Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVII

СДАЧА

Пусть покинет все, только бы не
покинуло мужество.

И. Фихте

1

Поддаваясь то пасмурной погоде, то ненастьям, здоровье Берсы
стало постепенно ухудшаться. Когда выдавался пасмурный день,
ему казалось, что сырость проникает во все его тело. Кашель
ужесточилась. Дыхание становилось хриплым, как кузнечный мех.
Эти ненастья совсем отняли ноги. Не осталось сил и в иссохших
руках. Он еще весной отчаялся дожить до осени. И все же дожил.
А теперь не думает, что увидит будущую весну.

Возвратившись с Сибири, большую часть времени он проводил в
доме дяди по матери. Берса не знал, что случилось с
имуществом, оставшимся после отца. И не старался узнать. Ему
и дела до него не было.

Надоело находиться в доме и быть прикованным к постели. В
погожие дни он выходил к дороге и подолгу сидел на сколоченной
им скамейке под ореховым деревом. Вечером к нему собирались
соседи и иногда люди из отдаленных уголков. Они подолгу
расспрашивали Берсу о разных разностях, просили рассказать о
чужеземных странах. Но и Берса сам с жадностью слушал
разговоры стариков. Осторожно выуживал настрой людей, потом
постепенно разоблачал перед ними власть, порождал в них
ненависть к ней. В этом он имел особенно большой успех у
молодежи. Он готовил их, в том числе и сыновей некоторых
богачей, к борьбе за свободу. Многие из них против воли
шалинских богачей, сторонников властей, пошли за Алибеком в
самом начале восстания.

Сегодня шел дождь с мокрым снегом, и было холодно. Он надел
теплый тулуп, папаху из овчины, одел под поршни боржамаш1 и
вышел к полудню на майдан у мечети. Со вчерашнего дня только
и было разговоров, что сегодня после рузбы здесь будет сход.
Говорили, что там будут генерал Арцу, недавно вернувшийся с
турецкой войны, и часто бывающий здесь князь Эристов.

1 Б о р ж а м а ш — бурки.

Берса знал, о чем они будут говорить. Восстание было
разгромлено. Теперь эти палачи вышли ликвидировать его
последствия. К концу рузбы Берса дошел до майдана. Но люди не
выходили из мечети. На майдане была слякоть, а снег и дождь
не только не унимались, но все больше бушевали. Видимо, люди
оставались в мечети до прибытия гостей.

Во дворе Берса почистил обувь о свою палку и стал под навес
у двери. Там стояли еще несколько человек, которые пришли
скоротать время, не имея, как и он, дела до рузбы.

— Чего они там застряли? — недовольно сказал сухощавый человек
лет тридцати, окинув взглядом лица остальных.

— Наверное, еще не кончили.

— О, клянусь Кораном, так долго не молятся и хаджи из Мекки!

— Там Юсуп проповедует.

— Это кто еще такой?

— Наш главный кадий из Солжа-Калы.

— О чем он еще разглагольствует?

— Кто знает. Наверное, тоже поносит Алибек-хаджи.

— Чтоб ему отправиться в ад! Этой сухой жерди еще тут не
хватало.

— Об Алибек-хаджи что-нибудь слышали?

— Неизвестно, где он.

— Говорят, в Дагестане всех переловили, кроме него.

— Вероломно инарле выдали.

— Ах, этот смелый лев Алибек-хаджи! Он один спасся, прорвав
тройное кольцо врага!

— Он же поклялся не попадаться в руки врага в бою.

— Что же будет с ним, если поймают?

— Наверное, отпустят в Мекку, как Шамиля.

— Один сын Шамиля, говорят, инарла белого падишаха.

— Другой — инарла у турецкого падишаха. Оба продались двум
падишахам.

— Мы, бедолаги, кровь проливаем, а они и вон те, что идут,
повышаются в чинах.

Посмотрев в направлении взгляда сухощавого человека, Берса
увидел на повороте дороги, ведущей к майдану, всадников.
Рядом, о чем-то весело разговаривая, ехали князь Эристов и
генерал Орцу. За ними ехали майор Давлетмирза Мустафинов и
шалинский старшина Боршиг. Из мечети высыпал народ,
дожидающийся их появления. Бедняки расступились и стали по
сторонам, освобождая место в центре, а большие муллы, хаджи
и купеческие верхи окрестных аулов вышли вперед приветствовать
гостей.

Раньше, чем подоспела молодежь, майор Мустафинов соскочил с
коня, подбежал к князю Эристову и, взявшись одной рукой за
стремя, а другой за его предплечье, помог ему сойти. А
подошедшие муллы помогли сойти с коня Орце.

— Осторожно, Николай Богданович, — хлопотал об Эристове Орцу.
— Здесь грязь. Можно было бы расчистить место перед мечетью,
Боршиг. Видишь, сапоги у князя запачкались.

— Баллах, Орцу, говорил я им об этом. Мы виноваты.

Место под козырьком у двери освободили для гостей.

— Начинайте, ваше превосходительство, — сказал Эристов.

Давлетмирза и Боршиг повернулись в разные стороны и крикнули:

— Слушайте, люди!

— Князь Арсто хочет поговорить!

Люди, и без того говорившие вполголоса, притихли. Эристов
наморщил лоб, окинул взглядом толпу. С первых же его слов
Берса понял, что гости хорошенько «подогреты».

— Я буду говорить коротко, люди, — сбивчиво заговорил Эристов.
— Мы громим внутренних и внешних врагов. Глупые горцы думали,
что сильнее Турции государства нет, и что она с помощью Англии
разнесет Россию в клочья. Что нам турки, англичане, французы,
прочие и прочие. Стоит России дунуть раз — и они исчезнут с
лица земли. Сейчас мы гоним турков со всех сторон. Недалек
день, когда они встанут на колени и будут просить пощады. В
нашей победе есть доля и чеченских настоящих мужчин, его
превосходительства генерала Чермоева, офицеров Шамурзаева,
Мамаева, Шерипова, Лаудаева, сотен рядовых всадников. Среди
них есть и ваши шалинцы. Слава нашим героям!

— Ура! — закричал стоявший рядом майор Мустафинов.

— Уррей! — подхватил Боршиг.

— Уррей! Уррей! — кричали стоявшие впереди муллы, хаджи и
купцы. А толпа бедняков стояла молча, словно им зашили рты.

— Покончено и с внутренним бунтом. Абхазцев, которые поднялись
в поддержку турок, давно усмирили. Зараза, которая вспыхнула
в этих чеченских горах, прошла по Дагестану и докатилась до
Баку. И она вырвана с корнями. В Тилитле и Согратле пойманы
вожди мятежа обеих областей. Среди них второй из главарей
мятежников Умма-хаджи, его сын Дада, Дада Залмаев, махкетинец
Тангай, таузинец Лорса-хаджи. Однако главный мятежник
Алибек-хаджи бежал. На свободе еще его помощники. Пока они на
свободе, в Чечне не будет покоя. Его превосходительство
начальник области послал меня прежде всего к вам, шалинцам,
чтобы посоветоваться с вами, потому что вы всегда были
преданы, верны властям, его величеству государю императору.
Что вы скажете, шалинцы?

Стоявшие впереди не стали раздумывать.

— Разве его превосходительству неизвестно, что мы сказали с
самого начала? — заговорил Боршиг. — Чтобы выполнить волю
великого царя, его превосходительства начальника области и
угодить вам, которых мы чтим и уважаем, мы готовы пожертвовать
всеми своими благами и жизнью!

— Правильно говорит Боршиг! Так и скажи инарле!

— Напиши царю письмо от нашего имени.

Дав им накричаться вволю, Эристов вновь заговорил:

— Хорошо, шалинцы. Вашего слова мне достаточно. Мне кажется,
здесь есть представители окрестных аулов?

— Есть! Здесь есть автуринцы, курчалойцы, агишбатойцы,
атагинцы!

Поодаль среди людей, окружавших Берсу, пронесся недовольный
ропот:

— Смотрите, что они говорят! И без всякого стыда!

— Одни лишь брюхатые, собравшиеся со всех аулов.

— В чалмах длиной в девять локтей.

Эристов наклонился к уху Чермоева.

— Остальное лучше вам сказать, ваше превосходительство.

Арцу выпрямил свое огромное, упитанное туловище, выпятил
широкую грудь и откашлялся.

— Ну-ка, люди, — прозвучал его хрипловатый голос, — мне
кажется, вы поняли то, что говорил князь Эристов. У вайнахов
есть поговорка: ни одна драка, ни одна победа не оборачиваются
одним кровью, другим молоком. Есть среди вас и такие, которые
желают, чтобы кровь проливали другие, а им текло молоко. Этого
не будет. Да, вайнахи пошли на войну с турками. Целый полк.
И там они совершили большие подвиги. Есть и такие, которые
участвовали в уничтожении вредной заразы, которая,
распространилась здесь, в Ичкерии и Чеберлое. Среди
отличившихся, прежде всего, шалинцы и жители окрестных аулов.
Однако многим удавалось притворяться. У них были двойные
хвосты. Одним виляли перед властью, другим — перед Алибеком.
Не останутся ли такие без обоих хвостов? Надо знать нам,
кентий, что нас осчастливила царская власть. Мы еще вчера
ходили в одеждах из грубого сукна, которые натирали нам тело,
словно наждак. У нас не было ни одежды, ни пищи, мы томились
в потемках. Не желая быть преданным царской власти, которая
принесла свет, счастье, сопротивляясь, воюя на протяжении
десятков лет, наш народ уничтожил себя наполовину. Теперь вы
видите себя? И одеты, и войны нет. Есть магазины, набитые
товарами, и хорошее жилье. Говорят, что тот, кто не видит
сделанного ему добра, не увидит и причиненного ему зла.
Некоторые люди не поняли и сделанного им царской властью
добра. Они поднялись для зла. Вшивым ли чеченцам свергнуть
власть царя, которая тысячу лет стоит незыблемой горой, не
давая ступить ногой на землю России даже самым сильным царям
мира? И ведь эти злоумышленники посягали не только на царскую
власть. Они хотели отнять блага, в поте лица накопленные
некоторыми людьми, забрать у вас ваши магазины, ваши земли.
Присвоить себе добытое вашим трудом!

— Аи, божьи вражины!

— Негодяи, отступившие от шариата!

— Аллах их покарал.

— Правильно ты говоришь, мулла Магомед. Бог вынес им свой
приговор. Но вы отсиживались в стороне, поручив карать их Богу
и власти. Говорят, что лиса тоже так сидела в стороне: пусть,
мол, медведь с волком дерутся себе, а кувшин с маслом все
равно съест она. Так поступили и вы. Покажите хоть теперь, что
вы живые. Шайка злодеев разбита, развеяна, но еще много
злодеев скрывается от власти. Где они? Взлетели в небо,
зарылись в землю? Нет, они прячутся по аулам. Может, и среди
вас есть укрывающие их. И Бог, и власть требуют убрать
человека, который вредит людям. Алибек и его шайка —
преступники. Долг каждого мусульманина и верноподданного царя
отдавать их в руки властям. Кто так не поступает, тот не
мусульманин. И для власти не верен. Да такой и сам преступник.
Он заслуживает двойной кары!

— О, как ты прав, Орцу!

— Надо выполнять волю властей и падишаха!

— Конечно, это наша обязанность!

Орцу, глотая слюну, вдруг поперхнулся. Он достал белый платок,
прижал его ко рту и долго простоял, отвернувшись в сторону,
прервав свою речь.

— Будь здоров, — легонько хлопнул его по спине стоявший сзади
Боршиг.

Глаза у Орцу были в слезах, когда он повернулся.

— Короче говоря, люди, — голос у Орцу дрожал, — злодеев надо
переловить и отдать в руки властей. Знайте, что, если
перечисленные здесь князем Эристовым главари злодеев и люди,
сколько-нибудь связанные с шайкой злодеев, не будут вами
выданы, целые аулы будут разрушены, а людей отправим туда,
откуда им никогда не вернуться. Но если требование ее будет
удовлетворено, власть смилостивится над женщинами, детьми и
стариками. А нет — все будем выселены властями. Сможем ли мы
выполнить требование властей?

Передние ряды в толпе зашевелились. Каждый старался сказать
громче остальных.

— Иншаллах, с Божьего благословения.

— С позволения Бога и пророка.

— Власть ведь от Бога…

Вперед вышел стоявший среди начальства высокий, тонкий молодой
кадий Юсуп с сухощавым лицом, одетый в зеленую сутану с
белоснежной чалмой, обмотанной вокруг папахи. Он сделал людям
короткие назидания, приводя аяты1 из Корана и некоторые места
из жейнов, потом воздел свои белые руки и прочитал молитву на
арабском языке.

1 А я т — стих из Корана.

Когда люди начали расходиться, Эристов подозвал мулл, хаджи
и купцов и сказал им короткую речь.

— Вся надежда начальника области на вас, почтенные. От вашей
преданности и активности зависят ваша честь перед властью и
ваши блага. На вас возлагается обязанность клеймить бесчестием
Алибек-хаджи, его помощников, участников бунта, их семьи и
родственников всюду, где собираются люди. Убедить население
в том, что они — враги не только властям, но и Богу, сообщать,
что из-за них люди пострадали в Чечне и Дагестане, объявлять,
что людям, которые будут ловить этих злодеев, будут награды
от властей, а в грядущем — высокие милости Божьи. Но заранее
предупреждаю вас: властям будет известно, кто из вас проявлял
усердие, а кто притворялся. Да поможет вам Бог!

2

Когда люди стали расходиться, Берса, не поспевая за ними,
опираясь на палку, тихо зашагал домой. Но шагов через двести
сердце забилось учащенно. Он остановился отдохнуть. Когда же
закружилась голова и глаза стал застилать желтый мрак, он
потихоньку сошел с дороги и присел на большой камень, лежавший
у калитки какого-то дома. Минут через десять дыхание у него
восстановилось, глаза его прояснились, но в ногах
чувствовалась беспомощность. Так сидел он, не решаясь встать,
когда на проулке показались едущие с майдана Орцу и его
попутчики.

Заметивший его первым Мустафинов указал на него кнутовищем и
заговорил с Орцой.

— Знаешь, кто, свернувшись, сидит вон на том камне?

— Не знаю. Кто это?

— Один из распространителей этой заразы.

— Сын Барзоева Рохмада, Берса. Забыл, что ли?

— Нет… Его же когда-то арестовали и отправили в Сибирь?

— Да. Отбыл десять лет и прошлой осенью возвратился.

— Знаю, конечно, и отца его тоже. Был весьма состоятельным
человеком. Как же он оказался с мятежниками?

— У него чахотка. Не может ходить. А мог бы — был бы главным
помощником у Алибека. И сейчас между ними тайная связь, но
никак не удается ее уличить.

Орцу, который ехал, не спуская с Берсы глаз, подъехав к нему,
дал товарищам проехать, а сам остановился, здороваясь.

— Ты — сын Барзоева Рохмада?

— Да.

— Тот, что был офицером?

— Да.

Орцу укоризненно покачал головой.

— Такова доля глупцов, парень… Сын именитого отца, царский
офицер. А теперь посмотри на себя. Ни крова, ни очага, ни
семьи. Сидишь у чужой калитки, придавленный болезнью,
завернувшись в тулуп, как нищий. Зачем тебе нужно было
следовать за этим скотом?

Теперь презрительно улыбнулся Берса.

— Мы с тобой происходим от этого «скота», генерал. Когда-то
мой отец был только коробейником, но работая лазутчиком
царских генералов, стал купцом первой гильдии, а я офицером
с европейским образованием. А твой отец, бывший пастух
аульского стада, стал проводником царских войск. Водил их
сжигать наши аулы. Короче говоря, мы с тобой сыновья двух
предателей народа. Потому нас сделали офицерами. Решив, что
мы с тобою станем такими же предателями, как наши отцы. Ты
пошел по стопам своего отца, Арцу, а я не смог.

Орцу от души рассмеялся.

— Разве ты не слышал, что, если в голове нет ума, но и
мучаются? Тебя погубила твоя глупость. У вайнахов есть
поговорка: сел на арбу — пой песню хозяина арбы. Мы сумели
спеть песни по душе хозяину. Поэтому у нас и власть, и сила.

— Это только вам кажется, Орцу, — махнул рукой Берса. — Кто
предает свой народ, того и враг презирает. Вам в глаза говорят
красивые речи, но стоит повернуться спиной, как вслед вам
плюют и презрительно смеются. Что вы для начальства? Шакалы.
Да, вам дают чины, ордена, земли. Но ведь это кость, которую
бросают собаке, чтобы она охраняла хозяйский двор. Ползайте
себе, подлизывайтесь, доносите! Продавайте свой народ направо
и налево! Но как бы вы не лезли вон из шкуры, вам все равно
оставаться «туземцами», генерал Чермоев. Смеющийся сегодня
завтра плачет, и наоборот. В жизни все меняется. Придет и тот
день, когда смеяться будем мы. Уж тогда мы спросим с вас за
все, схватив за глотку. Народ проклянет вас. А проклятие
народа повергает человека. Что ты еще хотел услышать?

Каждое слово Берсы поражало Орцу в самое сердце. Он стоял и
смотрел на него, вытаращив глаза.

— Что же ты молчишь, Орцу?

Глаза у Орцу закатились, нижнюю толстую губу он стиснул зубами
до белизны.

— Я прощаю тебя потому, что ты болен, — сказал наконец Орцу.
— Но знай, если будешь перебирать, тебе не будет пощады.
Тогда, если даже будешь лежать бездыханным, ты будешь вздернут
на виселицу!

В ответ генералу Берса так звонко, по-юношески засмеялся, что
сам удивился. В его смехе Орцу почувствовал и гордость, и
презрение, и ненависть. А с бледного лица Берсы, скованного
болезнью, на него смотрели смелые глаза. Злой,
раздосадованный, Орцу огрел коня плетью. Конь встал на дыбы
и рванулся вперед, обдав Берсу ураганом грязи. Но тот смеялся
от души.

— Ах, собаки, собаки! — он вытер рукой слезы. — Лакеи, рабы…

Смех его прервал нахлынувший вдруг кашель. Он прижал руку к
сердцу, изошелся кашлем и, харкнув, сплюнул кровь вслед Орцу.
Потом встал с трудом и медленно, опираясь на палку, поплелся
домой.

3

То и дело останавливаясь передохнуть, Берса к вечеру пришел
домой, снял облепленную грязью обувь, и не снимая тулупа, сел
на табуретку перед камином, придвинув ноги к огню.

Тело его было пронизано холодом и без того слякотной осени.
Когда тепло стало от ног постепенно расползаться по телу,
прошли и кашель, и хрипота.

Берса потянулся к стенной полке, взял пузырек, откупорил его,
налил оттуда в деревянную ложку несколько капель лекарства и
выпил. Горькое лекарство заставило его поморщиться.

Хозяйка дома зашла посмотреть, не нужно ли ему чего.

— Чая нет у тебя, Зара? — спросил Берса виновато. — Если есть,
налей туда молока, положи сверху чуточку масла и принеси,
пожалуйста. Видно, до самого моего ухода покоя тебе не будет.

Зара зажгла лампаду, стоявшую на дощатой подставке в стене,
втянула фитиль, пока не нагреется стекло, и вышла. Потом она
вернулась с охапкой дров, сложила их ровно возле камина и,
подкрутив фитиль, сделала в комнате светлее.

— Может, поешь?

— Нет. Подожду, пока придут гости. Теперь будь свободна, Зара.
Живи долго.

Из чайной глиняной кружки он спокойно выпил калмыцкий чай,
причмокивая от удовольствия. Тело его приятно покрылось потом.
Оно отходило быстрей, чем он ожидал. В дыру между камином и
стеной высунулась маленькая красная мышиная мордочка. Мышь
огляделась, раза два остановила свой взгляд на Берсе, вышла
из норки и подошла поближе. Берса посмотрел на нее и
улыбнулся. За эти несколько дней они сдружились. Берса клал
ей крошки чурека и тыквенные семечки.

Их веселье оборвал собачий лай во дворе. Мышь оставила
недогрызанное семя и бросилась в нору.

Широко распахнув дверь, вошел гость, голова которого была
обмотана башлыком так, что видны был только нос и глаза.
Вошедший следом Булат взял башлык, снятый Алибеком. Берса с
Алибеком крепко пожали друг другу руки и обнялись.

— Ну, Алибек, как добрался? — спросил Берса, не зная, что и
говорить. — Снимай тулуп и обувь.

Алибек, оставшись в бешмете, следом за Берсой, сел на край
нар.

— Хорошо добрался, Берса. Я и начинал от тебя, и приехал
завершить дело через тебя. Как твое здоровье?

— Неплохо. Что дома? Родители, братья?

— Все хорошо.

— Их не забрали?

— Нет. Пока оставили. Мне кажется, власть не очень будет их
винить?

— Почему ты так думаешь?

— По-моему, они не сделали ничего больше, чем рядовые бойцы.
Я, как и всем, им сказал, чтобы старались спастись, обвинив
меня.

— Этого они не сделают. Ведь они твои братья.

— Мне-то все равно ничего не поможет.

— Булат, как дома? — обратился Берса к Булату.

— Нормально.

— Как семьи Маккала, Арзу и Али?

— Живы-здоровы. Айза боится за сына.

— Он тоже был с вами?

— Да.

— Он же мал?

— Ему уже семнадцать. Ты о том, а мы с трудом удержали дома
другого, двенадцатилетнего сына Арзу.

— Значит, не остались без потомства Арзу и Али.

Пока они расспрашивали друг друга о житье-бытье, Зара
поставила им горячие чепильгаш и далланаш с начинкой из
измельченной требухи.

Когда поели и запили пищу чаем, Алибек рассказал о своих
последних похождениях.

— Да, Алибек, мы с тобою с самого начала сомневались в
некоторых дагестанских вождях, — тяжко вздохнул Берса, когда
Алибек закончил рассказ. — Отпрыски богачей и духовенство
бывают не без коварства. Иногда бывают среди них настоящие
мужчины, которые жертвуют своим имуществом и жизнями за дело
народа. Но к таким не относятся наши Арцу с Давлетмирзой и
дагестанские Магомед-бек с Джафар-ханом.

— Наши и их пути разные, Берса. У них богатства, власть,
свобода, а мы томимся в бедности, бесправии и рабстве.

— Они не столь счастливы, чтобы завидовать им.

— Я им не завидую.

— Значит… товарищи наши погибли?

— Погибли.

— Что ты думаешь делать дальше?

— Что ты посоветуешь?

— Тебе надо уйти в Турцию.

— Нет. Бросить товарищей и бежать — это позор.

— Ничего позорного нет. В России и в других странах вожди
народов, поднявшихся за свободу, люди умнее нас и
прославленные во всем мире, потерпев поражение на родине, ищут
убежище на чужбине.

— Спасая свою жизнь?

— Нет. Чтобы готовиться к новой борьбе.

Алибек покачал головой.

— Ты не согласен? — спросил Берса.

— Нет.

— Почему?

— Я ведь темный горец, Берса. В моей голове нет такого ума и
сознания, как у тех людей, о которых ты говоришь. Меня не
только в других краях, но и в здешних горах не знают. Как
найти счастье на чужбине, которого не нашел у себя дома? В
каком краю найду я не то что помощь, но даже кров?

— В Турции. Там есть вайнахи и другие горцы.

— Видел я их. Небольшая кучка подлизывается к турецким
властям, как здесь наши Орцу и другие, а все остальные
пребывают в еще более жуткой, чем мы, нужде. Мы-то хоть и
бедные, несчастные, но имеем родину. Там у них нет и ее.
Человек ведь без родины мертв, Берса. Ты же сам так говорил.

— Говорят же, что утопающий за соломинку хватается. Мы в
положении утопающего, Алибек.

— Есть, помимо всего, еще одна причина, удерживающая меня
здесь. Если я сбегу в Турцию, меня обвинят в трусливом
бегстве, скажут, бросил погибших и живых товарищей;
подтверждение слухов, распространенных властями и будут
утверждать, что у меня есть сговор с турками.

— Значит, ты решил сдать себя в руки властей?

— Да.

— Почему ты не сделал это в Согратле?

Алибек гордо посмотрел на Берсу:

— Чтобы не сдаться врагу на поле боя, бросив оружие, как
побежденный, как трус. Чтобы враги не издевались надо мной и
не презирали меня.

Берса помотал головой.

— Это малое утешение.

— Теперь я отдам свою голову за дорогую цену. Я постараюсь
заручиться у властей словом о помиловании аулов, над которыми
они глумятся. Может, мне удастся товарищам помочь?

— Ты прав, Алибек, — сказал он, присев перед камином, и
протянул руки к огню. — Мы потерпели поражение. Пусть мы
потерпели, пусть нас казнят и четвертуют, но умереть надо
гордо. И правда, чего бегать? Ведь предстать перед врагом, не
моргнув глазом, принять смерть — это же тоже своего рода
победа! Героический пример людям, потомкам, борцам за свободу.

— Я тоже так считаю.

— Наши планы не осуществились. Обстановка ведь в России в эти
годы была напряженной. Недовольные властями и русские мужики,
и рабочие взволновались. Другие народы тоже сопротивлялись
властям. Когда я взвесил, соизмерил все это, мне показалось,
что настал самый удобный момент для восстания. Поэтому я
одобрил твое начинание. Абхазцы оказались далеко. У сванов
ничего не получилось. Дагестанцы запоздали. Над русскими
рабочими чинят жестокую расправу. Но не будем раскаиваться и
отчаиваться. Наше нынешнее поражение — залог последующей
победы.

— Теперь-то я понял, — грустно улыбнулся Алибек. — И еще понял
самое главное. То, что вайнахи, и я в том числе, оказались
легкомысленными. Какая польза от изученных мною в течение
пятнадцати лет жейнов и Корана? Я напрасно потратил время.
Пусть не вровень с тобой, но если хоть бы вровень с Овхадом
знал я светские науки — вот тогда от меня было бы больше
пользы. Нужны иные люди, чтобы поднять народ на борьбу за
свободу и вести его вперед, к победе. Имеющие в голове большой
ум и знания. Пусть не больше, чем у врагов, но хотя бы наравне
с ними. — Потом он задумался, спросил: — Овхад приходил к
тебе?

— Приходил. Спасибо тебе, Алибек. Хорошо, что ты его спас. Он
мне рассказал все. Это умный и храбрый молодой человек,
готовый отдать жизнь за родину и за народ. Иметь бы тысячи
таких нам. По-моему, сейчас пока нам придется распрощаться с
мечтой о свободе. Крепкой, единой цепью связаны все народы
России. И ничего не получится, если будут биться один или
десять народов, пока не поднимутся все как один. В этой борьбе
впереди и во главе должен быть самый великий, сильный и
сознательный русский народ. Вот тогда мы завоюем свободу для
всех. До того все будет напрасно. Хоть запоздало, но в
последнее время я пришел к таким выводам, Алибек.

Вошедший Булат вопросительно посмотрел на Алибека.

— Сейчас уедем, Булат, — добродушно улыбнулся Алибек.

— Иди, Алибек… Жизнь человека — это борьба. За добро, за
счастье. Когда прекратится борьба — остановится и жизнь.
Борьба побеждает трудности, учит человека жить и умереть.
Последующие будут умнее и сознательнее. Они учтут наши ошибки
и будут остерегаться их, пойдут другой дорогой, верной
дорогой. В конце концов, в какой-то прекрасный день свергнут
эту несправедливость. На ее пепелище люди построят новую
жизнь. И между народами будет мир и равенство.

4

Холодный и ненастный выдался вечер. Льет дождь, смешанный со
снегом. В деревьях свистит свирепый ветер. В такую ненастную
ночь под Дарго, на правом берегу Аксая остановились два
всадника. Оба одеты тепло. Поверх тулупов — черкески, головы
обмотаны башлыками, видны только глаза и кончики носов. Оба
вооружены. У того, который ехал всегда впереди, берданка, у
другого — чеченское кремневое ружье. На портупеях висят сабли,
на наборных ремнях — кинжалы.

Когда старший собрался слезать с коня, второй ловко
вскакивает, подходит, берет коня за узду.

— Почему ты остановился, Ала? — спрашивает младший.

— Здесь нам надо расстаться, Султи.

— Я хочу разделить вашу судьбу, разреши мне идти с тобою,
Ала…

Алибек решительно качает головой.

— Нет, Султи. Одному из братьев надо остаться на свободе.
Алимхана, Аламагомеда и Арапхана арестуют власти. Они в
какой-то степени активно участвовали в восстании. Зелимхану
пятнадцать лет. Может, власти не привлекут его к ответу. Тебя,
восемнадцатилетнего, непременно арестуют. Этого нельзя
допустить. Один должен быть на свободе, чтобы прийти на помощь
в нужный момент. Как ни говори, хотя и моложе, но из всех
братьев ты — самый смелый, умный и мужественный. Если ты
пойдешь со мной к властям и вместе со мной примешь смерть, от
этого легче и лучше не станет. Теперь поменяем коней. Ты же
знаешь, как мне дорог мой. Сохрани его.

Конь Алибека тихо заржал, Султи бросился в объятья брата.

— Ала! Я отомщу твоим врагам, тем, кто предал тебя…

Алибек прижал его к себе.

— Ради себя я никогда и ничему не обязывал вас пятерых
братьев, Султи, — сказал он, отпустив его. — Теперь и тебя не
хочу обязывать к чему-нибудь. Сделай то, что тебе велит
сердце. Но прийти на помощь бедному, обездоленному, бороться
за свободу своего народа и отдать жизнь за него — это долг
мужчины. Знай и запомни: лучше умереть, чем жить рабом на этой
земле.

— Я не брошу начатое тобою дело, Ала…

— Не я его начал, Султи. Я продолжал дело, начатое нашими
предками, которые не смогли мириться с насилием и произволом
властей. Но, если твоя совесть не одобряет этот путь, не
выходи на него. А теперь возвращайся1

1 Из братьев Алибека Алимхан, Аламагомед, Арапхан вместе с
семьями были сосланы в Сибирь на семь лет. Султи не сдался в
руки властей.

Выращенного в течение десяти лет любимого коня, чтобы он не
попал в руки безжалостных людей, Алибек оставил у Султи, сел
на коня и вошел в Аксай.

Султи долго стоял, как вкопанный, держа за узду коня брата,
потом внезапно пал на колени. Он молитвенно простер руки,
уставился в небо печальными глазами, обратился к Богу:

— О, Аллах, всемогущий Бог! За все восемнадцать лет, которые
я прожил в этом мире, я избегал совершения грехов, не сделал
зла и ущерба ни мусульманину, ни иноверцу. Я не лишил жизни
ни одного сотворенного тобою существа. Я старался помочь
бедному и обездоленному, быть честным и благородным, избегать
безнравственного, выполнять перед людьми свой человеческий
долг…

Льющий дождь и падающий снег бились в его лицо, между пальцами
простертых рук сочилась дождевая вода.

— …через возвышенного тобою пророка ты обязал нас бороться
против несправедливости. Мой брат поднялся, чтобы выполнить
твои заповеди против царя и его хакимов, которые угнетали
народ, совершали над ним неслыханную несправедливость… Если
на этом пути мой брат потерял хладнокровие, сдержанность, если
в его сердце проникло зло, если он поднял руку и сделал
неверный шаг, если он, попав под влияние сатаны, обидел
мусульманина или христианина, прости моему брату, о всемогущий
Аллах…

Буйный ветер срывал желтые листья с деревьев, гнал их в кусты
и овраги.

— …людей, которые не могли дальше терпеть произвол и насилие
властей, людей, которые жаждали свободы и потому восстали,
выбрав моего брата своим бяччей, пощади, прояви свою милость
оставшимся в живых… За все их ошибки и грехи потребуй ответ
только от меня, подвергни меня самой страшной смерти, но спаси
этих бедных, обездоленных людей от страданий на этом свете и
мук в загробном мире…

Простертые в молитве руки Султи покраснели от холода.

— …не мы виноваты в содеянном нами, за пролитые нами крови
виноваты цари, хакимы, их власть. Ты дай силу народам
побеждать, уничтожать их, завоевать свободу, установить мир
и равенство… Когда мой бедный брат встанет перед смертью,
не лишай его мужества и воли, чтобы враги не смеялись над
ним… О, Аллах, всемогущий Бог, помоги нашему праведному
делу…

Небо отяжелело, словно готовилось рухнуть на землю. Ветер
свистит в деревьях. Кружится буря в воздухе, не давая открыть
глаза.

Громкий крик молитв Султи терялся в этой буре и грохоте.

* * *

Бурная и холодная была ночь двадцать седьмого ноября 1877
года. Зима наступала, но осень не хотела отступать.

Полковник Авалов работал под большой лампой, нагнувшись над
широким столом. Хотя ставни окон были закрыты, между щелями
задувает ветер. Чуть заметно качается лампа.

Перед Аваловым лежат списки отдельных людей и целых семейств,
которые подлежат аресту и ссылке в северные губернии страны.
Особенно много жителей Зандака, Симсира, Беноя, Махкетов,
Дышни-Ведено, Хоттани, Таузени, Элистанжи. За участие в мятеже
подлежат аресту и высылке еще жители из двадцати восьми аулов
Большой и Малой Чечни.

Списки-то готовы, но не все жители, включенные в них,
находятся в руках властей. Половина явилась с повинной, а
другая половина скрывается в лесах. Но недолго им гулять. Как
волк подкрадывается суровая зима. Людям, которым не во что
было одеться и в мирное время, недолго продержатся в лесах.
Голод и холод пригонят их в аулы. У Авалова во всех аулах свои
лазутчики, которые должны следить за каждым шагом мятежников.

В 1859 году чеченцам выбили зубы. Теперь они хотели кусать
новыми зубами. Третий раз зубы не растут. Короче говоря,
власти показали свою силу и жестокость. Всех мятежников
выгоним из края, отправим в самые далекие окраины империи.

Все руководители мятежа арестованы, кроме Алибека, Солтамурада
и Сулеймана. Последние двое сбежали в Турцию, они теперь в
безопасности. Братья Алибека тоже в руках власти, кроме Султи.
Он молод, ему лишь восемнадцать лет, безопасен, пока еще
волчонок, но неизвестно, что он может выдать, когда подрастет.

Но главный разбойник, Алибек, на свободе. Сколько бы не искали
лазутчики, никак не могут обнаружить место его пребывания.
Население его бережет, как зеницу ока. Потеряв все надежды
поймать его, неделю назад власти начали репрессии. Идут аресты
стариков, женщин и детей. Сжигают дома и угоняют скот у тех,
кого хоть немного подозревают в связях с Алибеком. Но все
равно жители не выдают Алибека.

Пока он на свободе, не может быть спокойствия в этом округе.
Хотя восстание и не разразится в прежних масштабах, Алибек
может рыскать с шайкой разбойников и все время держать эти
горы под угрозой. Кто мог подумать восемь месяцев тому назад
на состязаниях в Гати-юрте, что всадник, который встал перед
ним на белом коне, причинит беспокойство не только местным
властям, но и всему Кавказу, всей империи…

Думы Авалова прервал частый стук в двери.

— Заходите!

Войдя, у двери встал начальник охраны крепости. Полковнику
показалось, что его лицо чем-то обеспокоено.

— Разрешите, ваше благородие?

— Что случилось?

— Во дворе стоит один чеченец, пришедший к вам. Говорит, что
он Алибек.

Авалов удивился.

— Какой Алибек?

— Не могу знать. Я подумал, не предводитель ли он мятежников.

— Откуда он это может быть! — засмеялся Авалов.

Полковник решил, что пришел один из его многочисленных
лазутчиков со сведениями об Алибеке. Сперва он решил отправить
его, сославшись на позднюю ночь, чтобы он пришел завтра. Но
кто знает, может, он пришел с ценными сведениями.

— Пусть заходит.

С подпоручиком вошел человек среднего роста, одетый поверх
тулупа в черкеску, с башлыком на голове. В руке он держал
берданку, на боку висела сабля, а на наборном ремне — кинжал
с рукояткой из белой слоновой кости, в черных ножнах. Глаза
его Авалову показались знакомыми, но лицо было закрыто
башлыком. Во всяком случае, он не был из его лазутчиков.
Подпоручик стоял, подтянувшись, не сводя глаз с гостя.

— Ассалам алейкум, доброй ночи, полковник! — сказал гость,
когда Авалов на минуту замолчал, оглядывая его.

— Ва алейкум салам! Добро пожаловать. Извини меня, я тебя не
знаю.

Человек бросил взгляд на пустой стул, который стоял около
стола.

— Неужели грузинские князья перестали уважать обычаи своего
народа? — глаза гостя весело улыбались.

— Почему спрашиваешь? По какому делу явился?

— Интересно, с каких пор в горах появился обычай, когда
прежде, чем посадить и накормить гостя, спрашивают о его
делах?

Авалов растерялся.

— Прежде всего, я царский офицер, — попытался он оправдаться.

— Тогда ты своими делами и благородством должен стоять на
порядок выше рядового горца.

— Но лицо гостя должно быть открытым, когда он заходит в чужой
дом.

— Не по своей вине я вынужден скрывать его, — развязав башлык,
он откинул за спину капюшон.

— Алибек!

— Да, это я, князь Авалу.

В миг взгляд Авалова остановился на ружье, которое держал
гость в руках, что не скрылось от Алибека.

— Мое оружие не опасно, полковник. Однако пока я не сдаю его
вам.

Алибек огляделся, поставил ружье в угол у дверей. Потом
посмотрел на свою мокрую черкеску и грязную обувь.

— Ничего, садись, — улыбнулся Авалов. — Я прикажу принести
тебе чай.

— Не надо, полковник. Сперва поговорим о деле. А потом, если
договоримся, выпьем чай.

— Опять горский обычай1.

— Что ж делать-то? Когда перестанут существовать горские
обычаи, придет конец нашему благородству и мужеству. Я слышал,
что пурстоп Пурсак2 здесь. Пригласите его и одного-двух
офицеров по своему усмотрению.

1 По обычаю, человек, пришедший в дом с просьбой, не принимает
пищу хозяев, пока не удовлетворят его просьбу.
2 Полковник Пруссаков.

Сердце Авалова начало учащенно биться. «Неужели он пришел
сдаваться властям? Какая это удача, если он на самом деле
решился на это!»

— Кого ты хотел бы пригласить?

— Не знаю. Я знаю тебя и Пурсака. Позови честных и благородных
офицеров, у которых слово есть слово.

Авалов вышел, оставив Алибека с подпоручиком. Алибек обшарил
комнату глазами. Его взгляд остановился на портрете императора
Александра II, висящем на стене напротив. Алибек много раз
видел его на денежных знаках, поэтому сразу узнал. Это он, его
предки, люди из его дома держат десятки лет под гнетом народы
огромной России, это они проливали десятки лет в этих горах
кровь бедных горцев и русских мужиков…

Алибеку показалось, что глаза с портрета смотрят на него с
презрительной усмешкой, и он на миг раскаялся, что пришел в
этот дом.

Вскоре Авалов пришел с Пруссаковым и еще двумя офицерами.
Авалов и Пруссаков сносно говорили по-чеченски, а Алибек
кое-как говорил по-русски. Потому здесь не требовался
переводчик. Когда присели офицеры, Алибек встал.

— Извините, что я вас побеспокоил в такую ненастную ночь.
Полковник Авалов, из-за меня власти преследуют население.
Невинных стариков, женщин и детей. Представители власти дали
им слово оставить их в покое, если выдадут меня. Я пришел к
вам добровольно, чтобы власти прекратили произвол над
жителями, а потому перед вами слагаю свое оружие. Моя просьба
к офицерам, чтобы они стали свидетелями этой минуты.

Алибек взял с угла ружье, протянул его Авалову, снял саблю и
кинжал, положил их на стол.

В комнате временно воцарилась тишина.

— Оказывается, этот туземец — хитрый бес, — засмеялся один из
офицеров. — Наверняка, надеется добровольной явкой снискать
себе прощение!

Алибек гордо откинул голову и посмотрел на офицера.

— Ты ошибаешься, офицер. До сих пор у нас не родился человек,
который, представ перед смертью, просил бы пощады у врага.
Лично я для себя ничего не прошу. Однако вы сами объявили, что
в случае моей явки к властям, вы пощадите народ. Если вы
благородные люди, сдержите свое слово. А свою судьбу я заранее
предвижу.

Офицеры молчали, ожидая, что скажет Авалов.

— От имени властей мы обещаем из-за тебя не трогать ни одного
невинного человека, — сказал Авалов. Потом он повернулся к
Пруссакову: — Павел Никифорович, пленника я передаю в ваши
руки. До нового приказа вы отвечаете за его голову.

Когда Пруссаков шагнул к нему, Алибек остановил его, подняв
руку.

— И еще одна последняя просьба: пока не заключат меня в
городскую тюрьму, оставить мое тело свободным. А потом
поступайте, как хотите.

— А не попытаешься сбежать, Алибек, раскаявшись в своей явке
к властям? — спросил Пруссаков.

Алибек посмотрел на него, улыбнулся, потом решительно покачал
головой.

— Об этом и думать не надо, полковник. На этот счет можешь
быть совершенно спокойным…

Об авторе

Абузар Айдамиров

Абузар Айдамиров