Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVI

БУРНАЯ НОЧЬ

Юной девой была я, когда ты уехал
отсюда. Ныне старухой меня, если
вернешься, найдешь.

Овидий

1

Всюду, куда ни ступишь ногой, везде жестокий след этих
месяцев. В ненастные дни особо чувствуется гарь сгоревших
деревьев, сена, хлеба. Куда ни повернись, они бьют в нос.

В домах те же следы. Женщины обмотали головы черными платками.
К лицам и головам мужчин давно не прикасалась бритва.

Траур по погибшим — в каждом доме.

О пережитом напоминают даже новые дома, построенные на
пепелище сожженных. Стены, которые сначала сплели из прутьев,
а потом помазали толстым слоем глины, еще не высохли. Из
трещин стен выглядывает трава. Так и не высохнув, стены уйдут
под зиму.

Деши впервые сегодня разожгла в доме камин, так как пришел
гость. В верхнем проеме камина, над огнем бешено клокочет
почерневший медный котел. То появляясь на поверхности, то
ныряя и исчезая из виду, кружат в кипящей воде куски курятины.
Перед камином на подушке, обитой овчиной, широко расставив
колени, сидит Деши. Перед ней на подносе межарг — замешанное
для галушек тесто из кукурузной муки. Она отламывает от него
по маленькому кусочку, мнет в руке и, прижав к ладони пальцами
другой руки, бросает в поднос готовые галушки. С каждой
минутой горка галушек растет.

К Айзе вчера пришли гости. Андрей и Корней из Орза-Кала. Узнав
о гибели своих друзей Мачига и Васала, сегодня до их отъезда
Булат зазвал гостей к себе. Он вместе с ними пошел на
кладбище. Деши спешит приготовить поесть к их возвращению,
собрав все съестные припасы.

Зная, что Деши не совсем здорова и желая помочь ей, пришла
сюда и Айза. Деши тяжело поднялась.

— Я же сделала б тебе галушки, — нежно упрекнула ее Айза. —
Что ж ты не подождала меня, хорошая?

— Да это не так уж трудно, нана.

— Чеснок накрошила?

— Нет еще.

— А где он?

— Оставь, нана. Садись лучше, расскажи что-нибудь.

Большие черные глаза Деши до краев наполнились слезами.
Дрогнули длинные ресницы. Айза опустилась рядом с Деши и
обняла ее.

Выпустив из рук межарг, Деши дала волю слезам.

— Не плачь, — успокаивала Айза молодую женщину, стараясь
скрыть от нее свои влажные глаза и дрожь в голосе. — Никто не
уйдет от того, что на роду написано. Булат, слава богу,
здоров, жив. Ты на других посмотри да подумай. Разве Макку ты
не видишь, которая осталась одна с малыми детьми? Сколько
таких вдов?

В памяти Айзы всплыла ее безотрадная молодость. Как она
осталась одна с двумя сыновьями, когда Али ушел в Турцию. Как
в том же году умерли ее отец и мать. Арест Али в прошлом году.
И неизвестно теперь, что будет с Умаром… Но она никому не
изливала своего горя.

— Что же мне делать, если его поймают и отправят в Сибирь? —
Деши уставила свои большие, полные слез глаза на Айзу.

Айза нежно погладила молодую женщину по голове.

— Бог сжалится. Он ведь всему живому оставляет какого-то
покровителя. Не видишь разве Эсет? Еще трех месяцев не было,
как она забеременела, когда хозяин ее очага скончался в
Хонкаре. А теперь, видишь, у нее почти взрослый сын. Твой,
слава богу, жив. Может, оставят на свободе. А если отправят
в Сибирь, — Бог даст, вернется. Я уже старая, и то не теряю
надежду на возвращение своего. Ну, мужайся…

Мужской говор на улице заставил женщин умолкнуть. С Андреем
впереди вошли трое мужчин. Андрей с Корнеем изменились до
неузнаваемости. В глазах Корнея угас прежний озорной огонек.
Над глазными впадинами собрались облака печали. Оба гостя
сняли сапоги и удобно уселись на тахте.

— Ночевать, Андри, останетесь? — сказала Айза, измельчая в
чашке чеснок. — Два мальчика очень хотят, чтоб вы остались.
И Юсуп, наверное, вернется. Ведь вы — память им о своих отцах.

— Не можем, Айза. С радостью бы остались. Наташа будет
тревожиться. Она же изводится еще по сыну. Два месяца, как нет
писем.

— Не слыхать, когда закончится эта война?

