенно
исключено. Но и дядю нельзя предавать ради себя. Ведь отец и
его брат — почти одно и то же.

— Мне нечего рассказывать, — сказал он тихо.

Нурхаджи грубо оттолкнул его.

— Прочь отсюда, трус! Не хочу марать руки, убив тебя, курицу.
Да будешь ты проклят людьми и Богом!

Оставив на месте Тохтархана, Нурхаджи и Дадаш зашагали по
лесу. Но не успели они пройти и двадцати шагов, как Тохтархан
опомнился.

— Нурхаджи! Дадаш! — закричал он. — Постойте!

Тохтархан рассказал все, что знал…