Молния в горах

Молния в горах.Часть 2.ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XVIII

КАЗНЬ
(Записки Абросимова)

Пусть смерть постигнет меня в
день, когда я окажусь не в силах
бороться.

Ф. Энгельс

1

9 марта 1878 года.

Когда к людям приходит беда, кажется, что и природа тоже
реагирует на это — неистовствует, словно сочувствует и
сострадает людям, не в силах помочь им.

Первая неделя марта была прекрасная, ясная. На городских
окраинах, под кустами вдоль дорог из-под земли пробились
ростки зелени. Местами виднелись ранние цветочки.

Думая, что весна уже наступила, в аулах уже готовились к севу.
Птицы заботились о своих гнездах. Горожане, одетые
по-весеннему, выходили на улицы.

И вчерашняя ночь была ясная. Словно разбросанные рукой звезды,
испестрили небо, а молодой месяц медленно плыл на запад. Но
сегодня утром на рассвете природа резко переменилась. Над
городом нависла тяжелая свинцовая туча. Синий туман окутал
Сюйр-Корт. Туман медленно полз по улицам города. Потом
поднялся холодный ветер, и посыпались снежные хлопья. Играя,
резвясь в воздухе, они падали на землю и тут же таяли. На
просохших за прошедшую неделю улицах вновь образовалась грязь.

В шесть часов утра к восточной окраине города Грозного
двинулись потоки людей. Там, на поле, являющемся пастбищем,
стоят тринадцать виселиц и одна табуретка.

Не прошло и часа, как эту большую площадь заполнили люди. Сюда
собрались горожане и жители окрестных чеченских аулов и
казачьих станиц. Здесь сегодня будет приведен в исполнение
приговор, вынесенный военно-полевым судом над предводителями
восстания. Судебный процесс прошел очень просто. Председатель
суда иногда зевал от скуки. Обвиняемые и сами не усложняли
дела. Они, не увиливая, признали свою вину. Первым допросили
Алибека.

— Почему ты поднял народ против царя и его власти? — спросили
его.

Когда ему перевели вопрос, он улыбнулся.

— Народ поднялся против царя и властей потому, что они держали
его под гнетом, совершали над ним неслыханную
несправедливость. Я его призвал к восстанию, и он поднялся.
Я один виноват во всем.

— Один человек не может поднять народ. Кто были твои
помощники?

— Это правда. Ни один, ни десять, ни сто человек не могут
поднять народ, если на то нет многих и серьезных причин. А
этих причин было больше, чем нужно.

— Назови имена своих помощников.

— Мои помощники все здесь. Но они от себя ничего не делали.
Они выполняли мои приказы.

Убедившиь в том, что от Алибека не вытянуть больше ни слова,
ему задали последний вопрос.

— Ты поднялся против царя, его власти. Ты совершил измену
против государства и отечества. По законам государства ты
заслуживаешь самой суровой кары. Есть у тебя просьба к суду?

— Нет, — быстро, не задумываясь, ответил Алибек. — Злодей ли,
изменник ли я или нет, знает народ. Я повторяю, что поднялся
против несправедливости власти. Чтобы добыть народу свободу
и равенство. Последовавшие за мной люди не убили ни одного
мирного человека, не причинили вреда ни одному мусульманину
или христианину. Мы убивали тех, кто с оружием в руках шел на
нас, кто убивал наших стариков, жен и детей, сжигал наши аулы,
и лакеев этих карателей.

— Раскаиваешься ли ты в содеянном?

— Нет. Нисколько не раскаиваюсь. Если вы меня отпустите, я
снова встану на этот путь.

— Ты сказал, что ты не причинил вреда ни одному мирному
человеку. Но ведь люди, которые поднялись из-за тебя, которых
ты обманул, пострадали. Сожжены десятки аулов, сотни семей
изгоняются в Сибирь, на каторгу. Грех за них ведь на тебя
падет. Зачем ты обманывал людей?

На минуту лицо Алибека омрачилось.

— Никого я не поднимал силой, — печально сказал он. — Все
поднялись по своей воле. Всем хотелось, как и мне, свободы,
равенства и хлеба. Я не говорил им, что смогу свергнуть
власть.

— Дальше?

— В моем призыве говорилось, что лучше умереть в борьбе, чем
жить рабами. Согласные следовали за мной, несогласные —
оставались дома.

— Ты же некоторые аулы наказал?

— Те, которые по наущению властей выступили против меня.

Двадцать один человек обвиняемых сидели и тихо
переговаривались между собой, словно вышли вечером на майдан.
Иногда, когда они меняли ногу, закинутую на ногу, раздавался
звон стальных оков, надетых им на руки и ноги. Когда суд ушел
на обед, арестанты попросили отвести их в какую-нибудь
комнату, чтобы совершить намаз.

Никто не попытался спасти себя, никто не попросил помилования
или смягчения наказания. Каждый, кого поднимали, заявлял, что
к сказанному Алибеком не может ничего ни прибавить, ни
убавить.

Суд был простой формальностью. Судьба обвиняемых была
предрешена. К полудню третьего дня председатель
военно-полевого суда, которого клонило ко сну, ни с кем не
советуясь, в лежавшем перед ним списке сделал пометки напротив
каждой фамилии, определяя им меру наказания. Вероятно, власти
заранее определили судьбу обвиняемых…

* * *

Холод усиливался. Люди начали мокнуть от дождя, смешанного со
снегом. Лютый ветер пронизывает их одежду, как через сито.

Здесь тоже люди разделились на социальные группы. В передних
рядах-офицеры, городские чиновники, аульская и станичная
верхушка. А место ближе к виселицам отдано начальству. Там
сейчас находятся прибывшие сюда генералы Смекалов, Виберг,
Чермоев, полковники Эристов, Беллик, за ними офицеры
Мустафинов, Мовсаров, Ойшиев, Мамаев, Саралиев и чеченские
офицеры, недавно вернувшиеся с турецкой войны.

Среди собравшихся здесь людей много чеченцев. Старики и
молодежь, женщины и дети. Их пригнали сюда из близлежащих
аулов насильно, чтобы видели, как исполняется приговор. Чтобы
видели, какая участь ждет того, кто пойдет против власти.
Чтобы нагнать на людей страх, парализовать их. Чтобы народ
никогда впредь не поднимался против царя.

Из русских здесь женщин больше, чем мужчин. Генерал Смекалов
этим недоволен. Позавчера, когда генерал-адъютант Свистунов
приехал в Грозный, женщины подняли во дворе канцелярии округа
открытый бунт, проклиная генерала. Требовали отмену приговора
смертной казни через повешение тринадцати человек. Вначале
начальник не обратил внимания на эти крики. Тогда женщины
положили своих грудных детей на крыльцо канцелярии. Заявили,
что если начальник области не изменит приговор, то они не
будут детей кормить грудью.

Женщины избили несколько солдат, попытавшихся разогнать их.
Свистунов вышел, узнав, что дело приняло нешуточный оборот.
У его ног лежали и разрывались от крика младенцы, завернутые
в разноцветные одеяла и тряпье. Кричали и оттого, что оторваны
от материнской груди, и напуганные визгами матерей.

— Отмените несправедливый приговор!

— Где справедливость?

— Всюду несправедливость!

— Напишите приказ об отмене приговора!

— Если не напишите, мы не будем кормить младенцев!

— Вы не люди!

Вышедшие следом за Свистуновым князь Эристов и еще несколько
офицеров с трудом уняли женщин. Лицо у Свистунова побледнело,
как у покойника, то ли от испуга, то ли от гнева.

— Уважаемые женщины! — крикнул он. — Что вы тут затеяли?

Женщины снова подняли крик.

— Послушайте меня! — поднял генерал руку. — Неужели вы не
знаете, кто такие осужденные? Это же государственные
преступники. Они поднялись против нашего царя, чтобы в случае
победы перебить всех русских или прогнать их отсюда…

— Ложь!

— Поп много нам пел эту песню.

— Они поднялись за свободу!

— Вы кровь сосете из нас и чеченцев.

— Освободите узников!

Свистунов приказал Эристову вызвать солдат и разогнать этих
сумасшедших женщин. Однако разумный князь не одобрил его. Их
невозможно было остановить силой. Надо было поговорить с ними
спокойно и выпроводить обманом. Эристов уговорами немного
успокоил их.

— Дорогие женщины! Напрасно вы шумите. Я не имею права менять
решение суда. Дело это уже в руках царя… — сказал Свистунов.

— Сообщите царю о наших требованиях!

— Пошлите телеграмму, чтобы он помиловал их!

— Хорошо, женщины… Я обращусь к государю с просьбой
помиловать тринадцать человек.

То ли поверив слову Свистунова, то ли пожалев плакавших
навзрыд своих детей, женщины, немного пошумев, взяли детей и
разошлись.

Как только женщины показали спины, Свистунов тут же забыл про
данное им слово и уехал во Владикавказ.

* * *

Два дня затратили городские власти на поиски палача для
исполнения приговора. Никто не желал брать на себя эту
позорную работу. Наконец, вчера нашли. В городской тюрьме
сидели два отъявленных уголовных преступника, некие Понявин
и Нихматуллин. Представители власти обещали им снизить меру
наказания, если они возьмут на себя роль палачей.

К восьми часам утра головы людей на площади пришли в движение,
словно взволнованный улей. Из города показался авангард
казачьего отряда. Осужденных не было видно. Их вели в
середине, окружив со всех сторон стражей.

Казаки, ехавшие с обнаженными саблями, не сбавляя бега коней,
стали напирать на толпу.

— Расступись, дайте проход! — кричал ехавший впереди сотник.

Люди не заставили его повторять приказ, расступились,
испугавшись лошадей, и оставили большой проход. Передние
казаки окружили виселицу. Следом показались осужденные. На
большой арбе, запряженной быками, стоял прямо, опустив
окованные руки к коленям, старый Умма. Его и без того длинная,
густая, седая борода теперь еще больше удлинилась и дошла до
пояса. Он насупил свои брови, наклонил голову немного в бок,
пробежал глазами над головами людей, остановил его на виселице
и презрительно улыбнулся.

На второй арбе стоял Алибек. Три месяца тюрьмы и приговор,
вынесенный два дня назад, не изменили цвета его лица. Округлое
лицо его горело румянцем. В его добрых, смелых глазах, когда
они скользнули по головам людей и увидели стоящих по одну
сторону генералов и по другую офицеров, вдруг сверкнула
молния. Подняв руки в оковах и пригладив указательным пальцем
усы, он обернулся к товарищам.

Остальные осужденные шли пешие. Они приподняли оковы и шли по
хлюпкой грязи короткими шагами. У всех тулупы из недубленой
почерневшей овчинки, низкие папахи, на ногах — поршни. Пятеро
— седобородые старики, другие шестнадцать — молодые люди до
тридцати лет.

Одного из них знали многие. Это был бывший прапорщик Дада, сын
Уммы. Широкие плечи, тонкая талия, орлиный взгляд. На
изношенной черкеске были видны изношенные, перекосившиеся
погоны прапорщика. Очевидно, их ему пришили по чьему-то
приказу, чтобы поиздеваться над ним.

Осужденные шли по двое, тихо переговариваясь, иногда
посмеиваясь. Когда их остановили на четырехугольной площадке
в центре толпы, шедший впереди рослый молодой человек приложил
руку к левому уху и затянул илли. Товарищи подхватили, а
худощавый, низкорослый парень, стоявший рядом с запевалой,
подпел вторым голосом:

Зачем поставили эти виселицы, далалов?
Нас повесить их поставили, далалов!
Зачем стоят эти стулья, далалов?
Чтоб мы на них поднялись, далалов!
Зачем висят эти грубые веревки, далалов?
Их привязали нас повесить, далалов!

Можно было подумать, что они пришли сюда, сочинив эту песню
и заранее подготовившись. Нет, нет. Это была импровизация,
возникшая в эту минуту. Вздымаясь, как буря, разрывая густой
туман, далеко по полю разнесся бархатный, зычный голос певца.

…Зачем, собираются эти меташки1, далалов?
Чтоб вместо сестер нас оплакать, далалов!
Зачем стоят эти бедные мужики, далалов?
Пришли вместо братьев на наш тезет, далалов!
Зачем собираются эти пестрые офицеры, далалов?
Чтоб из-под нас стулья выбить, далалов!

1 М е т а ш к а — так называют русских женщин.

Никому не надо было объяснять значение слов песни. Каждое
слово свинцовой тяжестью ложилось в сердца слушающих. Среди
женщин послышался приглушенный плач. Мужики не скрывали
обильно лившиеся из глаз соленые слезы.

Под мелодию этой песни кузнец снимал кандалы с ног и рук Уммы
и Алибека. Освободившись от кандалов, Алибек распростер руки
и, размяв свое отекшее тело, крикнул товарищам:

— Косум, Нурхаджи! Чего вы приуныли так, что люди плачут? Не
допускайте, чтобы над нами ухмылялись вон те пестрые суки! —
он простер руки в сторону офицеров. — Спойте героическую песню
нашего народа!

Никогда, ни пред кем мы
Не склонимся покорно,
Свободу или смерть, —
Одно из них добудем!

Подбежавшие по приказу командира роты надзиратели с обеих
сторон за предплечья потянули Алибека с арбы. Но тот,
напружинившись, подобно тигру, изо всех сил ударил ногой в
лицо надзирателя Семина и опрокинул его, другой же отскочил,
и удар пришелся мимо.

С разных сторон на Алибека бросились солдаты.

— Инарла Орцу, уймите своих солдат! — крикнул Умма. — Нас не
надо волочить. Мы сами пойдем!

Генерал Смекалов приказал отойти. Солдаты заняли свои прежние
места. Старший надзиратель Семин отхаркивался кровью. С каждым
его плевком падало по зубу.

— Дайте мне его повесить! — завопил Семин при виде трех зубов,
которые ему выбил Алибек.

— Надзиратель Семин! Марш на место! — прикрикнул на него
Сервианов.

Спрыгнув с подводы, Алибек твердой походкой подошел и встал
на стул под виселицей. Нихматуллина, который было двинулся,
чтобы выбить из-под него стул, остановил яростный взгляд
Алибека.

— Кентий! Выбивайте из-под себя стулья сами! Песню!
Героическую песню наших предков!

Он подпрыгнул, выбил ногой стул из-под себя и повис на
веревке. Вместе с веревкой закружилось его тело, и лицо его
поворачивалось во все стороны. Отовсюду раздались рыдания
женщин. Передние женщины отворачивались, заслоняясь руками.
Алибек сильно стиснул челюсти, но глаза не закрывал. Они
укоризненно смотрели в лица людей. Наконец, тело его перестало
вертеться…

— Эй, ты, гусь, именуемый Юсупом! Хоть ясин читай, когда мы
отдаем души! — крикнул Умма кадию Юсупу, стоящему среди
офицеров.

Юсуп Чермоеву, а тот Смекалову что-то сказали. Видимо, с
разрешения Смекалова, Юсуп вышел вперед, опустился на корточки
и скорбным голосом начал читать ясин.

Но его не было слышно из-за громкой песни осужденных…

* * *

После Алибека назвали имя Дады Умаева. Услышав свое имя, тот
сначала посмотрел на своего старого отца, потом повернулся к
генералу Смекалову.

— Ваше превосходительство, пусть отца повесят раньше меня.
Ему, старику, будет трудно смотреть на умирающего сына.

— Кант, что ты говоришь генералу? — недовольно произнес Умма.

— Я просил, чтобы меня повесили попозже…

— Зачем? — брови у Уммы нахмурились.

— Тебе не будет тяжело смотреть, как умирает твой последний
сын?

Умма презрительно рассмеялся.

— Мое сердце давно превратилось в камень, кант. У меня на
руках умерли отец, трое братьев и один сын в сражениях с
врагами. И тогда я терпел. Старый лев перенесет и смерть
последнего львенка. Не дай этим псам повода для насмешек,
полезай на стул.

Дада недовольно покачал головой.

— Ты что, каешься, что ты сын Уммы Дуева? Или ты испугался,
волчонок? Как попал в мое логово такой зайчонок?

Дада пристально посмотрел на старого отца. Лицо все в
морщинах, но глаза смелые. Даде не трудно было бы умереть,
если бы он мог обняться с ним напоследок. Но это было
невозможно. По чеченским обычаям считается слабостью, когда
отец и сын обнимаются и показывают на глазах слезы. На какой
бы срок они не расставались, после какого бы срока не
встретились, при любом горе и страдании.

— Я просто хотел пощадить тебя, Ами…

Ловко вскочив на стул и вдев голову в смазанную мылом петлю,
молодой человек гордо выпрямился, и при виде этого у русских
женщин вырвались вопли.

— Как он прекрасен!

— Как молод еще!

— И так рано умереть!

— Проси пощады себе.

— Тебе же еще жить да жить!

— Пощады!

— Пощады!

Лицо Дады прояснилось. Он с благодарностью смотрел на этих
бедных женщин другой национальности и другой веры, которые
плакали навзрыд. Дада поднял руку, прося внимания.

— Уважаемые дамы и господа! — крикнул он едва заметно дрожащим
голосом. — Уважаемые дамы и господа! Спасибо вам, что пожалели
меня, что вы глубоко сочувствуете невинным людям, которых
вешают. И вам спасибо, добрые женщины, заменившие наших
матерей и сестер, которые не имели права или возможности
приехать сюда, чтобы закрыть нам очи. Они плачут и стонут
далеко в горах. И вам спасибо, мужики, что пришли и стоите
здесь на этом тезете вместо наших отцов и братьев, которые не
имели права или не смогли прийти сюда, чтобы снять нас с этих
виселиц, отвезти в родные аулы и похоронить на кладбищах
предков…

Среди людей, слушавших речь Дады, произносимую на чистом
русском языке и идущую от сердца, послышались рыдания. Обильно
лились слезы по лицам мужиков.

— Моя речь слишком затягивается, ваши превосходительства, —
повернулся Дада к генералам Смекалову и Вибергу. — С вашего
позволения, в последнюю минуту своей жизни я хотел бы сказать
еще несколько слов. Говорят, если пить понемногу, то яд не
опасен и организм приспосабливается к нему. Хоть и молод я,
но в теле у меня большие раны, и они меня закалили,
подготовили к сегодняшнему дню. После меня на табуретку
встанет мой старый отец, которому уже восьмой десяток лет.
Когда ему исполнилось четырнадцать лет, вместе с тысячами
других подростков с оружием в руках он встал на борьбу за
свободу народа. Он был одним из видных руководителей прежних
чеченских восстаний. После подавления предпоследнего восстания
его сослали в ссылку, а нашей семье пришлось скитаться,
скрываться по чужим домам. Меня взяли в заложники, отправили
учиться в Петербург. После окончания офицерской школы я
возвратился, служил в войсках. Служил честно и усердно.
Однако, как началось вот это восстание, мой отец стал одним
из его вождей. Начальник области господин Свистунов приказал
мне, чтобы я привел к нему отца живого или мертвого…

Начавшая было ослабевать метель, вновь усилилась. В воздухе
закружились снежинки. Но люди внимательно слушали речь Дады.
Молодой человек терпеливо, спокойно выкладывал всю
накопившуюся в его сердце за двадцать шесть лет горечь.

— Я знал, что отец не сойдет со своего пути. И все же я пошел
к нему и от души просил, чтобы он сложил оружие, примирился
с властями. Но отец не отказался от борьбы. Он рассказал о
страданиях народа. Передо мной лежали два пути: или воевать
против своего отца и народа, ведущих справедливую борьбу, или
нарушить присягу царю, перейти на сторону отца и народа и
бороться за их правое дело. Как бы поступили вы, господа,
оказавшись в таком положении? Я избрал второй путь. Этот путь
привел меня сегодня под эти виселицы. Не позор и преступление
привели сюда меня и моих товарищей. Мы не якобинцы или
декабристы, порожденные цивилизацией. Но их цель и наша была
одна — свобода, справедливость, счастье людей. Они боролись
под светом цивилизации, а мы, темные горцы, — во мраке, как
умели, как могли, по силе наших возможностей. Однако и у них,
и у нас судьба одна — гильотина и виселица. Но не думайте,
господа, — повернулся Дада к генералам и офицерам, — что если
нас, тринадцать человек, вы повесите, выселите тысячи, то
борьба на этом кончится. Мы никогда не покоримся… никогда…
Царям не победить народы… Благодарю за внимание, дамы и
господа…

Он, как до него Алибек, опрокинул стул под ногами и повис в
воздухе. Среди женщин вновь раздались душераздирающие вопли…

* * *

Кадий Юсуп остановил вертевшееся на веревке тело Дады лицом
к югу…

Умма смотрел на сына, пока душа не покинула его, а потом, не
дожидаясь оглашения своего имени, двинулся к виселицам. Как
ни старался он скрыть, в груди его пылал неистовый огонь. Мне
показалось, что широкая спина его за эту минуту заметно
сгорбилась. Если судить по пережитым им годам, он еще хорошо
сохранился таким. А сегодняшний день был ужасен. Перед его
старческим взором лишился жизни последний сын.

Умма поднял стул, который отбросил ногой сын, остановился под
соседней виселицей, поставил стул и тяжело поднялся на него.
Потом он взялся за веревку, обеими руками испытывая на
прочность, и надел себе на шею петлю. Прежде чем он успел
опрокинуть стул под ногами, Чермоев, стоящий внизу, крикнул
ему:

— Ва, Умма-хаджи, послушай меня!

Умма посмотрел на генерала.

— Я много раз говорил тебе: не выступай против власти, не
поднимай народ против царя, призывая его к борьбе за свободу;
что свободы в мире нет и тебе она не достанется; я много раз
говорил тебе, что наш народ маленький, бессильный, ему
неоткуда ждать помощи; что наша страна сравнима с пылинкой,
песчинкой на огромной земле, каплей в огромном море; что
страна русского царя безгранична, и у него бесчисленное войско
и оружие; что чеченцам никогда не победить Россию; что призывы
твои приведут народ к неисчислимым бедствиям и гибели. Ты не
послушал меня, Умма-хаджи. К чему привела народ ваша безумная
затея? Тебя и твоего невинного сына — под виселицу. Сожжены
сотни аулов, убиты тысячи людей. Тысячами ссылают в Сибирь.
Я говорил тебе, Умма-хаджи, хоть на старости лет брось эту
свою глупость, погибнешь сам, погубишь свою семью. Но ты не
послушался. Один твой сын погиб в бою, а второго повесили на
твоих глазах. Хоть теперь покайся, Умма-хаджи, ведь остаются
сиротами дети одного из твоих сыновей. Покайся перед людьми,
которые по твоей вине остались без крова, перед тысячами
людей, которых изгоняют из родины, ссылают в далекий, холодный
край. Вот что я хотел тебе сказать, Умма-хаджи!

Внимательно слушая напыщенную речь Арцы, Умма проверил, хорошо
ли сходится надетая на шею петля. Потом повернулся к Чермоеву:

— Ва, инарла Орцу, ты много раз говорил мне: «Не води народ
против власти, ее тебе не победить, когда-нибудь погибнешь,
если же будешь слушаться власть, тебе будет почет, как мне.
Оставь лишенный властью земли, изможденный голодом, унижаемый
народ, и стань рабом царя, как и я». Я не мог распроститься
с мечтой о свободе, не мог примириться с врагами народа. Мне,
как горному орлу, хотелось жить свободно. Знал я, что в конце
концов меня ждет вот эта участь, и то, что я искал, наступило.
Отец мой, братья и сыновья погибли за народное дело, и я
теперь умираю. Мне кажется, что у тебя не было ни отца, ни
братьев, ни рода, ни племени. У тебя сейчас не сыновья, а два
жалких ублюдка, подобные тебе. Когда-то они станут злом для
народа. Что сделаешь ты, оставшись жить после меня, что в
твоих руках? Ты съешь одну сапетку кукурузы и наполнишь
испражнениями одну яму, больше ты ни на что не пригоден! А что
касается народа, я чист перед ним. Не я поднял его против
царя, он сам поднялся за землю, свободу, равенство. Вернее,
своей жестокостью по отношению к нему, царь сам поднял народ
против себя. Я был одним из народа, его маленькой частицей.
Я разделил несчастную судьбу народа наравне с ним. Всю жизнь
сражался вместе с ним. Не сбежал, как подлый трус, спасая свою
жизнь, не продался, не предал никого. Когда настал мой
последний час, чтобы народ не пострадал из-за меня,
добровольно пошел под виселицу. И не собираюсь в последний час
моей жизни покаяться ни перед кем. Если я по своей глупости
совершил ошибки, и люди пострадали из-за меня, плата за них
— моя собственная жизнь.

Лицо Чермоева побагровело. Наверное, он дорого дал бы, чтобы
не заговорить с Уммой.

— Ты волен поступать со своей жизнью, как хочешь. Но ты не
имел права распоряжаться жизнями других, невинных людей,
женщин, детей и стариков. Это право имеет только всевышний
Аллах! — закричал Чермоев.

— Значит, такова была воля Аллаха, — коротко сказал Умма, и,
поняв, что сказанное им попало Чермоеву прямо в сердце, зло
расхохотался, махнул на прощание товарищам рукой, оттолкнул
из-под ног стул, и всей тяжестью тела повис на веревке…

* * *

Осужденные, не дожидаясь, пока назовут их имена, как только
высвобождался стул, обнимались на прощанье с товарищами и по
одному подходили к виселицам. Ни на чьем лице не было заметно
ни испуга, ни растерянности. Никто больше, кроме Косума, не
сказал ни слова. Когда он встал на стул и глянул в толпу, лицо
его вдруг просветлело. Очевидно, он заметил друга или брата.

— Ва, Оздамар! — громко позвал он. — Слушай мое завещание.
Возвращаясь в наш аул, не сходи с коня. Пусть люди не
собираются на тезет, и женщинам не давай оплакивать нас!
Заботься о моей матери, ей недолго жить. Сбереги мое оружие
и передай его сыну, когда он вырастет…

Палач, выбив ударом ноги стул, оборвал завещание Косума.

Власти думали, что приговоренные к повешению, когда настанет
последняя минута, испугаются, растеряются, раскаются и
попросят пощады. Первые трое повешенных дали понять, что этого
и в помине не будет. Более того, воспользовавшись моментом,
они перед собравшимся многочисленным людом не только проявили
смелость, но и в какой-то мере разоблачили власть.

Чтобы оставшиеся не произносили таких речей, как только петля
оказывалась на шее, у них из-под ног стали тут же вышибать
стулья. Дело это два палача выполняли от души. Видимо, они
боялись, что им не удастся выполнить свои обязанности. Кто
знает, власть могла снова оставить в силе обвинения, бросить
их снова в тюрьму, сказав, что они не выполнили порученную им
работу. Но нескольким все же удалось самим выбить из-под себя
стул прежде, чем дотянулись их руки.

Старики пропускали тех, кто помоложе. Наверное, боялись, как
бы они, оставшись друг с другом, не смалодушничали. Вслед за
Косумом пошел его друг Нурхаджи. Потом по очереди — Дада
Залмаев, Арсахаджи Гериев, Янгулби Пиркаев, Мита Апаев,
Хуси-хаджи Пагаев, Гурко Гайтаев, Губха Пишиев и последним
самый старый Тозурка Тангатаров.

После приведения приговора в исполнение под стражей вернули
обратно в тюрьму осужденных к двадцати годам каторги Ханбетара
Яхсиева, Хусейна Амаева, Газанура Магомедова, Бугу Ишаева,
Шихмирзу Шихалиева.

Затем народ заторопился покинуть это место.

* * *

И до чеченского восстания, и в дни его наивысшего подъема я
много выведал мыслей здешних колонистов, живущих на земле
Чечни, вернее, на земле, сто лет назад принадлежавшей
чеченцам.

Эти колонисты, по разным обстоятельствам поселившиеся здесь,
вовсе не считают себя виновными в бедах горцев, которые
причиняют власти. От колонистов ничего не зависит. Жалко,
правда, чеченцев, но они бессильны помочь им. Они, колонисты,
ведь и сами под гнетом царя и богатых. У них, у мужиков, разве
была земля? Разве их не мучили на протяжении веков помещики,
избивая, продавая, покупая, убивая? Эта несправедливость и
голод чеченцам достались не так давно, а мужики терпели их
веками. Нет еще двадцати лет, как они освободились от
крепостной неволи. Объявили свободными. Но где она, свобода?
Что толку в свободе, если у крестьян нет и клочка своей земли?

О правах и говорить нечего. Не бывает и года, чтобы в разных
уголках огромной России не вспыхивали восстания. Они тоже
недовольны этой властью. Не от хорошей жизни они переселяются
в Сибирь, на дальний Восток, в Среднюю Азию, на Украину и
сюда, на Кавказ. Есть и такие, которых переселяют насильно,
против воли. И есть такие, которые переселяются, спасаясь от
нищеты, голода и бесправия. В надежде хоть на небольшое
облегчение на окраинах этой империи.

Нелегко уходить из родимых, отчих мест. Не от радости пришли
они и сюда. Так говорили и мужики, и казаки.

Но во время этого восстания власть начала очень коварную
политику. В печати, в церкви — всюду, где это возможно,
говорили, что чеченцы — союзники турок, что они поднялись,
чтобы уничтожить и изгнать их из этого края. Если им удастся
проникнуть в город или станицы, они будут убивать женщин и
детей. Чего только ни сочиняли, чего только ни говорили.

Среди мужиков было много таких, которые верили этим слухам.
К тому же постигнуть правду им помогала малочисленная
интеллигенция, разоблачавшая коварную, лживую политику власти.
Для того, чтобы противопоставить казаков чеченцам, не
требовались новая политика, провокации и прочее. Они по
первому же приказу или повелению царя проливают кровь не
только инородцев, но и своих единоверных, единокровных русских
мужиков и крестьян. Во владении казачьих станиц имеется земли
больше, чем им требуется. Большая часть ее не используется,
зарастает бурьяном. На каждую мужскую душу приходится по 20-40
десятин. А во владении царских слуг — генералов, атаманов,
старших офицеров — по несколько сот, а то и тысячи десятин.
Они не могут допустить победы чеченцев, возвращая их на свои
исконные земли.

Мужики знают, что власть царя и власть имущих держится на
остриях казачьих сабель. Малейшее выступление мужиков против
существующей власти в любом уголке империи подавляют казачьими
плетьми, шашками, копытами коней. Да и многие здешние мужики
батрачат у станичников.

С одной стороны, мужики ненавидели казаков, у которых они
батрачили, а с другой стороны, сочувствовали чеченцам,
борющимся за свою свободу, но не знали, что будет с ними, если
победят чеченцы. Боялись, что им придется бросить
приобретенные здесь жилища и вновь скитаться по дорогам
огромной России со своими многодетными семьями, с котомками
за спиной, в пути предавая земле умиравших. Ведь такова была
их участь испокон веков…

* * *

Но что же заставило жен этих мужиков побросать к ногам
генерала Свистунова своих детей, требуя отмены смертного
приговора тринадцати, что ими двигало, что заставляло их
сегодня плакать, когда приговор приводили в исполнение?

Женщина, в первую очередь — мать. Женщины у всех народов
сердобольны. Но на первом месте по доброте и человечности
стоят русские женщины. Я это говорю не потому, что сам
русский. Правда есть правда.

За те три дня судебного процесса они вновь воочию увидели
повсеместно объявленных властью «убийц». Если внять рассказам
властей, можно было подумать, что это — своеобразные
люди-звери с рогами, клыками и копытами. А посаженные перед
судом в окружении охраны были обыкновенные, несчастные люди.
Сколько ни вглядывались в них, не находили и намека на
жестокость. В лохмотьях, с мрачными, но добрыми лицами,
печальными и простодушными глазами и огрубевшими руками. Кто
мог поверить при виде их, что они будут убивать детей и
женщин? Это были такие же, как мужики, люди, придавленные
голодом и нищетой. Таких ведь в матушке-России миллионы.

Не от радости же поднялись эти чеченцы. Ведь десятки лет
царские войска уничтожают их аулы. Они просят себе земли. Они
же попытаются скинуть с себя навязанный им гнет. Нелегко,
конечно, и русским мужикам. Свободы у них нет никакой. Они
тоже бедны и угнетены. Но эти бедняги не имеют даже и те
мизерные права и свободу, что имеют мужики. Ведь их требования
и их борьба справедливы.

Такие выводы сделали мужики, возвращаясь в город. Эти же мысли
подняли их жен на помощь осужденным.

То же самое заставило сегодня плакать и тех, и других.

Приглашая сюда горожан, власти намеревались запугать людей,
нагнать на них страх, чтобы упредить новые волнения в массах
и не только на Кавказе. Ведь неспокойно было в центральных
губерниях России. Повсюду бродили призраки революции и
демократии. Поднимались рабочие в городах и крестьяне в
деревнях. И это бы еще ничего, но местами были взбудоражены
и казаки, которые всегда были верной опорой царского трона.

Поэтому местная власть не случайно согнала сюда простых людей.
Нужно было наглядно продемонстрировать участь «государственных
преступников». Однако вряд ли эта цель была достигнута. Даже
наоборот. Увиденное ими только ожесточило сердца людей. Не
было сомнения, что в новой борьбе русские мужики и горцы
протянут друг другу руки.

* * *

Владикавказ. 28 марта 1878 года.

И с турецкой войны тоже хорошие вести. Русские войска успешно
наступают на Балканах и в Анатолии. Недалекими кажутся дни,
когда война кончится победой и заключением мира.

Но что потом ждет людей? Война пока заставила людей забыть
домашние невзгоды: бедность, голод, страдания, все внутренние
противоречия. Потому что главным врагом стал внешний враг.

Люди надеются, что хоть новая победа в войне облегчит немного
их страдания. Глупые, они не знают, что в войне никто не
побеждает. И победитель, и побежденный — оба проигрывают. Ведь
с обеих сторон гибнут тысячи людей.

Господствующие классы ради своей выгоды начинают войну, а
кровь льется у бедных людей.

Так продолжается на протяжении веков.

На улицах Владикавказа встречаются вернувшиеся с фронта
чеченские, ингушские, осетинские, кабардинские всадники. Они
разъезжают с гордо поднятой головой, выпятив грудь, увешанную
медалями, крестами. Лихо закрученные усы. Большинство —
младшие офицеры.

Они тоже победители. Они совершили подвиги: одни на турецком
фронте, другие — в подавлении чеченского восстания.

Видны здесь и другие чеченцы. Крутятся особенно вокруг
резиденции начальника области. Одни приходят с просьбами,
жалобами, что их родственников невинно арестовали, просят
освободить их, другие просят помилования провинившимся.
Солдаты не впускают их в ворота. Чеченцы следят за входящими
и выходящими военными и гражданскими лицами, останавливают на
вид более добродушных, упрашивают их поведать генералу о своем
горе. Одни не останавливаются, другие проходят, виновато
улыбнувшись, пожав плечами и разведя руками.

Когда я проходил мимо канцелярии начальника области, навстречу
мне вышли молодая женщина и юноша лет семнадцати. Юноша
вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги, протянул
мне.

— Инарла, гинрал, давай, — сказал он, показывая пальцем на
здание канцелярии.

Я развернул листок и пробежал глазами:

«Его превосходительству начальнику Терской области
генералу-адъютанту Свистунову от женщины из Гати-юрта
Веденского округа Данчаевои Деши

ПРОШЕНИЕ

Мой муж Данчаев по подозрению в числе мятежников ссылается в
Сибирь на поселение. Я же, законная жена его, не желая
остаться без мужа, покорнейшим образом прошу Вашего
превосходительства разрешить мне отправиться вместе с ним,
куда он последует.

А также осмелюсь просить вас, так как я беременна и не имею
возможности проживать на квартире в г. Владикавказе, до
отправки моего мужа распоряжением вашим заключить меня во
Владикавказскую городскую гаупвахту впредь до особого
распоряжения на моего мужа Данчаева Булата и затем не отделять
от него.

К сему прошению Данчаевой Деши по ее неграмотности и личной
просьбе расписался Платон Коцаев.

1878 год, 28 марта,
г. Владикавказ»

Дочитав письмо, я посмотрел на них. Юноша хоть и был молод,
но по лицу его казалось, что он давно распростился с детством.
Женщине было лет двадцать. Если бы на тонкой талии ее худого
тела не сидела большая округлость живота, никто бы не сказал,
что она замужняя. Красоту ее не перечеркивали ни большой
черный платок на голове, ни бешмет на ней, ни поршни на ногах.

Я много общался с чеченцами и научился их языку довольно
сносно, чтобы немного поговорить. Я заговорил с ними,
вспоминая известные мне чеченские слова, иногда вставляя
русские, а иногда используя жесты.

— Как тебя зовут? — спросил я юношу.

— Умар.

— А это твоя сестра?

— Нет, сноха. Жена брата.

— На сколько лет осудили брата?

— Не знаю. Суда еще не было.

Арестованных не судили. Их попросту ловили, сажали и
отправляли в Сибирь.

— Булат знает, что Деши собирается идти с ним?

— Нет.

— Не пустят тебя, Деши. Да если бы и пустили, путь этот
слишком долог и труден для твоего здоровья.

— Мы много раз ей это говорили. Не слушается. Не отступает от
своего, — поддержал меня Умар.

Деши покачала головой.

— Многих женщин ссылают. Старых и молодых, и детей тоже. И
таких, как я…

— Их насильно ссылают, а ты рвешься туда добровольно, —
возразил Умар.

— Умар прав, — от души сказал я, — оставайся дома. Булат
молодой,вернется.

Из глаз полились слезы.

— Нет, — решительно мотнула она головой. — Если тебе не
трудно, отдай это письмо генералу. Бог не оставит тебя без
воздаяния…

Залитые слезами и просительно смотревшие глаза этой молодой
женщины пронзили мое сердце болью. Нельзя было уходить, не
попытавшись помочь им. А помочь почти невозможно. Ведь
добраться до генерала Свистунова трудно. Если передать письмо
дежурному офицеру или адъютанту, оно, брошенное куда-то, так
и пролежит. Кроме того, у них нет особой приязни к людям,
подобным мне.

Благодаря моему упорству, все же мне удалось попасть к
Свистунову.

— Очередная туземная декабристка! — презрительно выразился он.
— Осточертели мне они.

Потом взял карандаш и размашисто написал на правом верхнем
уголке прошения Деши несколько слов: «В просьбе ее заключения
в тюрьму отказать. Относительно же разрешения следовать за
мужем поступить по законам».

…Ждавшая меня за воротами Деши бросилась ко мне и тревожным
взглядом смотрела на меня.

— Ничего не выходит, Деши, — сказал я, опустив глаза. — Не
разрешают…

Деши навзрыд заплакала.

— Не плачь, Деши. Через год-два Булат вернется. Ведь сколько
ни плачь, пожалеть некому. Успокойся, будь терпеливой, —
попытался я утешить бедную женщину. Но у меня у самого к горлу
подступал комок. Что мне было делать? Не было у меня сил
помочь бедолаге. В те минуты я думал не о ней одной. Их было
несколько тысяч, овдовевших, осиротевших.

Умар не плакал. Даже лица не сморщил. И глаза его не
повлажнели. Наоборот, лицо его пылало. На лбу собрались тучи.
Гневные глаза его были прикованы к большому двухэтажному дому
за воротами. Взгляд его свидетельствовал о том, что борьба еще
не окончена. Теперь черед был за этими молодыми.

* * *

Грозный. 13 апреля 1882 года.

В освободительном движении России последних лет чеченское
восстание было яркой молнией в этих горах, которая сверкнула
внезапно и также внезапно исчезла.

Сегодня исполнилось пять лет со дня его начала. За эти пять
лет большие события произошли в России. Борясь за свои
человеческие права и земли, крестьяне оказывали властям
сопротивление почти в сорока губерниях. Взволновались и самые
верные престолу донские казаки.

С помощью штыков, нагаек и каторги водворили спокойствие в
тридцати четырех губерниях.

Новая сила освободительной борьбы родилась в России. Это —
рабочий класс. В городах возникали революционные организации.
Произошли рабочие забастовки и стычки в Петербурге, Киеве,
Харькове, Одессе, Владимирове, Казани, Воронеже, Иванове,
Калуге, Перми, Баку, Рыбинске, Нарве, Лодзе, Белостоке и
других городах.

Во главе нынешнего освободительного движения стоит не только
интеллигенция, среди них и рабочие, и крестьяне. Говорят, что
их идеи и пути неверные. Они — пионеры российского
революционного движения. А новое не бывает без ошибок. Пусть
они ошибаются. Это будет уроком для последующих революционных
поколений, они учтут и просчеты, пойдут по правильному пути.
Это героический пример для новых поколений революционеров. Они
погибли при попытке покушения на петербургского
градоначальника, убили жандармского шефа. И, наконец, убили
Александра II.

Революционеры показали свое мужество и достоинство на
длившихся несколько месяцев знаменитых судебных процессах
«193» и «50». Вечно остается в памяти народа бессмертная речь
перед судом русского рабочего — революционера Петра Алексеева.
В революционную историю России вписала свое героическое имя
казненная по политическому обвинению русская женщина Софья
Перовская. Я мог бы привести массу героических имен. Но это
я оставлю для истории.

* * *

Я взялся написать одну работу об этих горцах. Не знаю, чем она
будет: рассказом или очерком. Я приехал в Чечню за некоторыми
материалами.

Работу свою я начал вчера в канцелярии Грозненского округа.
Ища ответ на один вопрос, чиновник канцелярии ворошил архив.
Сидя рядом на корточках, я заметил несколько строк, написанных
на тонкой папке, которую он отбросил: «Затраты на содержание
в тюрьме и приведение в исполнение приговора, 1878 год».

Я невольно поднял папку и стал рассматривать бумаги в ней.
Ничего значительного не было. Одни только счета затрат на
продовольствие для людей, заключенных в тюрьму за участие в
восстании, и на покупку разных хозяйственных принадлежностей.
Я собирался уже закрыть и бросить папку, когда вдруг взгляд
мой остановился на одном листе:

«Счет № 182

Деньги, израсходованные на совершение казни над
государственными преступниками в Грозном 1878 г. марта 9 дня.

1. Арестантам Грозненской главной гауптвахты, исполнявшим
обязанности палачей Нихматуллину и Понявину — 10 руб.

2. Плотникам за постройку виселиц — 5 руб.

3. Могильщикам и разнорабочим — 5 руб.

4. На веревки, гвозди и мыло — 9 руб.

5. За 13 колпаков вместе с саваном — 3 руб.

6. Кузнецам за расковку преступников — 2 руб. 25 к.

7. Полицейским служителям — 3 руб.

8. По приказу Его превосходительства командующего войсками
Терской области арестантскому надзирателю Семину (пораненному
Алибеком Олдамовым) — 10 руб.

Всего 47 руб. 25 коп.

Грозненский Плац-майор /подпись/
Плац-адъютант /подпись/».

Быстро переписанный мною этот листок заставил меня прошлую
ночь провести без сна. Я с самого начала перелистывал дни того
года. Нет в живых капитана Рихтера, с которым я познакомился
на пути в Хасав-юрт, и солдат Попова и Недоноскина.

Вспомнились две мои поездки с отрядом в Зандак, разговор с
молодым Исмаилом, сожженные чеченские аулы…

Поднявшись утром, я умылся и вышел за город, чтобы побывать
на площади, где повесили тринадцать человек, и навестить их
могильный холм.

Таким же, как пять лет назад, видится этот край. Но жизнь
вокруг иная, мирная. Здесь штыками водворили мир.

Я ищу глазами могильный холм. Но его не видно. И следа не
видно. Кругом зеленые луга. По только что взошедшей траве
бродят порознь и пасутся отощавшие коровы. С длинным кнутом
на плече вокруг них ходит оборванный старый пастух.

Я подхожу и здороваюсь. Он снимает с головы потрепанный картуз
и кланяется мне.

— Ты здешний? — спрашиваю я.

— Да.

— Давно здесь живешь?

— Лет десять.

— Откуда приехал?

— Из Тамбова.

— Семья есть?

— Была. Вымерла.

Глаза старика, слезящиеся то ли от старости, то ли оттого, что
на ветру каждый день, потускнели.

— Табак не найдется, барин? — спросил неожиданно.

Я протянул ему сигарету.

— Была жена и четверо детей. Спасаясь от нищеты и голода, я
вместе с ними ушел из Тамбова искать счастье. Пришлось в
поисках его пешком перемерять много дорог. Троих пришлось
похоронить в пути, одного оставшегося и жену Бог взял здесь.
Теперь я один как перст.

— Ты пастух?

— Да, пасу чужих коров. Добрые люди дают мне кусок хлеба, сыр.
Некоторые дают поношенную одежду, обувь. Так влачу свои
оставшиеся дни. А вы нездешний, барин?

— Нет. Приехал побыть.

— Я это с первого взгляда понял.

— Как?

— У вас глаза чистые. А за город что вас привело?

— Здесь должна была быть могила, хотел ее посетить. Но не
вижу. Не знаю, уж не ошибся ли я…

— Чья могила?

— Тринадцати чеченцев, которых четыре года назад повесили
здесь.

Глаза старика вновь омрачились.

— Вы не ошиблись, барин. Просто у могилы нет холма, — старик
подвел меня к одиноко лежавшему на траве камню.

— Здесь лежат эти бедняги.

Я удивленно посмотрел на старика.

— Их родственники ходили к властям, просили отдать им трупы.
Но власти отказали. Тогда чеченцы попытались унести их тайком,
но их поймали и посадили в тюрьму. Кто-то донес, чтоб у него
язык отвалился! Когда одних посадили, остальные родственники
заново отделали холм. Потом сюда каждый день зачастили люди
из ближних и дальних аулов. Мужики тоже приходили. А наши
женщины клали на холм цветы. Тогда власти сравняли холм и
вспахали эту площадь. А я, чтобы не затерялось это место, где
они лежат, притащил этот камень вот из того оврага и положил
сюда…

— Да поможет тебе Бог, добрый человек!

— Я-то свое прожил, барин. Я тоже был здесь, когда их вешали.
Все они были бедолагами. Были и старики, как я. Они ведь не
от хорошей жизни поднялись против властей. Когда чеченцы
восстали, я хотел было бежать в горы, чтобы примкнуть к ним
и погибнуть в борьбе, отомстить властям, которые загубили мою
жену и четверых детей. Потом все же остался. Что я мог бы
сделать? Ведь никогда в жизни не брал в руки ружье. Смелости
не хватило. Нужно ведь быть храбрым, чтобы как они подняться
и погибнуть. Если бы вы видели в тот день, как они умирали!

— Я тоже был здесь.

— Правда? Вы видели, как они приняли смерть? Молодые и старые,
не моргнув глазом. А самый старый из них умер, смеясь.
Говорили, что он генерала Чермоева окрестил матом. Эх, барин,
барин… — горько вздохнул старик, покачав головой.

— Что случилось?

— Мучаете вы нас. Жалости нет у вас. Мы же одинаковые люди,
одним богом созданные. Вы живете в роскоши, а народы стонут
от голода и нищеты. Что в Тамбове, что здесь — все одинаково.
Нет нигде правды и справедливости. Бога вы не боитесь? Сердца
у вас окаменели. Бог вас покарает.

Я промолчал.

— Знаете, что случилось, когда их хоронили? — спросил старик.
— Помните молодого человека, который встал на стул и говорил
речь?

— Дада Умаев.

— Да, да. На пальце у него оказалось золотое кольцо, подарок
возлюбленной. Такой обычай у чеченцев: девушка дарит
возлюбленному кольцо в знак верности. Два палача, когда
бросали его тело в яму, заметили это кольцо. Как ни тянули,
не смогли стянуть его. Палец-то опух. Тогда один из них
отрубил топором палец и снял его. Какова человеческая
жадность? Узнав об этом, власти сохранили за ними прежнее
обвинение и снова бросили обоих в тюрьму. Одни говорили, что
их убили, другие рассказывают, что отправили пожизненно на
каторгу.

Попросив у меня несколько сигарет, старик побрел к своему
стаду.

А я остался наедине со своими думами…

* * *

Да, горькая доля достается тем, кто борется за свободу во всех
странах света. Что сталось с сынами русского народа,
поднявшимися за свободу? Болотникова бросили под лед в
прорубь. Разину и Пугачеву сначала отрубили на лобном месте
конечности, а потом и головы. Радищева довели до самоубийства.
Пятерых декабристов повесили, остальных рассеяли по сибирским
каторгам и по Кавказу…

Все изумляются героической смерти тринадцати чеченцев. Они
пришли на эту площадь, тихо переговариваясь и пошучивая. Так
стояли они здесь, дожидаясь каждый своей очереди на виселицу.
А как Алибек дал надзирателю пинка! А яростный взгляд, который
он бросил на пестрые мундиры, стоявшие по одну сторону? А его
последний вздох над напевом народной героической песни? Речь
молодого Дады? Можно было подумать, что он произносит тост на
банкете. А гневные слова старого Уммы, брошенные в лицо
генералу Чермоеву, презрительная усмешка, запечатлевшаяся на
его лице в минуту смерти?

Что же питало их такой стойкостью, мужеством, силой? Эти
тринадцать не оставили за собой следов жестокости и
безнравственности. В тот день они имели право смело смотреть
в глаза любому человеку. Они поднялись за свободу народа, они
не лишили жизни ни одного мирного, невинного человека, никого
не оскорбили. Поднявшись за правое дело, они прошли этот
трудный путь, не запятнав себя, и с чистой совестью
становились под виселицы.

Если совесть чиста, то легко предстать перед опасностью, перед
смертью. Человек с чистой совестью всегда смел, он с
достоинством принимает смерть.

Теперь тринадцать лежат под этим камнем в земле. Симпатичный,
молодой Алибек, элегантный Дада, суровый Умма, рослый певец
Нурхаджи, худощавый Косум… Кажется, будто слышу я мягкий,
густой голос Нурхаджи, печальную, но смелую речь Дады, грозные
слова Уммы и прерванное завещание Косума…

Со временем исчезнет отсюда и этот камень.

Но неужели исчезнут эти тринадцать героев, не оставив на земле
даже могильного холма, чтобы люди могли почтить их память?

Этим тринадцати не первым выпал такой несчастный жребий.

Не осталось могил многих народных вождей: Булавина,
Болотникова, Разина, Пугачева и тысяч других сынов свободы,
которые боролись, как могли, как умели, боролись беззаветно
против несправедливости, за дружбу и равенство и пали
геройской смертью в этих горах, в бескрайних степях России,
на каторгах Сибири, в изгнании на чужбине…

1975-1979 гг.
Мескеты

  • http://facebook.com/profile.php?id=100000280180487 Ramzan Istamulov

    Арсахаджи Гериев,
    Лорс-хьаьж Гирий к1ант Тейвзанар!
    Как то странно получается,везде какая то путаница по отношению Лорс-хаджи Гиреева.
    То его нету в списке на фотоархиве или пишут что он из Махкеты то имя искажают до
    не узнаваемости.Наверняка если не были бы его правнуки то точно он стал бы мифом
    какая то мистика или что то такое которое мы должны забыть.