— Не слышно. У всех в сердце холодный лед. Все с ужасом ждут,
что вот-вот придет сообщение о смерти ближнего. А кончится
война с турками — начнут другую. С ума посходили эти цари.
Неизвестно, чего они добиваются, что ищут. Говорят, что
турецкий царь уже много веков держит в рабстве десятки
народов. И у русского царя земли столько, что от края до края
два-три года надо идти. И все не хватает. Не насытятся никак
жадные утробы царей. Каждый царь и их своры стремятся
проглотить весь мир.

— У вас, у казаков, хоть земля есть, — сказал Булат, — у
нас-то плачевное положение. Мы хотели его исправить, а
получилось еще хуже.

Покушав, гости собрались уходить. Они обнялись со всеми,
собираясь сесть на коней. Прежде чем обняться с Булатом,
Умаром и Усманом, Андрей с тоской заговорил:

— Здесь у нас друзей уже не осталось, парни. Арзу, Данча, Али,
Маккал… И теперь Васал с Мачигом… Это были хорошие люди,
настоящие мужчины. Бог даст, Али с Маккалом вернутся живыми
и здоровыми. Но остальных четверых лишь на том свете удастся
повидать. В доме Мачига погас огонь. У других есть потомки.
Не знаю, сколько проживу. Стар уже. Но об одном я прошу вас,
парни. Не забывайте дружбу своих отцов. Когда пройдет эта
смута и можно будет проехать свободно, почаще приезжайте в
станицу. У Корнея вырастают сыновья. И у Ивана растут два
сына. Хороших людей больше, чем плохих. С Божьей помощью
победят справедливость и дружба. Над вами нависла опасность,
но мы бессильны помочь вам. Мы бы увезли вас к себе тайком от
властей, но ведь знаем, что из этого получится. Ну, прощайте.
Дай Бог увидеться нам в счастье и в лучшие времена.

Когда Андрей сел на коня и тронулся в путь, Усман успел
заметить, как по лицу его покатилась слеза. Сквозь слезы
Андрею грезились те далекие Али и Айза, которые приехали в
станицу и которых привел Корней. И бедный Мачиг, что пригнал
туда тощую коровенку, собираясь переселяться в Турцию. Храбрый
Арзу, умный Маккал и добродушный Данча…

«Кончаются благородные мужчины и у чеченцев, и у казаков. Одни
лишь отходы остаются. Отходы. Благодаря этой власти».

Это нагоняло на Андрея тоску…

2

Булат и Умар проводили гостей до границы земель Гати-Юрта и
вернулись домой. Булат застал Деши сидящей перед печкой и
чистящей посуду. Посуды было не так уж и много: круглый
деревянный поднос на низких ножках, четыре глиняные чашки,
несколько деревянных ложек да плетеная из тонких прутьев
шумовка.

С первого же взгляда понял Булат, что она не поела.

— Ты что не поела, Деши? — спросил он, развязывая пояс с
кинжалом.

— Не хочется, — тихо ответила та.

— Ты изводишь себя. От нашего плача помощи не будет. Все в
руках Божьих.

— Ты останешься на ночь дома? — обратила Деши свои печальные
глаза на Булата.

— Да, остаюсь. Хватит бегать.

— А если солдаты придут?

— Пока ничего не слыхать. Придут — так придут. Лучше оставь
все это и перекуси на моих глазах.

Деши, чтобы не расстраивать мужа, придвинула к себе галушки
с мясом в чашке и нехотя попыталась поесть, но с трудом съела
одну галушку да несколько жилок белого мяса и отодвинулась.

— Не нравится мне твое поведение, — проговорил Булат и, cняв
обувь, залез на нары.

— Почему? — не поняла Деши.

— Надо же кушать. Ведь говорят, что женщине в твоем положении
опасно недоедание.

Деши глубоко вздохнула.

— Была бы счастливой, если умерла.

Булат замолчал. Свет, проникающий через единственное узкое
окно, постепенно угас, и в комнате стала сгущаться тьма.
Неподалеку слышались голоса ребятишек. Среди них выделялся
своеобразный повелительный тон Магомеда. Эсет, как зеницу ока,
берегла единственного мальчика Арзу. Но Магомед никак не хотел
быть маменьким сынком. Он рос озорным, смышленым, умным
мальчиком. Отцовская кровь давала знать о себе.

Отовсюду слышались женские и мужские крики. Поднявшись в гору,
к двум надгробным памятникам, о чем-то возвещал Даси.
Доносились голоса матерей, зовущих детей домой. Одни звали
ласково, другие с угрозами, с проклятиями.

У Булата, вслушивающегося в детские голоса, лицо мечтательно
прояснилось. Как хорошо, что его Деши беременна! Если его
арестуют, а смерть обойдет стороной, он лет через
десять-пятнадцать возвратится домой. И тогда дома он найдет
уже подросшего сына. Теперь род Данчи не исчезнет без дыма…

— Деши, подойди-ка.

Любящая молодая жена тяжело поднялась и, подойдя, села подле
него.

— Как хорошо, что ты такая! — высказал Булат то, о чем думал,
обняв жену.

— Что за хорошую долю ты нам сулишь? — Деши прижалась щекой
к его щеке.

— Ты боишься?

— Боюсь. Я не вынесу разлуки с тобой…

— Бог даст тебе терпения.

— Не знаю. Если он не даст терпение, я умру от разрыва сердца.

Щеку Булата обожгло, будто на нее упала капля кипятка.

— Ты опять начинаешь плакать?

— Нет терпения, Булат. Если тебя арестуют, я пойду с тобой.

— Как? — грустно улыбнулся Булат. — Сибирь — не место для
женщин. Там и мужчинам, говорят, тяжело. Голод, холод,
страдания.

— Что будет, то будет с нами обоими.

— Не шути!

— Я и не шучу. Я много думала и приняла окончательное решение.
На что мне жизнь, если останусь дома без тебя?

— У тебя же есть отец и мать!

— Ты, видно, создан, чтобы я любила тебя больше их…

— Что бы со мной ни случилось, вы с сыном должны остаться,
Деши.

— Какой сын?

— Тот, который у нас будет.

— А вдруг девочка?

— Все равно. И она будет наша девочка. Вырастет, выйдет замуж,
и у нее будут сыновья. Мне не хочется исчезнуть без следа из
этой жизни.

Деши тоже обняла Булата, сжала его в объятиях. Крик, рвавшийся
из нее, горьким комом застрял в горле. Молодая женщина
сдерживала его. Старалась проглотить этот ком. Булат понял ее
состояние. Он нежно погладил жену по голове и поцеловал ее в
соленую щеку.

— Булат, беги из дома…

— Зачем?

— Придут солдаты и арестуют…

— Если я убегу, вас замучают. Нет, Деши. Не будем делать
этого. Поднимаясь против царя, мы хорошо знали, что этот день
когда-то настанет. Еще до того, как взялись за оружие, мы
избрали этот путь для того, чтобы победить или умереть. Не
могу же я всю жизнь бегать, спасая себя. Мы не для того
поднимались, чтобы бегать от смерти. Надо быть мужчиной, чтобы
отвечать за свои поступки. Не пристало сынам свободы бегать
от смерти.

Нынешней ночью не их одних охватила печаль. Такая же картина
была в сотнях других семей. Даже печальнее этой.

Когда восстание в Ичкерии было подавлено, некоторые участники
его скрылись в лесах, отдаленных аулах, в Осетии и Грузии. Их
разыскивали, ловили, за ними охотились отряды регулярной армии
и команды добровольцев. Искали их в отдаленных аулах. Но
убедившись, что таким путем повстанцев всех не выловить,
власти объявили, что они будут прощены, если сдадутся
добровольно. Посредниками стали генерал Орцу Чермоев и
остальные чеченские верхушки. А с ними заодно князья Эристов
и Авалов.

Явившихся первыми оставили на свободе, пока таких не
накопилось много. Потом из их среды понемногу стали
арестовывать. Когда обнаружилось вероломство властей,
оставшиеся на свободе не стали приходить с повинной. Однако
власти нашли оружие и против них. Власти арестовывали их семьи
и уводили их в Хасав-юрт, Ведено, Шатой и Грозный. Арестантов
держали там до тех пор, пока не приходили виновные. Под
открытым небом. И пищу, которую приносило местное население,
им передавали ровно столько, чтобы они не умерли с голоду.

Булат прекрасно понимал, что такое положение будет и здесь.
Ждал его со дня на день. Будь разрешение Алибека, он бы уже
добровольно сдал себя в руки властей. Иногда он собирался было
посоветоваться с Берсой. Но тот в Шали, в центре вражьей
своры. Булат ведь хорошо знает своих аульчан. Там каждый
третий доносчик. Нет, добровольно он не сдастся, а будет ждать
известий от Алибека. А придут забирать — убегать тоже не
станет.

Была уже ночь. Тихо лежала рядом с ним Деши, перекинув через
него руку.

— Деши.

— А-а.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Двенадцать лет назад в стране Хонкар, возле города Муш, в
долине реки Мурат, остановились лагерем около четырех тысяч
чеченских семей, выселенные с родной земли по взаимному
соглашению русского и турецкого царей. Эти два царя оспаривали
нас друг у друга, как собаки — кость. Турецкий царь стремился
расселить нас вдоль границы России, а русский царь — подальше
от своей границы. Пока они спорили, мы вымирали, словно мухи.
Наши векилы, которые ходили осматривать предназначенные нам
земли, возвращаясь, принесли моего отца на руках и положили
в наш шалаш. Его хватил смертельный недуг. Тогда мне было
двенадцать лет. У меня была сестра моложе меня, Човка. Думая,
что мы с ней уснули, мать наша начала тихо плакать. Наверное,
она думала об умирающем нашем отце, и о себе, остающейся в
чужом краю с двумя детьми. Ни очага, ни еды не было. Каждый
день в лагере умирало более ста человек. Не успевали хоронить.
Каждую ночь плакали тысячи таких же, как она, матерей. Тогда
отец наш обратился к ней. «Хеда, — сказал он. — Не плачь. С
четырнадцати лет я рос в пламени войн, борясь за свободу
нашего народа, защищая нашу родину и семьи. Мое тело покрыто
шрамами былых ран. Если бы меня вернули к тем четырнадцати
годам, я бы снова пошел по тому же пути. И нисколько не
раскаиваюсь. Но одного я себе не прощу. Того, что,
послушавшись людей, вместе с вами пришел сюда, покинул землю
отцов, которую так любил. Но что случилось, то случилось.
Этого не исправишь, как ни плачь. Однако нам нельзя здесь
оставаться. Оставшиеся в живых возвратятся на родину. Иди и
ты с двумя детьми вместе с ними. Сыну расскажи, как я жил,
ради чего жил. Питай его сердце любовью к родине, к народу.
Скажи, чтобы он никогда не прекращал борьбу за свободу. Это
мое завещание. И не плачь. Ты же мать будущего борца. Не ты
ли перевязывала мне тяжелые раны и проводила рядом со мной
бессонные ночи всегда, когда меня приносили домой раненым? Не
ты ли дралась с врагами рядом со мной, когда я защищал наш аул
и нашу бедную саклю. Мать чеченца должна быть с твердым
сердцем. Не плачь. Расти нашего сына. Передай ему нашу с тобой
любовь».

Деши слушала Булата и сжимала его в объятиях.

— Той ночью отец скончался. Я бросился звать на помощь к Арзу,
Маккалу и Али. Когда отца готовили хоронить, нана попыталась
выпроводить меня. Но Арзу и остальные меня удержали. «Пусть
остается, — сказали они, — чтобы все видел и запомнил. Потом
скончались мать и сестренка. Я остался на чужбине круглым
сиротой, одиноким. Али и другие привезли меня на родину. Не
могу забыть тех дней и тот ад. Никогда не забуду. Особенно не
могу забыть моего друга Соипа. Когда он пошел за виноградной
гроздью для умирающей матери в сад одного богатого турка, там
его убили и бросили за аулом, в лесу, под обрыв. Бродя по
лесам в поисках пищи, я наткнулся на его тело. Над ним
грызлись собаки… Если вспомнить, что испытали я и тысячи
таких же, как я, то выпавшее теперь на твою долю — это просто
мелочь, ерунда, Деши. Смотри, будь мужественной. Ведь ты мать
чеченца. Ты ведь жена сына свободы! Деши, всхлипывая,
понемногу затихла. Они с жадностью стискивали друг друга.

— Если у нас родится сын — назови его Соипом. Он был скромным
мальчиком, не озорным, как я. Но был смел и великодушен.
Пытаясь спасти мать от голода, он сам умер. Оба они умерли в
одну ночь…

Когда Булата стал одолевать сон, Деши позвала его.

— А если будет девочка?

— Хедой. В память о моей матери. Она была не только хорошей
женой для мужа, но и верным другом ему, хорошей матерью детям,
смелой дочерью родине.

На улице уже слышалось пение вторых петухов.

— Булат.

— Вай!

— Не могу я остаться дома без тебя.

— А придется. Ты же не только моя.

— А чья я еще?

— Ты же еще дочь несчастного народа. Вырасти для него сына,
Деши.

3

Следующий день прошел без каких-либо изменений для Булата. Не
пришел в аул отряд карателей. Даже Хорты с его окружением не
было в ауле. Наверное, и Чонаку с Инарлой взяли помогать
властям в арестах в другие аулы.

Решив: «Что будет, то будет», — Булат весь день возился во
дворе по хозяйству, ни от кого не таясь, и вечером зашел в
дом. Немного посидев у него, ушли Янарка и Арсамирза.

Тоскливыми и долгими были эти осенние ночи. Да и на улице была
слякоть. Снег и дождь смешались, дул промозглый ветер. Мрак
такой черный, что не увидишь пальца перед глазами.

Когда уже они собирались ложиться спать, на улице раздался
конский топот. Быстро одевшись и обувшись, Булат схватил ружье
и выскочил во двор. За оградой стоял одинокий всадник. О том,
чтобы узнать его, нечего было и думать, если он не заговорит.

— Ассалам алейкум! Гостя принимаешь, Булат?

Обрадованный Булат чуть не вскрикнул.

— Алибек! Ва алейкум салам! Откуда ты взялся?

Он подбежал и помог Алибеку спешиться, взяв коня за узду и
стремя.

— Иди, заходи. Я коня разнуздаю.

— Нет. Коня привяжи. Мы с тобой к Макке пойдем.

— Зайдем сначала, согрейся немножко.

Видя настойчивость Алибека, Булат сам зашел в дом и вышел с
горящим поленом в руке. Но не успели они пройти и двести
шагов, как ветер задул пламя.

— Ты с каким-то делом, Алибек? — спросил Булат, когда они
подходили к цели.

— Иду выразить Макке соболезнование. И детей Кайсара повидать.
— Потом, чуть помедлив, добавил: — Завтра думаю ехать в Шали.

— Зачем?

— К Берсе.

— Он знает, что ты приедешь?

— Мы назначили время и место встречи.

— Булат, которого терзали думы о своей и его судьбе, и судьбах
товарищей, спросил:

— Что ты дальше думаешь делать, Алибек?

— Сначала посоветуюсь с Берсой, потом скажу.

— Когда выйдешь в дорогу?

— Завтра, после полуденного намаза.

— Товарищ есть с тобой?

— Нет.

— Тогда я тоже с тобой поеду.

— Не надо. Опасно. Я же к осиному гнезду еду.

Булат промолчал. Он уже принял решение. Чем ждать дома, что
каждую минуту может что-то случиться, лучше было бы поехать
куда угодно. Булату-то Макка уже наплакалась. Но вот, увидев
Алибека, вновь начнет плач. Ее плач Булат еще мог выдержать,
но когда двое детей поднимают крик, сердце его кровью
обливается и начинает сдаваться.

К счастью, Макка сегодня была сдержанней. Обнялась с Алибеком
и немного поплакала. Алибек гладил ее по голове и смотрел на
двух детишек. Пятилетний сын Кайсара стоял, держась за подол
матери, то и дело губа его вытягивалась, но он крепился и не
плакал. Дочь же смотрела на мать и плакала. Алибек, не говоря
ни слова в утешение, дал им поплакать. Когда они успокоились,
он коротко рассказал об их похождениях. И о смерти Кайсара и
Кори.

— Все умереть должны, — сказала Макка, вытирая слезы краешком
платка. — От смерти никто не уйдет, кроме Аллаха. Но вот
другое тревожит сердце, Алибек. Он же пропал, не оставив даже
могильного холма, чтобы навещать…

Макка вновь разразилась плачем.

Алибеку казалось, что он виноват перед этой женщиной и двумя
детьми. И не только перед ней, но и перед тысячами других
осиротевших детей.

— Что поделаешь, Макка, на все Божья воля, — сказал он
наконец. — Мы, оставшиеся в живых, тоже не радуемся. Мы тоже
сгинем, не оставив о себе в память могильных холмов. Мне не
хотелось бы, чтобы ты плакала, Макка. Этот путь мы избрали по
своей воле. Нам досталось то, что мы и искали. Хоть некоторые
из нас и умрут, товарищи останутся. Они поддержат тебя и двух
твоих детей.

У Кори не осталось никого, пред кем бы Алибеку надо было
предстать. Кори был последним из дома Мачига. В Согратле, в
огромном пламени войны, исчез последний дымок этого дома.

Алибек провел эту ночь с осиротевшей семьей Кайсара. Но без
сна. Вспомнились дни последнего…

4

Семь месяцев терпеливо ждал генерал-адъютант Свистунов этого
дня. И командирам он говорил, чтобы они проявляли терпение.
Дескать, раздавим восстание, тогда приступим к наказанию.
Сжигание аулов, хлебов, кормов, угон скота, ограбление
населения, отправка в Сибирь заложников — все это он не считал
наказанием. Главное он откладывал на конец. До полного
подавления восстания.

Теперь уже настало время, которого он ждал.

Три месяца — с начала октября и до конца декабря шла охота за
участниками восстания. Их ловили в родных аулах и вдали от
них.

В осуществлении репрессий военно-гражданской администрации
области усердно помогали местные богатеи и духовенство. По их
доносам арестовывали не только участников восстания, но и
людей, которые не имели к нему никакого отношения, но
когда-нибудь могли, по их мнению, навредить им.

Особенно жестоко расправлялись с родными аулами руководителей
восстания. Требовали выдачи вождей, угрожая в противном случае
поголовной отправкой в Сибирь. Хоть карательные отряды и
распустили, в Ичкерии и верховьях Аргуна оставались достаточно
большие гарнизоны.

Требовали выдачи оставшихся на свободе Алибека, Курко
Гайтаева, Арсхаджи Гериева, Хусихаджи Пагаева, Касума
Бортигова, Нурхаджи Мехтиева, Мити Апаева, Тозурку
Тангатарова, Губху Пишиева, Янгулби Пиркеева, Ханбетира
Яхсаева, Хусейна Амаева, Ших-Али Шихмирзаева, Гезинура
Магомедова, Бугу Ишиева и остальных.

Солтамурад и Сулейман бесследно исчезли. В области
распространился слух, что они оба ушли в Турцию.

Месяц назад, принимая решение отправиться в Дагестан, Алибек
отчетливо видел конец этого предприятия. Во-первых, после
подавления чеченского восстания военные силы обеих областей
были свободны для подавления восстания дагестанцев. Во-вторых,
Алибек с самого начала был недоволен их некоторыми главными
руководителями. Ведь это были приласканные царем отпрыски
прежних князей и мулл. Алибек нисколько не ошибся. В первый
же день восстания духовенство собралось вокруг знаменитого и
в шамилевские времена муллы, столетнего старца согратлинского
шейха Абдурахмана. Имамом Дагестана провозгласили его сына
Магомед-хаджи. Абдурахман — известный мулла и шейх. Но важнее
было другое: готов ли он отдать свою жизнь за народное дело.
В тот же первый день разминулись дороги чеченских и некоторых
дагестанских вождей. Руководители чеченского восстания,
выходцы из народных низов, подняли знамя против царской
власти. Дело их не было связано с религией.

Но стоявшие далеко от народной бедноты дагестанские
повстанческие вожди в первый же день призвали людей к
газавату. Вскоре они показали свои зубы: Мехти-бек,
Магомед-Али-бек, Гази-Ахмед-бек провозгласили себя ханами.

Все это было известно Алибеку, и он нисколько не был доволен
путем, который они избрали. И все же пошел на помощь
повстанцам. И сделал он это не потому, что потерпел поражение
в Чечне. И это было не бегство. Он пошел на помощь Дагестану
не ради их вождей. Когда поднялось восстание в Ичкерии, в
самый критический момент поднялись в помощь ему Дилим,
Буртанай, Алмак, Ботлих, Данух, Сиух, а месяц спустя и все
дидоевцы.

Не так давно, месяц назад, когда дела Алибека были на
последнем издыхании, вновь пришли ему на помощь в Чеберлой,
откликаясь на зов Уммы, тиндойцы, чамалалцы и дидойцы.

Теперь дагестанцы оказались в том же положении, как раньше
чеченцы. Они просили помощи у Алибека. Поэтому Алибек пошел
туда выполнять свой долг.

Он пошел туда не один. Одновременно с ним пришли туда Умма,
Дада Залмаев, Тангай, Лорса-хаджи, два сына Уммы, Губха,
Косум, Нурхаджи, Елисей, Мита, почти все вожди чеченского
восстания и оставшиеся в живых воины.

Да, они пошли туда на верную смерть. И большинство из них
нашли ее там. Оставшихся в живых настигла еще более страшная
участь. Они приняли участие в обороне последних трех оплотов
дагестанских повстанцев. Бои при обороне этих трех укреплений
не походили на те, что были в чеченских лесах. Если в Ичкерии
в случае приближения смертельной опасности можно было
отступить, скрыться в лесах и вскоре напасть на врага с другой
стороны, то в голых каменистых горах Дагестана не было этих
условий. Там надо было либо сдаться, либо погибнуть.

Страшный бой произошел в Цудахаре. Здесь сосредоточились
значительные силы повстанцев. Генерал князь Меликов шел сюда
с большим войском. Чтобы запугать людей, он по пути
продвижения разрушал все аулы, истребляя беззащитное
население, женщин и детей, отнимал у населения продовольствие,
брал с собой всех сколько-нибудь причастных к восстанию или
их семей и на девятый день добрался до Леваши.

Вот тогда-то и случилось то, чего с самого начала опасались
Алибек и дагестанские повстанцы. Как только приблизилась
грозная сила, все беки, муллы и менее состоятельные люди, до
этого бывшие с повстанцами, поспешили к генералу. Генерал
смилостивился над ними. Он простил их, когда они, исправляя
свою ошибку, выделили в помощь карателям тысячу подвод и
выставили против повстанцев дружину милиции.

Повстанцы построили большие оборонительные сооружения вокруг
аула с той стороны, откуда должно было подойти войско. Но
противник, прежде чем напасть, с утра до полудня беспрерывно
обстреливал аул из двенадцати пушек и разрушил их укрепления.
Повстанцы отступили в аул и укрепились в мечети и двухэтажном
доме. Придвинутая к аулу батарея разнесла вдребезги и эти два
здания. Оставшиеся в живых повстанцы не выходили оттуда. Под
их меткой стрельбой здесь образовалась груда трупов карателей.
Потом подошедшие с тыла солдаты со всех сторон подложили
здание динамитом и разнесли и эти развалины.

Не в силах далее сдерживать натиск, оставшиеся повстанцы
ринулись вперед, обнажив кинжалы. За каких-то полчаса пало
более ста человек. Алибеку и его товарищам удалось прорвать
кольцо и отступить в Согратлы.

Руководители восстания в Казы-Кумухе, напуганные падением
Цудахара, поспешили с челобитьем к Меликову во главе с
Джафар-ханом. Из бедняков не пошел никто. Одни ушли в горы,
другие — на север, в Согратлу.

Через неделю Тилитлу постигла та же участь, что и Цудахар.
Среди ее защитников были Умма, Дада Залмаев, Тангай,
Лорса-хаджи и оба сына Уммы. Тилитлу разбили умудренные опытом
подавления восстания в Чечне генерал Смекалов и полковник
Лохвицкий. Здесь совершил открытое вероломство главный
предводитель восстания прапорщик Муртаз-Али. Он сдал аул,
когда его раскромсали артиллерийским огнем. И сдачей аула не
ограничился. Чтобы заслужить милость, отдал в руки Смекалову
Тангая, Лорса-хаджи и Мехди. Умме, двум его сыновьям и
немногим их товарищам удалось спастись, прорвав окружение.

После этого генералу Меликову хватило одной недели, чтобы
добраться до последнего оплота дагестанского восстания
Согратлы. Теперь там собрались все верные делу народа вожди
дагестанского и чеченского восстаний: дагестанцы —
Абдурахман-хаджи, Магомед-хаджи, Абдул-Межед, чеченцы —
Алибек-хаджи, Умма-хаджи, Дада Залмаев, сыновья Уммы и многие
другие.

Два дня длились бои. В первый день до полудня пушками
разрушали возведенные повстанцами вокруг аула укрепления,
потом начали штурм первой башни. Горстка повстанцев несколько
часов отбивал бешеный натиск солдат. Но к вечеру, когда многие
товарищи погибли, оставшиеся повстанцы отдали башню и одни
укрепились в подвале, другие заняли задние укрепления.

Бой кипел так, что дрожали горы. Такого дня Алибеку еще не
доводилось видеть. Женщины и дети подносили боеприпасы и
питьевую воду. Они оттаскивали раненых. Часто к Алибеку и Умме
подходил вождь дагестанских повстанцев Магомед-хаджи.

— Алибек-хаджи, Умма-хаджи! Вся надежда на вас! Умма-хаджи,
сегодня наше дело мы вручаем в твои руки…

А старый Умма, не обращая внимания на проносящиеся со свистом
пули, прохаживался по позициям, поднимая дух повстанцев. К
десяти часам ночи у укрепившихся в подвале вконец иссякли
силы. Умма и Алибек предприняли множество попыток вывести
оттуда эти сорок человек. Но они остались там умирать. Видя,
что они не слушаются, Алибек преградил путь солдатам в другом
месте. Не в силах выбить засевших в подвале, солдаты принялись
забрасывать окна и пробитую ядрами крышу камнями и зажженными
снопами. Через час подвал умолк. Люди, укрывшиеся там,
остались в каменной могиле. Но и перед ними лежали сотни
трупов карателей. На второй день бой нисколько не стих.
Изодранные, обожженные, в крови носились Алибек, Умма,
Магомед-хаджи и Абдул-хаджи. На каждом шагу валялись трупы
воинов, женщин и детей. К полудню Магомед-хаджи понял
тщетность всех своих усилий.

— Нам надо прекратить бой! — прокричал он в ухо Умме.

— Нет! — решительно ответил Умма.

— Люди не хотят дальше сопротивляться. Иссякли силы…

— Кто не хочет, пусть сдается врагу!

— Тогда уйдут все.

— Вы уходите все. Мы пришли сюда, чтобы погибнуть в бою.

Агенты врага работали среди повстанцев наравне с оружием. Они
жужжали в уши повстанцам, твердя, что сопротивление погубит
всех, что, если они прекратят сопротивление и отдадут вождей
в руки генерала, он пощадит повстанцев. Вождям тоже говорили,
что, если они сдадутся, то их простят так же, как простили
Муртаз-Али, Джафар-хана и Махти-Бека. Старания агентуры не
пропали даром.

В полдень повстанцы послали к Меликову векилов передать ему,
что они покоряются и выдадут ему в руки вождей. Их решение
Алибек понял поздно. Выйдя на закате на поиски Уммы, он застал
его стоящим над телом убитого старшего сына Шамиля.

— Когда это произошло? — спросил он, не глядя Умме в глаза.

— Сейчас.

Алибек не знал, что говорить. Он считал себя ничем перед этим
закаленным человеком.

— Слышал, что нас предали? — спросил Умма, вскинув свои
грозные брови.

— Слышал. Я и пришел посоветоваться с тобой. Но вижу, нам не
до этого.

— Почему?

— Сын же твой мертвый лежит…

Умма презрительно усмехнулся.

— Если убили моего сына, нам надо впадать в отчаянье? — сказал
он с укором. — Разве у других не погибли отцы, сыновья,
братья? Где Магомед-хаджи, Абдул-хаджи?

— Там, на майдане.

— Что они там делают? Почему бой ослаб?

— Люди не хотят драться. Они не подчиняются имаму.

— Тогда собери наших. Мы будем драться, пока не падет
последний.

— Напрасно, Умма-хаджи. Наших тоже погибло много.

— Что же хочешь ты?

— Спасаться.

— Из этого тройного кольца?

— Ну да.

— Ты молод, Алибек. Отсюда нам не вырваться. Надо драться и
умереть.

— Да ты что, думаешь, я хочу скрыться, как трус? Они же нас
выдадут генералу. Я бы не хотел, чтобы нас здесь ловили, как
кур. Не хочу, чтобы враг смеялся надо мной, позорил.
Попытаемся прорвать окружение. Кто — погибнет, а кто —
спасется. Готовься к бою… Но тогда как быть с Шамилем? —
Алибек посмотрел на мертвого сына Уммы.

— С ним будет то же, что и с другими. Может, успеем похоронить
своих?

Но похоронить убитых не успели. Когда большинство повстанцев
прекратили сопротивление, со всех сторон на аул двинулись
войска. Изредка раздавались выстрелы небольшой горстки
сопротивляющихся. Алибек созвал своих товарищей, поведал им
свою цель и попытался прорвать кольцо. Куда ни устремится —
потери. Наконец, когда стемнело, ему с кучкой людей удалось
вырваться.

Но Умма, сын его Дада и Дада Залмаев остались в Согратле. При
прорыве кольца погибли его друзья детства Кайсар с Кори и
храбрый солдат Елисей, веселый Михаил…

Вчера Алибек узнал о случившемся в Согратле. Умма, который
после разговора с ним пошел к Магомед-хаджи, не успел
вернуться. Люди из повстанцев, подкупленные властью, схватили
и выдали генералу Меликову 274 человека из наиболее видных
участников движения, в том числе Умму, его сына Даду, Даду
Залмаева, дагестанских вождей — старца Абдурахмана, Ника-кади,
Зубайрбека, Абдулу, Гази-Ахмеда и многих других.

Правду сказать, путь, избранный Алибеком, не одобряли и его
братья. Будь во главе восстания не их брат, а кто-то другой,
они были бы далеко от этого дела. Хотя они в течение тех семи
месяцев и участвовали в восстании, помогая брату, помыслы их
были далеки от помыслов рядовых воинов. Ни один из них не
пошел с ним в Дагестан. Алибек не пустил братьев, зная, что
их желания неискренни. Правда, два младших брата Сулим и
Зелимхан были готовы разделить участь Алибека, но он их
пожалел.

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров