Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIII

РАСПРАВА

Добро потеряешь — немного потеряешь!
Честь потеряешь — много потеряешь!
Мужество потеряешь — все потеряешь,
Лучше бы тогда совсем не родиться.

Гете

1

Поднятый сообщениями Оздамира с постели, Алибек против воли
Кори заторопился в Чеччелхи.

— Ты же не здоров, Алибек, лежи, — укорял его друг. — Косум
с товарищами сам там управится. Если есть необходимость,
пойдем мы с Кайсаром.

— Нет, Кори, момент острый, — настаивал Алибек. — Этого
подлеца Хоту не зря вернули с войны, выделив из офицеров
плоскостных аулов. Ведь инарла не глупый. Сумел выбрать
легавого.

В последние годы своего имамства Шамиль приблизил к себе Хоту,
сына Момы из Гендергеноя. Этот бедный, оборванный воин обратил
на себя внимание имама своей смелостью, жестокостью и
коварством. Хота проявлял большую активность при подавлении
аулов Ичкерии, выступавших против имама. Шамиль сделал его
младшим наибом и поставил во главе небольшого карательного
отряда. Года через два-три Чечня пала. Не успел имам покинуть
этот край, как Хота пошел к командованию царских войск и
изъявил готовность усердно служить ему. Царским генералам тоже
нужны были такие люди. Коварные, жестокие люди, чтобы их
руками подавлять сопротивление этого народа, укреплять здесь
свою власть. Хота Мамаев сдержал свое слово. Он беспощадно
истреблял прежних своих врагов и врагов нынешней власти.
Власть не оставила его заслуги без внимания. Ему дали
полтораста десятин лучшей земли и чин офицера. Вот этого
самого Хоту, сына Момы, и отозвал генерал Свистунов с
турецкого фронта.

В полдень, когда Алибек со своим маленьким отрядом поднялся
на хребет между Даттахом и Чеччелхи, они увидели внизу клубы
дыма и людей, носившихся по улицам верхом и пешими. Спускаясь
с хребта, они встретили всадников, скачущих со стороны
Ножай-юрта. Алибек с первого взгляда узнал черного, как ворон,
огромного мерина Акты. В центре кавалькады ехал на коне с
опущенной головой хорошо знакомый Алибеку гатиюртовский мулла
Товсолта-хаджи.

Отряд остановился, пока подъезжала группа всадников. Всегда
грозный, мрачный Акта грубовато поздоровался.

— Куда это вы? — удивился Алибек.

— К тебе направлялись.

— Но я же не вызывал вас. Не войско ли пришло в Гати-юрт?

— Войску там делать нечего, пока есть там вот такие собаки,
— зло посмотрел тот на Товсолта-хаджи.

— Что случилось?

— Этот мулла мне все печенки проел. Постоянно настраивает
людей против нас. На днях в мечети устроил проповедь, в
которой клеймил нас, произносил хвалу царю, генералам,
хакимам, властям, молил Бога, чтобы он их миловал, а нас
карал. Потом, когда пришли войска из Хасав-юрта, подлизывался
им. И еще он с Хортой показывал, какие дома жечь. Я хотел было
повесить его своими руками, но Булат запретил. Говорит, что
этого нельзя делать без твоего разрешения.

— А Хорту вы не взяли?

— Сбежал, собака. Не знаю, откуда узнал о моем замысле.
Навострит свое свиное рыло против ветра и чует по нюху, как
борзая.

— Хорошо. Поедем в аул, там разберем его дело.

Другие аулы построены по долине речек и на более ровных
местах. А этот — Чеччелхи — лежал в яме, прилепившись к
склону. Кроме одной восточной стороны, повернутой в сторону
Симсира, остальные три закрывала гора, заросшая лесом.

Дома в Чеччелхи раскиданы по оврагам и пригоркам без
каких-либо определенных улиц. Увидев большую толпу людей
вокруг маленькой мечети с низким минаретом в центре аула на
пригорке, на довольно ровном участке, Алибек направился со
своим отрядом туда.

Чем ближе подъезжали они к толпе, тем громче слышался шум
голосов. Голос Нурхаджи приглушал остальные голоса. Всегда
спокойный, мягкий голос его становился зычным, грозным, когда
он сердился, словно прорывалась какая-то невидимая плотина.
Возвышающийся над толпой Нурхаджи замолчал, заметив Алибека.
Но остальные, не видевшие гостей, продолжали кричать:

— Расстрелять его, свинью!

— Повесить!

— Не возбуждайте ссору, эй, люди!

— Разве так вот просто убивают человека?

— Нельзя вешать! Это не по обычаям вайнахов.

— Какой он человек, сущий шакал!

— Каким он ни был, он все-таки мулла!

Въехав на коне в толпу, Алибек увидел муллу Хайруллу, который
стоял, словно истукан, бросая взгляды туда, где раздавались
крики. Обычно его румяные щеки теперь были бледны, как у
мертвеца. Бесследно исчезла в его кошачьих глазах обычная
заносчивость. Не была и в помине присущая ему самодовольная
и презрительная улыбка. Засохшие, бескровные губы мелко
дрожали.

Алибек поднял правую руку с плетью. Люди умолкли.

— О чем вы спорите, люди?

— Нурхаджи и его дружки хотят убить этого Хайруллу!

— А виновен ли Хайрулла?

— Не знаем. Говорят, что виновен.

— Вы что хотите?

Люди опять заспорили.

— Он виновен, убейте его!

— Нет! А что, кто не послушался вас, тот должен быть виновен?

— Он продался властям!

— Неправда!

— Как не продался? Да будь проклят твой отец!

— Чтоб твои семь предков были прокляты!

— А ты и сам такой доносчик!

— Я тебе кишки выпущу, гнилой раб!

Сорокалетний, здоровенный, с толстой шеей один и сухощавый,
долговязый другой выхватили кинжалы, и пошли друг на друга.
Но Нурхаджи, проезжая мимо, нагнулся и, схватив черкеску между
лопаток, поднял толстого, как ребенка, и чуть отшвырнул на
несколько шагов.

Алибек, видя, что эти раздоры, которые улеглись было при его
появлении, вновь вскипают, поднял руку и крикнул:

— Успокойтесь, люди! Мы никогда не карали невиновного. Если
этот Хайрулла виновен, то наказание будет соответственно его
вине, если не виновен, отпустим восвояси. Согласны его судить?

— Согласны!

— Надо судить по справедливости!

— Чтобы не принять на себя грех перед Богом и людьми!

— Тогда выбирайте сами присяжных!

Люди притихли, но опять зашумели.

— Косума!

— Нурхаджи!

— Не подойдут! Они обвинители!

— Выбирайте из другого аула!

— Алибека!

— Годится!

— Акту!

— Согласны!

Акта тронул коня вперед и крикнул:

— Меня не выбирайте. Я тоже привел одну собаку.

— Раджаб-Али!

— Подходит!

— Янгулби!

— Тозурку!

— Амирхана!

— Не годится! Он был юртда аула.

После долгих споров выбрали семь человек для суда над
злодеями. Оттеснив людей в одну сторону, присяжные расселись
напротив них на траве. Перед ними поставили обвиняемых
Хайруллу и Товсолта-хаджи.

— Вы согласны, чтобы вас судили эти присяжные? — спросил
Алибек обвиняемых.

— Я не согласен, — категорично покачал головой Хайрулла.

— И я не согласен, — присоединился к нему Товсолта-хаджи.

— Что вы имеете против них? — спросил Алибек.

— Во-первых, все семь присяжных — единомышленники обвинителей,
во-вторых, судить улема имеют право только улемы, которые по
своей учености стоят выше обвиняемого.

— В каком жейне написано, что только улемы имеют право судить
улемов? — спросил Алибек.

Хайрулла промолчал.

— Выбранные людьми присяжные будут судить не по шариату, —
сказал Алибек громко. — Судить будут по адату нашего народа.
Второе. Руководители этого восстания поклялись на Коране, что
они покарают всякого, кто будет предавать дело свободы, кто
будет помогать его врагам поступком, письменно, мимикой —
любым способом. Будь то родители, братья, сестры, сын или
дочь. Если установят вашу вину, вы понесете наказание, сможете
оправдать себя — будете свободны. Вы согласны?

— А что делать, приходится согласиться.

— А ты, Товсолта-хаджи?

— Нет. Выбирайте таких присяжных, которые будут не за вас и
не за нас.

— Здесь сидят выбранные народом. Мы семеро поклянемся
разобрать ваше дело беспристрастно и с чистой душой.

Когда все семеро присяжных произнесли клятву, Алибек обратился
к людям.

— Кто обвиняет вот этих Хайруллу и Товсолту?

Из толпы вышли Нурхаджи, Дадаш и Акта.

— Поклянитесь на этом Коране во всеуслышанье, что не будете
лжесвидетельствовать.

Все трое принесли клятву не говорить ни слова лжи.

— Нурхаджи, сын Махсы, расскажи, в чем ты обвиняешь муллу
Хайруллу?

Нурхаджи громко перечислил вероломство и козни муллы Хайруллы.
Однако имени его племянника Тохтархана не назвал. Дадаш
подтвердил правдивость слов Нурхаджи.

— У вас есть свидетель, который подтвердит ваши слова? —
спросил Хайрулла.

— Есть. Но мы дали слово не называть его.

— Тогда напрасно трудитесь, — облегченно вздохнул Хайрулла.

Нурхаджи вытащил из кармана бумажку и отдал Алибеку. Тот
пробежал ее глазами и показал Хайрулле. Хайрулла изменился в
лице. На глазах у всех лоб и нос его покрылись каплями пота.

— Ты писал это письмо?

— Я, — с трудом выдавил он.

— Слушайте, люди! Вы все слышали, как Хайрулла признался, что
письмо написано им. Он пишет: «Шахбулату и Умалхату мой
привет. Затем сообщаю вам, что наши общие враги Косум и
Нурхаджи находятся в Чеччелхи. С ними нет людей из других
аулов. Оба считают себя в безопасности, так как в этой стороне
войск наших сейчас нет. Если этой ночью вы пришлете солдат,
их можно поймать легко. Моя к вам просьба — доведите это
сообщение от моего имени до пристава. Да будет вам всем
милость Божья».

В толпе поднялся озлобленный, изумленный ропот. Потом Акта
произнес речь, обличающую Товсолта-хаджи. Товсолта-хаджи
признал рассказанное Актой правдивым, но виновность решительно
отверг.

— Слушайте, люди! — крикнул он визгливым голосом. — Богом
сказано, что любая власть, будь то мусульманская или
христианская — нисходит от него, что осуществляющие эту власть
— цари, его помощники делают это по его воле, и кто против
них, тот и против него, Бога. Мы под властью царя. И царь, и
его власть — от Бога. Я, поставленный здесь муллой, не имею
права преступать их предначертаний. Я сделал в мечети нашего
аула такую проповедь, которую обязал меня сделать царь. И
когда приказал посланный им полконак, я пошел впереди солдат,
поджигавших дома. Но сам я не сжег ни одного дома, не выдавал
властям ни одного человека, не доносил ни на кого. И я не
знаю, чего вы от меня хотите?..

— Ты произносил в мечети порочащую нас проповедь?

— Произносил.

— Ты читал молитву, прося у Бога даровать русскому царю победу
над турками?

— Читал.

— А разве турецкий царь не Богом поставлен?

— Да.

— А если все цари поставлены Богом, почему ты молил о
поражении турецкого царя?

Товсолта-хаджи растерялся.

— Но ведь деньги нашим муллам дает не турецкий царь, — сказал
кто-то из толпы. — Молят о победе того, кто им платит.

— Богом сказано: служи тому царю, который над тобой… —
промямлил Товсолта-хаджи.

— Хорошо бы было, если бы ты молил у Бога смерти и русскому
и турецкому, всем мусульманским и христианским царям,
Товсолта-хаджи. Но ты выбрал одного. Того, кто тебе дает
деньги. Тут ты ошибся.

Алибек прекратил разговоры:

— Слушайте, люди! Мы сегодня разобрали дело двух человек. Оба
они старые. И потому не могут оправдать себя, сославшись на
молодость. Оба они — улемы. Поэтому они не могут сказать, что
ошибались, не сознавая, что делают. Оба — люди богатые. Так
что они не могут оправдываться ссылкой на нужду. С какой
стороны ни подходить, как ни взвесить, я нахожу, что они
действовали сознательно и добровольно. Нет царя выше и
величественней, чем народ. Я не считаю грехом, если человек
пошел против царя и власти. Человек может считать, что и царь,
и власть поступили с ним несправедливо. Допускаю также, что
человек может разувериться в Боге. Он может возроптать, что
Бог неправильно устроил его судьбу. Но не было и не будет на
свете такого закона, который оправдал бы того, кто пошел
против народа, кто изменил родине. Такой человек — предатель,
преступник. Шесть месяцев льется кровь в этих горах. Кровь
народа, поднявшегося против тирании царя и власти, против
несправедливости. Кровь народа, поднятого голодом и отчаянием.
Мне кажется, что нет большего предателя и злодея, чем человек,
который в столь тяжелые дни перешел на сторону врагов своего
народа. Эти два человека служили врагам, предавая свой народ.
Нами установлена вина этих двух человек. И по шариату, и по
обычаям народа, и по человеческой совести вообще, эти два
человека заслуживают самого сурового наказания. Я закончил.
Теперь слово за вами, присяжные.

— Они не имеют права больше жить на свете, — сказал
Раджаб-Али.

— У них вина на то, чтобы дважды лишить жизней, — согласился
Тозурка.

— Что скажут остальные четверо?

— Нет им места среди народа.

Все это время Товсолта-хаджи смотрел на происходящее
равнодушно. Может, он считал, что все это делается для того,
чтобы запугать его. А Хайрулла, стоявший бледным, вдруг обрел
прежний цвет лица. Видимо, он отчаялся в сострадании. Алибек
объявил приговор:

— Изменивших народу и перешедших на сторону врагов Хайруллу
и Товсолту присяжные приговаривают к смерти. Да будут знать
все, что такова же участь будет каждого, кто станет на путь
предательства и злодеяний! Нурхаджи, уведи их.

— Дай приговор привести в исполнение нам, имам, — сказал
Раджаб-Али, подойдя к Алибеку.

— Зачем?

— Эти ваши чеченцы связаны между собой родством. Зачем
порождать вражду?

— Между нами всегда будет вражда, — ответил Алибек твердо. —
Между нами и холуями властей.

Хайрулла перед тем, как его увели, крикнул:

— Я знаю, что вы делаете, Алибек, сын Олдама! Вы, оборванцы,
не выносите, что мы превосходим вас. Сегодня-то вы нас убьете,
но завтра настанет и ваш черед!

— Мы готовы к этому часу, Хайрулла. Если мы и умрем, то ради
дела народа. Но вы умрете собачьей смертью!

Через час площадь перед мечетью опустела. Алибек со своим
отрядом выступил в Беной. Когда поднялись на гору, они
услышали залп ружей внизу, в лесу…

2

Когда началось долгожданное восстание в Дагестане, Алибек
повсюду активизировал свою деятельность. Центр восстания
переместился на Басс.

Алибек хорошо знал стратегическое значение этого места. Отсюда
была единственная дорога, связывающая Чечню с Дагестаном,
которая проходила через Андийский перевал. От Басса через
Пешхой-Лам была дорога в Чеберлой. Дорога в Большую Чечню
спускалась по Басскому ущелью.

Командование решило блокировать этот район и одним
сокрушительным ударом ликвидировать новый очаг восстания. В
этих целях в начале сентября образовали новые штаб-квартиры
и воинские соединения.

Аргунский отряд во главе с подполковником Лохвицким, который
состоял из двух батальонов Навагинского полка, одной
стрелковой роты, одной сотни Сунженского полка и двух сотен
временной Аргунской милиции у аула Осхорой занял Басские леса,
чтобы прикрыть от повстанцев Аргунский округ.

Отряд подполковника Шахназарова, состоявший из четырех рот
Тенгинского полка и сотни Кизляро-Гребенского казачьего полка,
стал у аула Зезерган для преграждения отряду Уммы доступ в
Аргунское ущелье и оттуда на плоскость.

Шалинский отряд полковника Эристова из шести рот Тенгинского
полка, двух батальонов Навагинского полка, двух сотен
Сунженского и Горско-Моздокского казачьих полков и одной
артбатареи расположился в трех верстах от укрепления Эрсеноя,
чтобы запереть все выходы на плоскость из Басского ущелья.

Командование больше всего боялось распространения восстания
на плоскостные аулы, где подавляющая часть населения готова
была присоединиться к повстанцам. Много молодежи с плоскостных
аулов с самого начала восстания пошло за Алибеком. Поэтому
Шалинскому отряду было поручено наблюдать за спокойствием
Большой Чечни. В этих целях на помощь Шалинскому отряду были
посланы два батальона пехоты, три сотни кавалерии и шесть
орудий из Хасавюртовского отряда.

В резерве в Грозном оставили отряд генерала Виберга из пяти
рот Тенгинского полка и четырех орудий 20-ой артбригады,
которому одновременно поручалось наблюдение за западной частью
Большой Чечни.

В проведении этой стратегической операции главная роль
отводилась отряду генерала Смекалова, который состоял из
Куринского полка, 50-го резервного батальона, трех казачьих
и одной осетинской сотен, одного взвода горной батареи. Этот
отряд должен был постепенно углубляться в Ичкерию, требовать
от жителей безусловной покорности и довести операцию до конца.
Кроме специальных отрядов, которые должны были осуществить
операцию, были оставлены многочисленные гарнизоны в
укреплениях Воздвиженской, Умханюртовской, Шатоевской,
Герзеле, Эрсеное, Кешень-Аухе, Буртунае, Устаргардое,
Эртен-Корте и т. д.

Когда все было готово для осуществления операции, 2 сентября
Смекалов со своим отрядом выступил на Басс. Три дня
беспрерывно кипели бои на Бассе. Превращены в пепел аулы
Махкеты, Элистанжи, Хоттуни и Таузень, были уничтожены все
хлеба и корма. Затем начали настоящую охоту за жителями,
скрывшимися в лесах. Летучие команды пригоняли в лагерь
толпами женщин, детей и стариков. Вместе с ними пригоняли
крупный рогатый скот, лошадей и овец. Но не все гладко шло у
Смекалова. Рассыпавшись в мелкие отряды, повстанцы Уммы
постоянно совершали дерзкие налеты на карателей и наносили им
чувствительные удары.

Чтобы остановить сопротивление повстанцев, Смекалов прибег к
своей испытанной тактике. Собранных летучими командами
стариков, женщин и детей он собрал на пепелище сожженных
аулов. Наконец жители послали к генералу депутацию стариков.
Смекалов принял их на пепелище в Махкетах в окружении своей
свиты офицеров. Рядом с ними стоял известный в Басских аулах
мулла Шамиль-Кади.

Все еще дымились догоравшие дома и пристройки. В дыму и чаду
стояли приведенные из лесов семьи, замкнутые в круг охраной.
В горах уже похолодало. Снег, выпавший на вершинах гор,
подбирался к подножьям. А эти женщины и дети стояли в
лохмотьях, полуголые, желтые от голода. В сторонке стоял
голодный скот с впалыми боками.

При появлении стариков у женщин вырвались крики. Но те не
смотрели ни на свои горящие дома, ни на плачущих женщин. Они
шли, уставившись глазами на генерала и его свиту, и
остановились в десяти шагах от Смекалова.

— Выкладывайте, с чем пожаловали, — грозно взглянул на векилов
Смекалов. Взгляд его остановился на наиболее представительном
среди стариков Чопал-хаджи. Чопал-хаджи выступил вперед на
один шаг и встал, опершись обеими руками на ручку посоха.

— Люди прислали нас с просьбой, инарла.

— Что они говорят?

— Говорят, что согласны выполнить твою волю. Вот уже месяц,
как женщины и дети в лесу. Женщины в лохмотьях, дети голы. Нет
еды, нет крыши, чтобы стать под ней. Голод и холод измучили
людей. Они просят милосердия.

— Пощады не будет, — отрезал Смекалов. — Вы — враги власти.
Вы дрались даже тогда, когда остальные аулы смирились. Ни души
не оставим здесь, всех переселим. Земли ваши передам в казну
государства. Говорите, что проголодались, замерзли? Неправда!
Если бы я видел вас умершими от голода и холода, тогда я бы
поверил. Выводите всех ваших людей до единого из лесов. Вот
этот Шамиль-Кади будет записывать прибывших. Даю вам три дня
времени. А потом всех скрывающихся в лесах будем на месте
расстреливать.

Вид их не мог не облить сердце кровью. За месяц скитаний по
лесам они оборвались пуще прежнего. Маленькие дети были
буквально нагими. Грязные тела, взлохмаченные головы.
Выступавшие ребра, лопатки. Тонкие, как спицы, ноги, руки.
Непрерывное ненастье, надвигающаяся зима, отсутствие крыши над
головой, пищи.

— Хорошо, инарла, — немного подумав, заговорил Чопал-хаджи,
— людей мы из лесов приведем. Но ты нам дай слово, что
оставишь их в родных аулах. Посмотри на этих женщин, детей.
Куда им переселяться? Ведь против власти поднялись только мы,
мужчины. Накажи нас, как тебе угодно. А женщин, детей и
стариков оставь жить здесь, инарла. Если переселишь на
плоскость, кто их там примет? Зандаковцы ведь, высланные в
Хасавюртовский округ, бродяжничают там, так как местные не
принимают их. Сжалься, инарла. Ведь у вас тоже есть дома
семьи. Родители, жены, дети. Представьте их на нашем месте…

Смекалов нахмурил лоб и слушал старика с нетерпением. Когда
перевели последние слова, он злорадно ухмыльнулся.

— А вы не знали, поднимаясь против царя, что у вас есть жены
и дети? — пригнулся он к луку седла. — Вы думаете, у убитых
вами солдат нет дома семей. Думаете, что мы сюда на свадьбу
к вам пришли?

Старик долго молчал, уставив взгляд в землю. Несколько раз
преступил с ноги на ногу. Провел языком по высохшим губам.

— Не знаю, инарла, — сказал он наконец, — но и мы тоже вас не
приглашали. Ваша власть забрала у нас земли и обрекла на
голод. Хлеба, выращенного на наших землях, не хватает нам и
на зиму. Жены и дети наши не одеты, не обуты. У нас нет сил
платить налоги, которые вы все время увеличиваете. У нас
иссякло терпение. Вот почему народ восстал. На чужой земле мы
никого не убивали и ни локтя чужой земли не захватывали. Во
всем виновата ваша власть, которая лишила нас земли, творит
над нами произвол…

— Довольно! — оборвал его Смекалов. — Пощада вам будет, если
вы выдадите в руки властей главарей бунтовщиков!

— Кого?

— Алибека, Умму, Лорсу, Тангая и других.

Старики немного посовещались. Разговоров их не было слышно ни
Смекалову, ни стоявшему рядом с ним переводчику Элби
Мовсарову. Чопал-хаджи что-то коротко спросил. Каждый, на ком
он останавливал взгляд, отрицательно качал головой. Смекалов
и без ответа уже понял, что старики категорически отклонили
его требования. Чопал-хаджи отделился от группы и вновь
предстал перед Смекаловым. Он выпрямился, еле заметно наклонил
голову набок и решительным голосом сказал:

— Инарла! У нас нет на свете ничего дороже этих гор, наших
собственных жизней. Ты требуешь выдать вам людей, которые
поднялись на борьбу за свободу нашего народа, требуешь от нас
предательства. Требуй от нас только возможного. То, что ты
предлагаешь, выше того, что мы можем, и не может быть
исполнено ни за горы золота, ни под страхом потери всего
имущества, семейств и самой жизни.

— Хорошо, — сказал Смекалов, — тогда не ждите пощады от
власти!

3

Окруженный отрядами Смекалова и Эристова на Бассе, Умма искал
лазейку в Чеберлой. Однако на каждом шагу стоял враг.

Дада Умаев поднялся на высокую гору между Хулхулау и Бассом
и осмотрел окрестности в подзорную трубу. Леса, ущелья и
овраги кишели людьми. Вся эта сторона оглашалась стуком
топоров, грохотом падающих деревьев. Стоя, горели великаны
буки, дубы, ольха. Синий дым стлался над Хулхулау, Аржа-Ахком,
Бассом и Гамар-Дуком.

На вырубку лесов по обе стороны от дорог сюда были согнаны
дышнинцы, харачойцы, эрсенойцы и элистанжинцы. Такое же
положение было и вокруг бенойских аулов, и вверх по Аксаю, и
вдоль дорог от горы Пешхой-Лам до Басса. О том, чтобы отсюда
выйти к Алибеку, не могло быть и речи. Войска занимали все
дороги.

Леса прочесывали летучие команды из куринцев, казаков и
горцев. Их не останавливали ни дожди, ни трудные дороги. Они
уже добрались даже до вершин Сельмен-Таузена.

— Здесь нет даже лазейки, — опустил подзорную трубу Дада. —
Каждый куст, каждую яму и бугор заняли, будь прокляты их отцы.

— Дай я посмотрю, — взял подзорную трубу Буга.

Он долго не мог настроить ее и крутил. То она показывала небо,
то упиралась в ближайшее дерево. Наконец он закричал:

— Вон из лесу ведут людей. Женщин и детей. Вверх по Хулхулау
идет еще новое войско. Одна, две, три… шесть пушек!

— Давай пойдем. Будем тут оглядываться, разинув рты, — возьмут
да пристрелят.

Дада двинулся вниз по склону горы. Молча следовал за ним и
Буга. Вчера их такой же маленький разъезд, встретившись с
летучей командой, потерял одного человека. Не успев его
подобрать, они отступили, но команда, зная, что повстанцы
вернутся за ним, положила тело на видное место и устроила
засаду. Вечером, когда сгущался мрак, они убили еще несколько
человек из повстанцев, вернувшихся за телом товарища.

Подходя к притоку Аржи-Ахка, Дада услышал русскую речь. Сделав
Буге знак, он, осторожно ступая, подобрался поближе. Солдаты
остановились сзади на привал. Винтовки были поставлены в
пирамиду. Они разулись и сидели и полулежали, положив ноги в
холодную воду. Все внимательно слушали рыжего солдата
огромного роста.

— Честно говоря, братцы, мне эта война не по душе, — говорил
он. — Уж лучше бы мы с турками воевали, чем этих бедолаг
мучить.

— Какая разница? Что те, что эти — все одно, магометане, —
сказал другой. — Турки воюют с нами, а чеченцы поднялись им
в помощь.

— Дурак ты, Петрович, — укоризненно сказал рыжий. — Какое дело
чеченцам до турок, живущих за семью морями?

— Говорят же тебе, что они одни басурмане! Жаль, что они
двенадцать лет назад не ушли все в страну своих турков.

— Ты не человек, казак. Зачем чеченцам уходить отсюда? Ведь
это их родина.

— Нам не ужиться по соседству.

— Почему?

— Они не любят нас.

— Они имеют на то основания. Ведь нас поселили на отобранных
у них землях.

— Теперь они наши. Мы их потом и кровью отстояли. Тебе,
пришедшему из России, легко так говорить. Когда восстание
будет подавлено, ты уйдешь к себе, а мы здесь должны жить. Что
ни ночь, чеченцы врываются в станицы, грабят, убивают человека
так, словно курице голову скручивают.

— Можно подумать, что мы все ангелы! — присоединился к
разговору еще один солдат. — А разве в России мало грабежей
и воровства. А разве только одни чеченцы убивают человека?

— Не вы ангелы, а мы, — презрительно заговорил чернявый казак.
— Мы сами убиваем своего казака, обворовываем его дом и
сваливаем на чеченца. В прошлом году в нашей станице ночью
подняли стрельбой тревогу, будто чеченцы угнали скот. На утро
стало известно, что один из грабителей ранен. Пошли мы по
кровному следу и пришли во двор нашего станичника Хромова.
Вошли и видим: лежит хозяин Афоня с побледневшим лицом, стали
допытываться, и он признался, что прошедшей ночью скот угнали
он и еще несколько станичников.

— А у нас в Сунженской станице был случай еще смешней,-
придвинулся рослый казак с рыжим чубом набекрень. — Однажды
ночью один наш казак, разводчик ночных секретов, оставил одно
место без дозора, чтобы через это место совершить грабеж.
Думая, что он это допустил по забывчивости, казаки сами
поставили туда дозора. В полночь дозорный, видя, что кто-то
угоняет скот, выстрелил и убил вора. Когда утром посмотрели,
убитым оказался наш станичник. Да, тот самый, который вечером
расставлял секреты.

— Глупо он поступил, — сказал другой казак, сворачивая сигару.
— А наш станичник ночью поджег свой старый дом, потом объявил
тревогу. Прибежавших людей он клятвенно заверил, что своими
же глазами видел, как чеченец поджег дом и убежал. И что же
сделали власти? Без всяких рассуждений взыскали деньги с
соседнего чеченского аула. Конечно же, сумму, намного
превышающую стоимость сгоревшего дома. А казак за эти деньги
построил себе дом, намного добротней прежнего.

— Вот видишь, казак, — обратился солдат к казаку, который
затеял этот спор. — Твои же братья признают, что вы далеко не
ангелы. Ну, допустим, что вы не любите чеченцев потому, что
они басурмане. Но в некоторых губерниях тоже восстали мужики
против властей. А кто же их усмиряет, ссылает на каторгу? Наши
же, православные русские солдаты и казаки! Иногда солдаты
отказываются от расправы над мужиками. Тогда казаки рубят
шашками, топча лошадьми тех и других. Одним словом, с помощью
ваших сабель и нагаек царь держит в неволе и наших мужиков,
и горцев.

— Осторожно, солдат, — сказал казак с угрозой. — Я не допущу,
чтоб ты хаял государя.

— Да идите-ка к своим бабушкам ты и твой государь.

— Я вырву твое хайло, мужицкий босяк.

— Хватит, хватит, — вмешался другой русский солдат. — Зачем
ссоритесь? Потерпите немножко, чеченцы обоих вас ухлопают.

— Не только чеченцы, но и мы ненавидим вас, — не унимался
рыжий солдат. — Холуи царские!

— Подожди, мужичье, подожди! Я доложу о тебе его благородии!

— Ну и хрен с тобой! Доносить на нас да избивать нас плетьми
— это ваше ремесло.

В самом разгаре стычки их застал молодой прапорщик Северцов.
В полк он прибыл недавно. Учился в Петербургском университете
на инженера. Из-за участия в рабочей демонстрации у Казанского
собора в декабре прошлого года его исключили из университета
и направили на военную службу в Терскую область. Говорили, что
Северцов выходец из дворянской семьи, что от суда и ссылки в
Сибирскую каторгу его спасли богатые родители и родственники.

— Ты что, опять буянишь, Недоноскин? — обратился он к
солдатам, разругавшимся с казаком.

— Мы это от скуки болтаем, ваше благородие.

— О чем спорите?

— Да вот станичник клянется, что они ангелы. Сколько ни смотрю
на него, не вижу на нем крылышек. Иногда чудится мне, что у
него, как у сатаны, на голове рога, а на ногах копыта.
Говорят, что они ненавидят чеченцев. А я говорю, что вы-то
мужиков тоже ненавидите. Потому те и другие ненавидят казаков.
Казаки думают, что они господа, а нас, мужиков, считают
холопами.

— Неужели ты такой богатый, станичник? — спросил прапорщик у
казака.

— Слава богу, хлеб имеем вдоволь.

Прапорщик сел среди них.

— А у мужиков и чеченцев нет хлеба, чтобы поесть досыта.

— Будет, если потрудятся, как мы. Они не хотят работать.
Мужики — большие лентяи, а чеченцы, как известно всему миру,
большие разбойники.

— Не говори так, Агеич, — вмешался казак, который курил
сигару, — и казаки тоже разные. Нам с тобою дали землю, чтобы
мы служили царю. А ты посмотри на земли и хозяйства Фроловых,
Яицкиных, Гуняшиных, Федюшкиных и других. У каждого из них по
полтысяча десятин земли, сотни голов скота, великолепные дома.
Есть и такие казаки, которые владеют землей до тысячи десятин.
Эти земли им даны навечно, перейдут по наследству. А наши с
тобою десять-пятнадцать десятин у нас отберут, как только мы
перестанем нести службу царю. Кем мы с тобой тогда станем?
Мужиками или чеченцами. Батраками Фроловых и Федюшкиных.

Северцов внимательно слушал солдат и казаков. Наконец он
понял, о чем они спорят.

— Вы правы, Астафьев, — сказал он, — но и доводы Недоноскина
тоже имеют основу. Хотя я и горожанин, но мне пришлось много
раз побывать в казачьих областях. Что скрывать-то, вы же,
казаки, считаете неполноценными людей, не принадлежащих вашему
сословию. Самый бедный казак считает для себя позором выдавать
дочь замуж за богатого мужика, больше того, за мещанина и
купца. Не хотят жениться и на их дочерях. Ну а городского
рабочего вы совсем не считаете человеком. Вы возгордились тем,
что власти вам дали особые привилегии.

— Да и среди нас тоже есть и бедняки, и безземельные, —
вмешался Агеев.

— А я и не говорю, что вы все одинаковые. Вы тоже делитесь на
несколько групп: дворяне — офицеры, богатеи, середняки,
рядовые и бедняки. Но, тем не менее, когда молодой казак
достигает возраста, чтоб идти на службу, ему выделяют землю
10-15 десятин. А у казаков восточных областей эти наделы
доходят от ста до четырехсот десятин. Если у казака подрастут
сыновья, поженятся, им каждому выделяют по десять десятин
надела из станичного резервного фонда. А мужик и чеченец не
имеют такую возможность. Когда им приходится выделять сыновей,
они вынуждены бывают отводить им землю от своих маленьких
наделов. А если у сыновей подрастут сыновья? Откуда взять им
земли? Нет ее. Что же им остается делать. Идут на поиски хлеба
в города и станицы.

До того возмущавшийся Агеев притих. Вероятно, доводы
Афанасьева и прапорщика убедили его.

— Значит, по-вашему, выходит, что эти чеченцы восстали из-за
своей бедности и голода?

— Конечно же, не от сытой жизни они взялись за оружие. И не
одни чеченцы выступают против властей. В России в более десяти
губерниях мужики восстают…

Стараясь не шуметь, Дада подошел к Буге, осторожно раздвигая
руками ветви. Он мотнул головой, сделал знак не шуметь, и они
оба скрылись в лесу.

4

Не так уж спокойно повели себя и северные аулы Ичкерии, как
ожидал Смекалов. Хасавюртовскому отряду пришлось неоднократно
посылать в зандаковские и аллеройские аулы карательные
экспедиции. Постоянно находился в походах оставленный в
бенойских аулах отряд Авалова.

В конце сентября дела Уммы на Бассе пришли в упадок. С
оставшимся небольшим количеством повстанцев он ушел в
Чеберлой.

Приехавший в эти же дни в Шали генерал-адьютант Свистунов
вызвал к себе Смекалова. Командующий сначала выразил
недовольство по поводу того, что Умме дали возможность уйти.
Потом, когда Смекалов попытался оправдаться, все же смягчился.

— Ничего, Алексей Михайлович. Ему от нас не уйти. В общем,
наши дела на Бассе завершились успешно. Спасибо вам.

— Это большой успех, ваше превосходительство, — попытался
сделать Смекалову приятное князь Эристов. — Теперь можно
считать, что с восстанием покончено. Равнинные аулы потеряли
надежду на успех. Вот Боршиг говорил мне: «Когда Умма был в
Махкетах, тела шалинцев находились в Шали, а души — в
Махкетах».

— Слава богу, что вы выгнали этого зверя, — вставил Боршиг.
— Лев сбежал в свое логово, теперь его легко будет поймать.
А Алибек по сравнению с ним всего лишь львенок. Завтра на
рузбе муллы помолятся, прося нам победы.

В последнее время Боршиг стал правой рукой князя Эристова. Он
помогал ему вести пропаганду среди масс против повстанцев в
интересах властей, был в этой стороне начальником нештатной
разведки Эристова.

После обеда командующий поделился мнениями со Смекаловым и
Эристовым.

— Махкетинцы почти все переселены на равнину, — докладывал
Смекалов о положении. — Там оставлено только сто семей,
которые не имели возможности выйти из жилищ. Считая, что на
Бассе все завершено, весь Веденский отряд я отправил в
Чеберлой. Отряд, разделившись на четыре колонны, направляется
в Букказ. На Даргин-Дуке произошла схватка. Там убиты тридцать
чеченцев и четыре наших солдата. Вчера в лагерь пригнаны
четыреста быков и коров и десять тысяч сто овец. Сегодня Умма
перешел со своей шайкой на левый берег Шаро-Аргуна и укрепился
на горе Гаккой-Лам. Он больше не пользуется первоначальным
успехом у населения. Наши отряды запугали жителей. Об этом
свидетельствует то, что после последних двух боев они оба раза
бежали, оставив тела своих убитых.

— А Алибек? Он же все еще рыщет на свободе?

— Покончу с Уммой — примусь за него. Поручику Хоте удалось
направить даттахцев против Алибека. Были с даттахцами крупные
перестрелки. С обеих сторон есть убитые и раненые. Говорят,
что Алибек казнил чеччелхинского и гати-юртовского мулл,
пытавшихся настроить народ против него.

— А сегодня где Алибек?

— В симсирских лесах. Все дороги туда заняла милиция Хоты и
Шахбулата.

— Что еще нового? — спросил Свистунов.

— В очищении вершины Сельмен-Таузен от скрывающихся там
жителей особо отличились куринцы и осетины. Осетины не бывали
дома уже шесть месяцев. Они просят отпустить их домой. Я прошу
вашего превосходительства наградить нескольких всадников
осетин и ингушей георгиевскими крестами и нескольких
произвести в урядники.

— Хорошо. Кресты я вышлю.

— 28 сентября у мусульман — ураза-байрам. По этому поводу Хота
и Шахбулат просят для своих чеченцев три дня.

— Делайте, как считаете нужным.

То, что в последние дни августа начальник Дагестанской области
генерал-адъютант Меликов отозвал отряд полковника Накашидзе,
уменьшило количество войск в Ичкерии на пять тысяч человек.
Сосед не ограничивался и этим. Он просил закрыть воинскими
подразделениями границы Западного Дагестана с Чечней.
Свистунов отклонил просьбу соседа. Он и сам испытывал большие
трудности. Неделю назад поступил приказ от главнокомандующего
Михаила Николаевича срочно выслать в Дагестан два батальона
и, если удастся, еще больше. Помимо воли пришлось ему послать
в Темирхан-Шуру батальон Кабардинского полка, а чуть позже в
Ботлих — два батальона Куринского полка и одну казачью сотню.

Свистунов оказался в тяжелом положении. Переселение беноевцев
оставалось незаконченным. И без того живущим в большой нужде
равнинным аулам трудно было принять доведенных до нищеты
людей, разместить несколько сотен семей, кормить их до
следующего урожая. Поэтому Свистунов разрешил беноевцам
возвращаться в свои аулы и убирать урожаи со своих полей. В
эти дни почти все беноевцы были в своих сожженных аулах.

Теперь среди них, разозленных, Алибек имел готовую поддержку.
Как только началось восстание в Дагестане, ему удалось
расшевелить зандаковцев, беноевцев, ауховцев и салатавцев.
Кроме того, генерал-адъютант Меликов сообщал, что агенты
Алибека активно работают в Андии и Чамалале и что эти общества
зовут его к себе.

Возбуждения в ауховских, зандаковских и беноевских аулах и в
Салатавии, которые были усмирены жестокими мерами, страшно
напугали полковника Батьянова. Он отправлял во Владикавказ
телеграмму за телеграммой, прося выслать ему из Ведено
подмогу, ибо у него нет сил противостоять им.

Князь Меликов просил помощи у Свистунова, который и сам не мог
совладать с Чечней. По просьбе Меликова он собирал в аулах
Ичкерии подводы и по плохим дорогам отправлял в Ботлих
продовольствие. В эти дни большую помощь правительству оказали
Эристов и Авалов. Благодаря им двоим, восстание не
выплеснулось на равнину. Более того, им удалось население
многих аулов задействовать в рубке лесов, а также в
переселении на собственных подводах беноевцев, махкетинцев и
зандаковцев.

— С мятежом надо покончить, в крайнем случае, за неделю,
Алексей Михайлович, — поднялся Свистунов, беря в зубы
зажженную сигару, — и доверенными вам силами. Боюсь, что и из
них часть скоро попросят отправить в Дагестан. Несколько дней
назад Батьянов, когда я приказал ему завершить все в той
стороне, попросил подождать двадцать дней. Говорил, что, пока
с деревьев не спадет листва, операции трудно проводить. Однако
он вчера прислал телеграмму, что готов начать операцию в
зандаковских аулах. Покончите побыстрее с Уммой и ведите ваш
отряд в Ведено. Оттуда пройдите через Беной, выйдите навстречу
следующему из Хасав-юрта отряду Батьянова и уничтожьте
гнездовья мятежников в симсирских лесах. Если Батьянов
считает, что справится с Алибеком сам, идите несколькими
ротами в Андию.

— Батьянову-то я обязан помочь, — недовольно сказал Смекалов.
— Но я считаю неразумным посылать войска в Дагестан, Александр
Павлович.

— Приходится. Это приказ его императорского высочества.

— А мне будет помощь с равнины?

— Нет. Ни одного штыка не будет.

— Я не понимаю происходящего, Александр Павлович. Помогать
соседу тушить пожар, конечно, следует, но отдавать ему все
пожарные средства в то время, когда горит собственный дом,
едва ли удобно. Такого великодушия никто не вправе требовать.
Да еще дагестанский мятеж вновь разжигает у нас пожар всюду
там, где мы его с трудом потушили.

Свистунов печально улыбнулся.

— Вы, конечно, правы, Алексей Михайлович. Но приказ приходится
выполнять. Я сегодня же отправлю приказ Батьянову, чтобы он
во главе с Козловским послал в Ичкерию крупный отряд. Вы
завтра же двинитесь в сторону Беноя. Беноевские и зандаковские
аулы надо сжечь, чтобы ни одной крыши не осталось.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров