Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА XII

ГЛАВА XII

МУХАДЖИРЫ

Но что могло заставить их
Покинуть прах отцов своих.
И добровольное изгнанье
Искать среди пустынь чужих?

М. Лермонтов. Измаиль-бей

1

В результате нескольких поражений русских войск на
Закавказском фронте месяц тому назад, в области вновь
распространились слухи, что русские войска отступают повсюду,
бегут в Россию сушей и морем, что, заняв Тифлис, Гази-Магома
идет в Дагестан, а Кундухов подходит к Владикавказу.

Взбудораженный этими слухами, Дагестан, наконец, восстал. Его
пограничные с Чечней районы — Салатавия и Андия присоединились
к чеченцам в первый же день восстания в Ичкерии. Теперь
восстание прокатилось по горам до Южного Дагестана.
Генерал-адъютант князь Меликов был в растерянности. Вчера и
сегодня Свистунову от него поступило несколько телеграмм. Он
просил срочно вернуть в Дагестан действующий в Чечне отряд
князя Накашидзе и прислать на помощь часть войск Терской
области.

Эти известия заставили Свистунова отложить все остальные дела
и заторопиться в Ведено.

Хоть дела в Ичкерии не были еще завершены, пришлось отправить
в Дагестан действующий в Чечне отряд князя Накашидзе. Нет
сомнения, что если восстание в Дагестане не будет подавлено
за несколько дней, то восстанет вся Чечня. Оба дела
взаимосвязаны. Но с Накашидзе уходит большая сила. Около пяти
тысяч человек пехоты и конницы. Особенно жаль, что уходит
дагестанская милиция. Это было верное средство для разжигания
вражды между двумя народами.

Свистунов отдал вчера приказ посадить на коней казаков третьей
очереди. Уже вышли в путь сотни из станиц Сунженской,
Ассиновской, Нестеровской, Слепцовской и Троицкой.

Командующий недоволен тактикой своего помощника генерала
Смекалова. Он дважды давал повстанцам возможность нанести
чувствительный удар своему отряду. Сперва он со всем отрядом
пошел на Беной, потом на Басе. Потом, как упрямый кабан,
поперся в покрытые листвой густые леса. Там нечего делать
нескольким тысячам пехотинцев, кавалеристам да еще артиллерии.
А маленькие шайки Алибека хватали и кусали его, словно волк,
спереди, сзади, с боков. Оба раза с большими потерями отходил
в Ведено, измотав солдат. В шайке Алибека нет и тысячи
человек. Против него должно бы хватить двух батальонов и трех
сотен. А Смекалов бродит по лесам с несколькими тысячами
человек.

Свистунов застал отряд, возвратившийся вчера с Басса в Ведено,
отдыхающим. Отряд Накашидзе уже ушел в Дагестан. Смекалов был
удручен своей неудачей. Умма до самого Ведено преследовал
возвращающийся с Басса отряд.

Александр Павлович отдохнул после обеда и сделал смотр отряду.
Воины были спокойны, хотя прошедшие три дня их трепали
изрядно. Потом пошел в лазарет и навестил князя Шервашидзе.
Прежний стальной цвет покинул лицо князя. Нос заострился.
Пожелтевшие, словно неживые, руки лежали вдоль тела.

— Теперь ему лучше, — сказал врач Шимановский. — Пульс
неплохой, и дыхание хорошее. Но лежать придется долго.

Возвращаясь в штаб, Александр Павлович увидел за воротами
крепости человек сто столпившихся солдат и милиционеров,
которые торговали награбленным. Такие базары устраивали после
каждого возвращения отряда с экспедиции в аулы.

Когда вернулись в кабинет Смекалова, Свистунов не удержался,
чтобы не высказать ему своего недовольства.

— Вас сам Бог спас от позора, Алексей Михайлович, — начал он,
расстегивая пуговицы мундира.

— Я вас не понимаю, Александр Павлович…

Свистунов подошел и положил руку на плечо Смекалову.

— Я же предупреждал вас, что против вас стоит не регулярная
армия, а чеченцы, непревзойденные мастера партизанских войн
в лесных и горных условиях. А вы, тем не менее, с несколькими
тысячами пехотинцами, кавалерией, артиллерией, словом, со всем
отрядом влезли в самую гущу осиных гнезд! Потому и
возвратились, изрядно потрудившись и понеся большие потери.
А Алибек и Умма и сейчас спокойно разгуливают по лесам.

Александр Павлович подошел к столу, налил из графина в стакан
воды и отпил. Потом вытер платком губы и повернулся к
Смекалову:

— Все это время у вас не было связи со мной, Алексей
Михайлович. Это же война. Здесь, и в Анатолии, и на Балканах.
Не вам объяснять, какое важное место сегодня занимает Чечня.
Ведь ежедневно, в любой час главный штаб требует от меня
сведений. Командующий должен знать ежечасные изменения на
театре военных действий. Без этого он не может руководить
боевыми операциями. А я все эти дни был в положении слепого.

Свистунов тяжело опустился в кресло. Хоть он говорил мягко,
но по его побагровевшему лицу и белым пятнам на нем Смекалов
понял, что командующий раздражен не на шутку.

Вошедший Афанасьев сообщил, что еда готова. Вскоре на стол
поставили куриный бульон в чашечках, хорошо зажаренный шашлык
из мяса молодой барашки, разные фрукты, холодную дыню и
выпивку.

Отодвинув опустевшую чашечку, Свистунов взял шампур с
шашлыком.

— Вчера я произвел некоторые перемены в Чечне, — сказал он,
отправляя в рот оторванный от шампура кусочек горячего мяса.
— Равнинные отряды выходят из-под вашего подчинения.

Алексей Михайлович задержал поднесенную ко рту ложку и положил
на тарелку.

— Это означает, что я не справился с обязанностями, Александр
Павлович?

— Зачем обижаться, друг? Обстановка требовала. Отсюда трудно
руководить всеми отрядами. Нарочным туда и обратно надо
скакать три-четыре дня. А это много. Отряды из Шали,
Воздвиженской и Умхан-юрта и руководство в Большой Чечне
передается князю Эристову. Все аулы в низовьях Аксая, включая
и Аллерой, переходят под руководство Батьянова. Ему легче
будет держать их в поле зрения из Хасав-юрта. Создаются еще
два отдельных отряда: во главе с полковником Лохвицким — в
Чеберлое и подполковником Шахназаровым — в Зазергане. Они
будут постоянно поддерживать с вами связь, однако, учитывая,
что поддерживать ее трудно, им всем даны инструкции о
самостоятельном действии. Таковы вот дела. Ну, Алексей
Михайлович, за ваши успехи!

Тонкое стекло издало звон. Оба с хрустом откусили по яблоку.

2

Вечером Свистунов собрал военный совет. В Ведено прибыли
Лохвицкий, Ломноский, Шахназаров, Авалов и Верховский.
Александр Павлович рассказал вкратце об обстановке на обоих
русско-турецких фронтах. Потом остановился на внешних
отношениях России.

— Время наших неудач в Малой Азии закончилось. Войска наши
наступают на всех фронтах, но победа еще далека. Узнав, что
Турция близка к поражению, в дело ввязалась Англия. Она
высаживает десанты на Мальту. Стянула свой флот к Безикскому
заливу. Если мы займем Константинополь, она грозится начать
с нами войну. Австрия тоже заявила, что будет помогать Англии.
Не лучше и внутренняя обстановка империи. Во всех крупных
городах рабочие выступают против властей. Налицо революционная
зараза. Появилось несколько тайных антиправительственных
организаций. В нескольких губерниях начались крестьянские
волнения. Сегодня во внешних и внутренних делах России большое
место занимает Чечня. Во-первых, Чечня, находящаяся на
единственном пути по суше, который соединяет закавказский
фронт с Россией, может остановить в любой момент военную
коммуникацию. Во-вторых, любая смута против нас на Кавказе
всегда начинается в Чечне и отсюда распространяется на другие
области. То же случилось и ныне. Восстание передвинулось в
Дагестан. Куда упадут искры оттуда, пока неизвестно.

Свистунов, который медленным шагом расхаживал по комнате,
заложив руки за спину, остановился у стола и взял сигарету из
пачки, лежавшей перед Смекаловым. Подскочивший тут же Авалов
поднес ему зажженную спичку.

— Но восстание в Дагестане не столь опасно, — сказал
Свистунов, выпуская клубы дыма. — Если чеченцы представляют
собой единый и многочисленный народ, обладающий природными и
экономическими условиями для борьбы, то этого в Дагестане нет.
Более пятидесяти его мелких народностей, имеющих свои языки,
нравы и обычаи, не объединятся в целое, а если и объединятся,
их нетрудно будет разрознить. Если отрезать Дагестан от Чечни,
восстание там не продержится и месяц. Им ничего не останется
есть, кроме камней в горах. Кроме того, если во главе
чеченского восстания стоят непримиримые к нам плебеи, то в
Дагестане восстание в руках отпрысков ханов, беков и
духовенства. С ними нам будет легче договориться. С чеченцами
надо покончить в ближайшее время. Я приехал сюда для того,
чтобы посоветоваться с вами и составить общий план. Прежде
всего, я бы хотел узнать изменения, происшедшие в последние
два-три дня. Господин Авалов, как продвигается переселение
беноевцев?

Авалов встал.

— Переселение беноевцев, ваше превосходительство, продвигается
медленно, — начал он. — Для их переселения туда собраны
подводы всех соседних аулов. Дело тормозят непрестанно льющие
там в последние дни дожди. И без того плохие дороги вообще
стали непроходимыми. Некоторые жители садятся на подводы и,
прождав остальных, снова расходятся по домам. Мне кажется, они
ищут причину, чтобы вернуться в леса. Говорят, что готовы
выполнить волю не только начальников области и округа, но даже
пристава, и тут же заявляют, что они не сделают и шагу под
конвоем солдат, выслушивая их насмешки.

— А вы верите, что, если убрать оттуда солдат, они сами
добровольно переселятся?

— Верю, — кивнул Авалов. — Им не хочется слыть насильно
высланными под солдатским конвоем. Одним словом, честолюбие.
На мой взгляд, если мы попытаемся вести их под охраной солдат,
дело может принять неприятный оборот. Кроме того, их еще
удерживает неизвестность, какая участь ждет их впереди. Они
просят твердого слова. Знают, что зандаковцев, отправленных
в кумыкские села Хасавюртовского округа, там не приняли.

Недовольный положением дел, Свистунов посмотрел на Смекалова.
Но, вспомнив, какую отповедь ему сегодня тот сделал, предпочел
промолчать.

— Разве вам не были даны конкретные указания? — повернулся
Александр Павлович к Авалову. — Сообщите им, что переселенцы
будут приняты в любом равнинном ауле. Потом в свободной
обстановке выясним, кто там останется, а кого отправлять в
Россию. Передайте им также, что если на этой неделе они не
уйдут из Беноя, все их имущество, вплоть до ложек, будет
уничтожено, а самих их препроводят под охраной войск. Где
находится Алибек сегодня?

— В симсирских лесах.

— Сколько с ним человек?

— Около ста.

— Как настроено население?

— Присматриваются. Ни нашу сторону не принимают, ни к Алибеку
не переходят.

Подполковник Лохвицкий коротко доложил.

— В Чеберлое тихо с тех пор, как оттуда ушел Умма. Залмаев
Дада только временами докучает. Но опасного ничего нет.

Свистунов выслушал всех и перешел к задачам, которые стоят
перед отрядом.

— Сегодня восстание сосредоточено на Бассе, господа. Вместо
Алибека на передний план вышел Умма. Сейчас главное — отрезать
бассоевские аулы от Ичкерии, Чеберлоя и Дагестана, чтобы с
Басса ни один человек не выбрался. Возложите рубку леса и
поставку отряду провизии, фуража и транспорта на население.
Будет полезно создать команды по розыску в лесах и доставке
скрывшихся мятежников и их семей, и травить их, как зайцев.
Команды надо создать из добровольцев, из самых смелых казаков,
чеченцев, ингушей и осетин. Объявите награду двадцать пять
рублей за поимку или убийство каждого мятежника, или
задержания семьи мятежника. Уничтожение аулов, хлебов и
отправка задержанных в центральные губернии — это наша главная
программа. Однако вначале нам придется несколько отклониться
от нее. Главное — вытащить их из леса. Карать мы еще успеем.
Но нельзя оставлять их в родных аулах. Наказание для бассовцев
должно быть самым суровым. Ведите дело к этому. Если они
скажут, что сдаются и повинуются, будьте мягче. Сдавшихся
уберите оттуда, переселите поближе к равнине, после выясним,
что делать.

3

В поисках Алибека Овхад прибыл в симсирские леса. Здесь он,
узнав, что Алибек поехал проведать семью в один из беноевских
хуторов, в Булгат-Ирзу, последовал туда за ним.

Этот маленький аул лежал в густом лесу на восточном склоне
Терга-Дук, там, где хребет сходился с горой Ишхой-Лам. С горы,
как на ладони, видны зандаковские аулы и хутора, рассыпавшиеся
среди лесов и холмов к северу. К югу был виден Лема-Арц,
прилепившийся, словно ласточкино гнездо, к подножью горы. Чуть
ниже, на берегу Аксая, на ровном месте раскинулся аул
Беной-Ведено.

Там, в Булгат-Ирзу и Лема-Арц у родственников скрывались
родители, семья Алибека и семьи его братьев.

После выполнения поручения Уммы Овхаду недолго пришлось
задерживаться здесь. Утром Кайсар отвел его в сторону и
сообщил, что, когда в последний раз отряд карателей пришел в
Гати-юрт, Асхада убили.

— Да будет милостив к нему Бог. Дороже брата на свете нет
ничего. Но смерть не спрашивает нас. Сколько уносит она
любимых, дорогих нам.

До Овхада долетели слова соболезнования, словно откуда-то
издалека. Тело его покрылось потом, ослабло и дрожало. Не в
силах стоять на месте, он переминался с ноги на ногу. В груди
его вдруг забушевало пламя. Ему казалось, что язык его, в
мгновенно высохшем рту, одеревенел.

Не задерживаясь больше, он оседлал коня и покинул Булгат-Ирзу.
Дождь, не переставая ливший всю ночь, превратил землю в жидкое
месиво. По оврагам и ущельям полз серый туман. Внизу по обе
стороны от хутора сквозь туман, как из-под земли, доносились
из хуторов лай собак, мычание и блеянье животных и кукареканье
петухов. Овхад отпустил поводья и конь его шел впереди ровным
шагом. Хоть дождь прекратился давно, с ветвей, нависших над
дорогой, падали капли, прибавляя сердцу тоску. Иногда капля
попадала Овхаду за ворот и скользила вниз между лопаток. Но
он не видел и не чувствовал ничего. Любое новое горе, посетив
человека, открывает в его сердце старые, давно зажитые раны.
Цепляясь один за другим, волоча друг друга, клубком проносятся
в памяти дни жизни. Последние боли будят предшествующие и так
уводят в детство. Вспоминается то, что давным-давно позабыто.
Взору предстают образы родных и любимых, связанные с ними
случаи, события, сказанное, услышанное, все, все. Овхаду
вспомнилось их детство. Как он бежал за братьями играть. Как
они оберегали его от воды, дождя, метели и холода. Как брали
на спину, на руки, когда он уставал. Представился ему Асхад
из того далекого детства. Был он груб и неприветлив, но всегда
заботился об Овхаде. Овхад и не заметил, как брат вырос, как
переменился его характер. Учась во Владикавказе, Овхад нечасто
виделся с братом. Он всегда был весь погружен в учебу.

Но вернувшись оттуда домой, понял, что Асхад — не прежний
брат. Детская его неприветливость и грубость превратились в
жестокость и жадность. Жадность превратила сердце Асхада в
камень. Эта жадность убила в нем любовь к братьям, это она
заставила его несколько месяцев назад ударить Овхада.

Теперь Асхада нет. Как бы он не относился при жизни к нему,
по лицу Овхада обильно текут слезы. Он старается пересилить
давящие горло спазмы. Ведь Асхад был братом Овхада. Одной с
ним крови, из одной с ним материнской утробы. Хоть между ними
не могло быть мира, все равно у Овхада ноет сердце, по
прежнему брату, по брату из детства.

Спустившись вниз через Гендергеной и Хочи-Ара и перейдя под
Ножай-юртом Ямансу, Овхад наткнулся на длинный ряд арб,
запряженных волами и буйволами. Спереди и сзади от арб в два
ряда ехала конная охрана. На арбах были старые постельные
принадлежности, мешки с мукой и кукурузой, медные котлы,
кудалы, посуда. На них сверху сидели полунагие дети, согбенные
старики, женщины. За подводами и рядом шли женщины с грудными
детьми и подростками. Закатанные штаны и оголенные икры
последних были забрызганы грязью. Колеса подвод были облеплены
густой глиной. Высунув языки, роняли слюну усталые быки и
буйволы. Продрогшие после утреннего дождя, дети кутались в
мокрые одеяла и кошмы.

Овхад не стал спрашивать у людей, куда они держат путь.
Напрасно было спрашивать. Они и сами не знали, что с ними
будет и куда ведут. Это были мухаджиры, которых переселяли
куда-то из сожженного Беноя.

4

Миновав сожженный Бетти-мохк и спустившись по правому берегу
Аксая, Овхад остановился напротив Гати-юрта, лежавшего на
противоположном берегу.

Взглянув в ту сторону, он увидел сожженные дома в Мескетах и
Гати-юрте. Редкий дом остался нетронутым. Среди таких были
дома отца Овхада и подобных ему.

Овхад еще издали видит в своем дворе тезет. По мере
приближения все больше скребут сердце крики женщин на крыльце
и за калиткой. Тезет устроили ближе к улице, в саду, под
ореховыми деревьями. Одна сторона оставлена свободной, чтобы
люди могли подходить свободно: на бревнах, положенных в форме
четырехугольника, сидят седые старики.

В стороне стоит молодежь. По левую сторону с краю стоят в ряд
Хорта, его родственники, дядя покойного по матери. Шея
толстого круглого Хорты заметно втянулась в плечи. И глаза не
блестят, как прежде, жадно и безжалостно. В них видны черные
тучи. Края глаз сморщились.

Овхад не знает, как примет его отец. Не глядя на него, он
выходит на середину тезета. Первым Товсолта-хаджи, а за ним
все остальные воздевают руки в молитве.

От имени стариков Товсолта-хаджи выражает Овхаду
соболезнование. А когда он отходит в сторону, к нему подходят
и молодые.

— Да будет Бог к нему милостив, Овхад.

— Да примет его Бог в свое лоно…

— Все должны испытать эту горечь…

— Да дарует тебе Бог силу воли и терпения…

Овхад еле слышно отвечает каждому. К горлу подступает ком,
глаза учащенно мигают. Снова всплывает в памяти детство. Его
угнетает то, что у них с братом разошлись дороги. Что брат
пошел по дурному пути, что Асхад безжалостно убил братскую
любовь.

Овхад бросает взгляд на отца. Тот на него смотрит. Чеченцы
считают непростительной слабостью, когда в такой момент, при
людях отец заговаривает с детьми. Если бы он только по этой
причине не смотрел в его сторону, это бы еще ничего. Овхад
знает, что в сердце отца глубокая обида к нему. Уж сегодня бы
ему впору и раскаяться. Сегодня бы надо простить сына. Ведь
неизвестно еще, вернется ли Асхаб с турецкого фронта. А дела
Овхада еще менее надежны. Неужели отец не знает, что он близок
к тому, чтобы лишиться всех сыновей? Или ему достаточно иметь
богатство и власть? Но Овхад не раскаивается, что встал на
этот путь. Просто ему обидно, что отец и братья пошли против
народа.

Овхад, подождав, пока люди закончат соболезнования, пошел во
двор. Вот уже пять месяцев, как не ступала его нога в этот
двор, как не видел мать. Бедная нана1. Она долго упрашивала
Овхада не идти против воли отца и брата. Ведь мать из трех
сыновей особенно сильно любила его. Но Овхада звала другая
мать. Мать матерей. Придавленная горем старая мать — родина.

При виде Овхада у женщин вырываются крики плача. Бросившаяся
с криком навстречу ему сестра Ровзан, не добежав до брата,
падает в обморок. С одной стороны доносится тихий плач матери,
разрывающий его сердце. Подошедшие женщины холодной водой
приводят Ровзан в чувство.

— Вай, пусть умрет рожденная матерью твоей2, Овха-а-ад… —
причитает она.

1 Н а н а — мать.
2 То есть, родная сестра.

Вечером, когда посторонние люди разошлись по своим делам,
Овхад остался наедине с отцом. Хорта, закончив ночной намаз,
сидел, втянув под себя ноги. Только-только ушел
Товсолта-хаджи, приходивший читать ясин. В соседней комнате
слышались приглушенные голоса собравшихся женщин. Монотонно
качался маятник висящих на стене часов, погоняя время. Слабый
свет лампы, стоящей на стенном выступе, усиливал печаль. Хорта
перебирал четки, не поднимая головы, устремив взгляд в пол.

Долго простояв, Овхад сел недалеко от двери на табуретку.
Хорта перестал перебирать четки.

— Ты почему вернулся домой?

Овхад не ответил. Как не возвращаться домой, если умер брат?

— Разве ты не ушел насовсем, отказавшись от нас?

— Не я был виновен.

— Так кто же?

— Ты же сам знаешь.

— Конечно, знаю. Прочь с моих глаз! Ты убил своего брата,
пристав к этим нищим. Ступай к сыну Мачига Кори и сыну Васала
Юсупу. Ты же их выбрал себе братьями. Ты же не мужчина, чтобы
отомстить за своего брата. Я бы тебя своей рукой убил, если
бы не боялся людского укора.

— В чем вина Мачига, Васала и их детей?

— А ты не знаешь, трусливая ворона? Не они ли вдвоем убили
твоего брата?

— Убили, когда он и ты вместе с солдатами пришли жечь их дома.

— Замолчи, кута! — приподнявшись на коленях, закричал Хорта,
брызгая слюной между толстыми губами. — Кто на мое богатство
точил зубы? Кто хотел бы убить меня, если бы удалось?

— Люди не тронули твоего богатства и тебя самого не убили.
Твой дом и богатство в целости…

— Подождите, суки! — кричал Хорта. — Погодите! Если не отомщу
вам, я повяжу себе платок твоей матери1. Тебя я не своими
руками убью, но сделаю это с помощью власти. А теперь уйди с
моих глаз. Чтобы ноги твоей не было больше в этом доме! Я тебе
не отец и ты мне не сын!

1 Повязать голову женским платком, да еще собственной жены
величайший и небывалый позор.

Овхад вышел. Проведя эту ночь у матери, он поднялся на
рассвете и пошел на кладбище. Среди нескольких свежих холмов
он увидел один, широкий и высокий. Это была общая могила
Мачига и Васала. Двух друзей не одной крови, не одной
национальности, не одной веры. Их, родившихся в разных уголках
земли, общая судьба свела вместе и уложила в одну могилу. Но
надгробного памятника у них нет. У изголовья обструганный,
очищенный дубовый столбик. Кто-то ножом арабской вязью вырезал
их имена: «Васал ибн Лапа и Мачиг ибн Мантак. 1297» 1.

Долго простояв здесь, Овхад подошел к могиле брата. У него над
головой поставлен каменный памятник. Уже и холмик отделали.
Рядом, ближе к голове, стоит низкая табуретка. Видимо, каждый
день сюда приходит мулла читать ясин. Овхад наклонился и
погладил рукой холм. Больше он не увидит брата и врага.

Овхад направился вниз между могилами. Вокруг — беспорядочно
разбросанные холмы. Новые, заросшие и уже сравнивающиеся с
землей. У изголовий — и красивые, и большие памятники, и
нетесаные камни, и дубовые столбики. Есть и холмы без
памятников. В изголовьях доброй половины могил длинные
шесты-холламы2. Здесь тоже видно, как жил на свете человек.
Могила богатого заметна. Как у Асхада. Смерть тоже разделила
богатых и бедных. У Васала и Мачига, живших в нужде, всегда
боровшихся против несправедливости, за свободу и погибших в
этой борьбе, нет памятника. А могилу Асхада, который был
против народа, шел нечестной дорогой, украшает красиво
отделанный высокий каменный памятник.

1 Год приводится по арабскому летоисчислению, он равен 1877
году.
2 Х о л л а м — рядом с памятником ставили длинный шест —
признак, что в могиле захоронен погибший на войне за правое
дело.

Овхад подумал о себе. Где же будет его могила? Или он
исчезнет, не оставив даже холма?

Выйдя за кладбищенскую ограду, на дороге в гору он встретил
поднимавшуюся вверх Деши с переметной сумой на плечах.
Некоторое время они стояли в растерянности.

— Что ты так рано, Деши? — спросил он наконец.

— Иду на гору, Овхад. А ты с кладбища?

— Да.

— Горе у тебя случилось, Овхад. Если б наша воля, мы бы не
допустили этого. Да будет Бог к нему милосерден.

— Да будешь и ты в милости у Бога. Как ваши дела, Деши?

— Да никак, Овхад. Ни дома, ни очага. Остались под открытым
небом.

— Как рана Булата?

— Он уже поправляется.

— Передай ему от меня привет. Скажи, что я был у Алибека. Не
отчаивайся, Деши. Скоро все определится.

Глаза Деши повлажнели, заморгали, мигая длинными черными
ресницами. Она промолчала. И можно было ничего не говорить.
Оба знали, как все определится. Поправив на плече суму и
попрощавшись с Овхадом, Деши двинулась дальше. Овхаду,
посмотрев ей вслед, показалось, что талия ее расширилась. «Она
же беременна», — сказал он про себя. Овхад, с одной стороны,
обрадовался, что она в этом положении. Он очень уважал Булата
за его благородство и храбрость. Теперь и у одинокого Булата
будет ребенок — потомок. Потом ему стало жаль себя. Все у
Овхада нарушилось, из-за богатства его отца и бедности отца
Деши. Но ведь у Овхада нет никакого богатства. И родителей,
и братьев нет, как у других. Одинок, как перст. У Дады Умаева
хоть возлюбленная есть. У Овхада нет и этого…

5

Алибек сидит, закутавшись в тулуп, у окна в маленьком,
низеньком доме с земляной крышей. На подоконнике стоит
прислоненный к раме небольшой обломок зеркала. Тут же лежат
большие почерневшие ножницы. Только что закончил он хлопоты
с подстрижкой заросшей бороды и приведением в порядок усов.
Он берет обломок зеркала, внимательно всматривается в него,
едва заметно улыбается и качает головой. Не прежний. В бороде
и усах появились седые волосы. Стального цвета лицо, словно
выварено. Вокруг рта и глаз расползлась паутина морщин.
Заострился нос…

Вот уже неделя, как Алибек лежит больной. То ли он где-то
простудился, то ли дало себя знать то, что он эти шесть
месяцев носился сутками, не зная ни сна, ни отдыха. Неделю
назад, когда он приезжал в Булгат-Ирзу повидаться с семьей,
вдруг болезнь сковала его. Две-три ночи метался Алибек в
постели, охваченный жаром. Тело болело, словно его избили
дубинкой. Пил много воды, не чувствуя вкуса. Не выносил даже
упоминания о еде.

Со вчерашнего дня он стал оживать. Зезагаз напоила его куриным
бульоном. Сегодня немного поел. Теперь он надеялся, что через
два-три дня сможет подняться.

На улице лил дождь, косо заливая единственное стекло в окне.
С тех самых пор, как слег Алибек, ненастье разыгралось вовсю.
Дождь то льет сплошными прутьями, то долго моросит. Солнце на
мгновение появится в расщелине черных туч и тут же ненадолго
скроется. А туман лежит сплошной, заполнив ущелья и долину.

— Постарайся перекусить, — просит Зезагаз. — Я сделала галушки
к вяленому мясу.

— Не хочу. Чуть погодя, выпью бульон.

Зезагаз оставляет его в покое. Алибек смотрит в окно. Листва
с абрикосов во дворе начала опадать. Леса тоже меняют свой
зеленый наряд. Теперь они обрели к зеленому цвету красную и
желтую окраску. Скоро станут совсем голыми. Эти зеленые густые
леса до сих пор были надежным приютом для повстанцев. Опадет
листва — и прятаться им будет негде. И зима надвигается
волком. Холода их припрут. Генерал хорошо это понимает. Потом
еще больше станут теснить царские войска.

Рядом с Алибеком занята своей работой Сахабу. Она старается
сделать куклу, наворачивая на палочку лоскутья. Но кукла не
получается. Рядом стоит маленькая «люлька» со всей своей
оснасткой. В углу размещены «постельные принадлежности» и
осколки глиняной посуды.

Алибек-то лежит больной. Но будь он даже здоров, все равно
ничего не смог бы изменить. Его с сотней человек тоже заперли
здесь. Можно бы уйти в родные леса, но дальше не двинешься.
И на помощь Умме на Басе тоже невозможно пробраться. Между
ними стоят по меньшей мере тысяч десять солдат.

Алибек задумался. Столько трудились и все напрасно. Сколько
аулов сожжено, сколько людей осталось без крова, сколько
погибло! А то, что сделает власть, когда восстание будет
полностью разгромлено, это еще впереди.

— Дада! — слышит он голос дочери.

Алибек оборачивается к девочке. Тоже превратилась в призрак.
Тонкие, как спицы, руки, тоненький носик, растопыренные уши.
Похожие на материнские, карие глаза смотрят на отца.

— Когда мы поедем домой?

— Скоро. А ты что, скучаешь?

— Да. Даду и бабу1 хочу видеть. И здесь нет детей, чтобы
играть.

1 Д а д а — дедушка, б а б а — бабушка.

— Скоро поедем. Дай-ка, я сделаю тебе куклу.

Размотав сделанную девочкой куклу, подправив ножом две
палочки, сложив их крест-накрест — одну для туловища, а другую
для рук, Алибек из белого лоскутика смотал голову. Потом он
надел на куклу платьице и нарисовал чернилами на лице глаза,
рот и нос. Девочка взяла куклу из рук отца и внимательно
осмотрела. Глазенки радостно заулыбались. Она положила ее в
люльку и стала перетягивать ее лоскутами.

«Хоть бы мальчик один был», — уже в который раз подумал
Алибек. Его иногда мучило, что умрет без наследника. Но через
минуту мысли его понеслись в другую сторону. Вспомнился
последний разговор с матерью, когда он перед болезнью ездил
к родителям в Лема-Арц. И без того малорослая мать их, тоскуя
по сыновьям, согнулась в дугу. Когда Алибек выходил, чтобы
ехать, она вдруг бросилась ему на грудь и зарыдала.

Голос матери все время звучит в ушах Алибека. Непрестанно
горят руки, на которые падали горячие слезы. Алибек хорошо
знает, что близки последние часы судьбы. Завтра,
послезавтра… Однако Алибек не раскаивается. И не боится
нисколько. Кому-то надо гореть, чтобы дать свет другим. И
борьбу нельзя прекращать, если не хочешь жить рабом.

Зезагаз занята стиркой одежды Алибека в большой деревянной
ванне. От вскипяченной и теперь положенной в ванну одежды
валит густой пар. Челку, вывалившуюся из-под платка, пот
прилепил ко лбу. Алибек украдкой наблюдает за женой. У глаз
и губ появились морщинки. В висках несколько седых волос.
Алибек снова возвращается к прежним мыслям.

«…Дагестан поднялся дней десять назад. Когда с чеченцами все
покончено. Если бы начали вместе, можно было бы на что-то
надеяться. Теперь поздно. Для подавления нашего восстания
привели войска оттуда, теперь для их усмирения пошлют войска
отсюда».

Алибека оторвал от размышлений Кори, вошедший с промокшим до
нитки Оздамиром.

— Ох, Оздамир? Ты что это в такой дождь?

— Не от нечего делать. — Он снял свою мохнатую папаху,
повернулся к двери и отряхнул. — Разве от нечего делать
выйдешь в такой день.

Он поискал глазами табуретку, сел на нее.

— Говори быстрее. Ты не для малого дела пожаловал, — поторопил
его Алибек, оставив всякие церемонии.

Оздамир рассказал, как они прошлой ночью поймали Тохтархана
и Хайруллу.

— По словам Тохтархана, вернулся с войны Хоту Мамаев.
Три-четыре дня назад Гати-хаджи и Хайрулла ездили к нему в
Шали. Похоже, что они тайно затевают что-то против нас, —
закончил Оздамир свой рассказ.

В комнате воцарилась тишина.

— Что нам делать с Хайруллой? — спросил Оздамир наконец.

— Быстрее возвращайся в Чеччелхи. Скажи Косуму и Нурхаджи,
пусть собирают наших людей. Я приеду следом за тобой.